Глава 17

Данила

— Отстань! Я что, обязана перед тобой отчитываться? — огрызается Пелагея, когда я волоку её за собой к тачке. — отвали, никуда не поеду! Чего ты пристал?!

— Поговорить хочу. Сядешь сама или тебе помочь? — распахиваю дверцу джипа, девчонка бросает на меня полный злости взгляд, но, поколебавшись, всё же забирается на заднее сиденье.

Чёрт с ней, щас прокатимся подальше от церкви, чтобы Серёга со своими отповедями не встревал. Она нарочно с такой силой захлопывает дверь, что дребезжат стёкла. На меня её демонстративное проявление протеста не действует, и блондиночка с досадой отворачивается к окну. Выпрыгивать на ходу не станет, хоть и дурная, но здравый смысл имеет. По дороге молчим, она листает треки в плеере на мобиле, я поглядываю на неё в зеркальце.

Забавная ситуация. В натуре, на хрен я вожусь с этой малявкой. Что знаю о ней, кроме того, о чём она скупо рассказывает, да и тут не факт, что не врёт. Грызет какая-то мысль, уже не первый день, поймать её не могу. Что-то связанное со словами Пелагеи.

— Пить хочу. — заявляет она, выдернув из раздумий. — купи мне минералки.

Ага, щас… Свалить вздумала. Достаю из-под сиденья пластиковую бутылку, протягиваю ей. Она медлит, я торможу в каком-то дворе, где плотно друг к другу высотки, поблизости никого, вот тут и поболтаем. Боковые стёкла в тачке тонированные, с улицы не разберешь, кто в салоне.

Пересаживаюсь к девушке, она хмуро разглядывает свои колени. Чинно сидит, выпрямив спину, как прилежная ученица на уроке, мне становится смешно. Услышав мой сдавленный смех, косится на меня, и выхватывает «бонакву».

— Ты мне доверяешь? — задаю вопрос, ответ на который примерно знаю.

— А ты как считаешь? Если бы не доверяла, ни за что бы…

— Чё — ни за что? — подытоживаю, усмехнувшись, глядя, как прозрачные капли воды расплескиваются на её пальчики, когда она скручивает крышку. — давай, договаривай. Ни за что бы, не осталась в моей хате, не звала бы тебя спасать при попытке ограбления, или…?

Она краснеет, правильно поняв смысл моей недосказанной фразы про нашу неудавшуюся ночь. Прячет глаза, а мне хочется обнять её, прижать к себе. Снова почувствовать её тепло, коснуться пухлых губ, вдохнуть запах волос. Бля, Данька, помнится, кто-то пару часов назад воздвигал барьер между своими грешными мыслями и Пелагеей.

— Ну… В общем, да. — нехотя признает мою догадку она, быстро на меня глянув. — я туго схожусь с людьми. Ты не думай, что это из-за Дома кошмаров, я и в детстве была не очень общительным ребенком. Мама меня баловала, часто вдалбливала, мол, я самая умная и красивая, поэтому я начала воспринимать остальных сверстников как низших. Со мной не хотели дружить, считали выскочкой и зазнайкой. А потом родителей не стало, и я…

Пелагея жадно пьет, в глазах блестят слезы, и я, не выдержав, придвигаюсь ближе.

— Я… Понимаешь, я словно стала другим человеком. То есть, сама собой. — тихо говорит девчонка, закрутив пробку. — там меня ненавидели, потому что я никому не давала спуску. Только Танька со мной подружилась. У неё мать пьет, а отец ушел к другой женщине. Танькину маманю периодически ограничивают в правах, и Танюха возвращается в интернат. Она хорошая, я к ней привязалась. Сейчас её забрала мать, но думаю, ненадолго. Ей скоро восемнадцать, она хочет уехать из этой дыры и стать певицей.

Откровения неожиданные, но это и есть доказательство, что Пелагея мне верит. Не успев остановить порыв, притягиваю её к себе, она кладет мне на плечо голову.

— Владлен Рейхерд, мой крёстный, оказался мудаком, захапал всё наше состояние, отжал недвижимость. Мне реально некуда пойти, Даня. Я ошиблась, в мире еще есть нормальные люди, которым не всё равно, что будет с бездомной бродяжкой вроде меня. Отец Сергий мне помогает, хоть он жуткий зануда. И ты тоже… — шепчет она, водя ладошкой по моему колену, и совсем не догадываясь, чего мне стоит сохранять самообладание.

Зарываюсь рукой в её мягкие волосы на затылке, насмешливо спрашиваю:

— Чё, я тоже зануда?

Она улыбается, подняв лицо, и мы смотрим друг другу в глаза.

— Нет, ты еще хуже. Ты бандит. Хорошим девочкам надо держаться от таких, как ты, подальше. — назидательно, и вполне серьезно возражает она, неожиданно сплетая наши пальцы.

— Чего ж не держишься, если такая умная? — шепотом интересуюсь, ласково поглаживая её крохотную руку большим пальцем.

— Кто тебе сказал, что я хорошая… — фыркает Пелагея, вздохнув. — поцелуй меня.

Когда успевает податься ко мне, прохладным дыханием щекочет щеку. Смущенно покусывает нижнюю губу, обнажив ровные белые зубки, и проводит (неосознанно или нарочно?) по моему бедру пальчиками. Чёрт, о какой выдержке тут можно думать, это ж реально безумие. У меня учащается пульс, дышать могу только ртом, проклятое возбуждение захлестывает внезапно, сладкими волнами накатывает дрожь, ширинка каким-то чудом не лопается под напором члена.

Тянется ко мне сама, принуждая откинуться на спинку, места в тачке много, можно не только целоваться. Бля, пора заканчивать думать об этом, трахать блондиночку в машине я не стану. Не озабоченный юнец же. Она легонько трогает мои губы своими, нависая надо мной, мои руки, отказываясь подчиняться приказам разума, ползут по её спине вниз, к тугим ягодицам. Пелагея неловко взбирается ко мне на колени, прижимается тесно, выбивая из легких остатки воздуха.

Поцелуй какой-то дикий, ненасытный, мелкая чувственно посасывает мой язык, вздрагивая от моих прикосновений, её чуть слышный стон сводит с ума. Выгибается навстречу моим рукам, елозит у меня на бедрах, чувствую, как член болезненно тычется в штанах. Пелагея замирает, тоже ощутив под попкой его шевеление, и снова наклоняется к моему лицу. Горячие губы скользяще цепляют мочку уха, влажно исследуют шею, и сквозь дурман помутнения в висок мне упирается холодная сталь.

Девчонка, тяжело дыша, чуть отстраняется, несильно вдавливая дуло моей пушки мне в голову.

— Он настоящий? Из него можно убить?

Не могу решить, смеяться или задать этой мелкой взбучку. Крошка любит пошалить?

— Хочешь проверить? — накрываю её пальчики, сомкнутые вокруг рукояти, своими, медленно заставляя переместить оружие ниже, к своей груди. — давай, нажми на курок.

Она в замешательстве, не подозревая, что ствол на предохранителе. Моя безбашенная манера держаться её смущает, Пелагея ослабляет захват, и пистолет плюхается между нами. Засовываю его под сиденье, мягко спихиваю девчонку с колен. Самое время вернуться к нашим баранам, мать вашу!

— Так на хрена тебе пушка?

Пелагея

Блин, привязался же! Дернула меня нелегкая тогда заикнуться про пистолет. Прислушиваюсь к себе, мысленно задавая вопрос о доверии, но сердце молчит, значит, Даниле я начинаю доверять. Не соврала.

Кстати, он ведь бандит, что, если попросить его узнать, кто такой Ворон. Может быть, они даже знакомы. Но эту сумасшедшую идею приходится отмести. Это же риск, вдруг Ворон его друг или приятель, и до него донесётся, что я его разыскиваю. У меня пока нет оружия, да и, следует признать, убить человека я не смогу. Вот если бы чужими руками…

— Да не нужна мне твоя пушка. — раздраженно отмахиваюсь, усевшись рядом с ним.

Поцелуй взволновал, трудно привести мысли в порядок. Терять голову я не люблю, но функция здравого разума напрочь отключается, когда Даня поблизости. Славненько получается, влюбиться в бандита, для полного счастья в довесок к неприятностям только этого мне и не хватает.

Не хочу я него влюбляться. Между нами пропасть из множества предрассудков. Сколько ему, интересно, лет? Раза в полтора старше меня, не сопливый пацан, такие, как он, за малолетками вроде меня, не бегают.

— Короче, крошка, не имей мне мозги. — рука Данилы сдавливает моё лицо, принудив повернуться к нему. — давай по чесноку. Где твои родители?

— Погибли. — твердо говорю я, не отводя взгляд. — один урод убил их прямо при мне. Расстрелял обоих. А я… — оказывается, тяжело об этом вспоминать, больно до сих пор. — ладно, забудь, это неправда! Сирота я, не знала ни мать, ни отца. В Детдоме выросла. Но про Рейхерда не вру. Опекуном он моим был когда-то, мне по наследству дом достался после смерти отца. А это чмо захапало его себе.

Он скептически щурится. У него очень красивые глаза. Тёмно-синего цвета, как вечернее небо, смотреть в них хочется бесконечно. Блин, как легко ложь срывается, складно пою. Но пусть лучше Данила думает, что я лгунья, чем продолжает пытать, на фига мне пистолет.

— Ты ж сказала, что родителей никогда не видела. Откуда наследство?

Вот настырный!

— Совесть, видимо, у папеньки проснулась. — огрызаюсь, оттолкнув его руку.

— Фамилия как?

— Чего? — притворяюсь, будто не поняла.

Он закуривает, я вдыхаю горький дым, агрессивно пялясь в окно.

— Папашу твоего как звали?

— Трофимов. — спокойно отвечаю, назвав фамилию папиного друга, который реально умер еще раньше, а дочь его забрала тётка, Даня всё равно об этом не знает.

— Так ты у нас Пелагея Трофимова. — хмыкает он, стряхивая пепел в ладонь. — Ну, и на хрена тогда дом вскрывала, чё найти хотела? Если в курсе, что этот твой крёстный тебя вышвырнул на улицу.

— Документы и искала. Убедиться, что он не брешет. Допрос окончен? — язвительно спрашиваю, пихнув его коленкой. — покатаемся еще, или обратно поедем?

— Не дури, мелкая, живи у меня, сколько надо. — он тушит окурок, и пересаживается за руль, — сказал же, помогу тебе. Координаты мне дашь этого доброго дядьки Владлена, побеседуем с ним. Серёге позвони, чтоб не ждал, и погнали уже домой.

Домой… А где он теперь, мой дом? Я наклоняюсь к спинке его кресла, джип срывается с места.

— А ты с попом дружишь, что ли?

Данила бросает на меня через плечо странный взгляд, и я ошеломленно застываю:

— Брат он мой. Старший.

Офигеть… Колоритная семейка, родные братья поп и бандюган. Баба Нина что-то там говорила же про Сергея, мол, жизнь того потрепала. Может, тоже в криминале увяз, а потом решил грехи искупить? Гадать долго не пришлось, Даня вдруг глухо заговаривает:

— У нас с ним разница в возрасте большая, я с него пример брал в юности. Еще бы, крутой братан, любому морду набьет, вся округа его боится. Тачку он себе купил в восемнадцать, отжали с пацанами у какого-то коммерса бабки, типа, дань, чтобы торговал спокойно. И понеслось… Дома не ночевал, наркотой увлекся. Чуть в тюрягу не загремел, батя спас, откупился от закона. И после этого, как отрезало, Серёга в богословскую академию поступил, в веру ударился. С предкам разругался в пух и прах, лет пять не общались, пока мать не заболела… Вот так-то, Пелагея. Правильную ты мысль подала, тебе лучше за Серёгу держаться, а я ни хрена на роль спасителя не тяну.

— Лучше для кого? Для твоей совести? — ехидно возражаю, обхватив его за грудь.

— Для твоей невинности. — усмехается он. — звони ему, пока он тебя не хватился. Мне своих напрягов хватает, не хочу еще его нудные нотации слушать.

— А что, он тебя ругал из-за меня? — не отстаю я, улыбаясь.

— Говорю ж, честь твою бережет.

— Я сама решу, нужна она мне или нет. — отрезаю, но телефон у него всё же беру, и принимаюсь искать в списке контактов Сергея. — ладно, ты прав. Они ж там с матушкой, небось, всех скоро на уши поставят. А виноватым окажешься ты.

— Я-то меньше всего нуждаюсь в твоей защите, бля. Ну, чё, Пелагея, в одно место щас зарулим, потом домой. Завтра ж Новый Год. — таинственно роняет Данила, и я подношу мобильный к уху, дожидаясь ответа.

Девочки, те, кто регулярно пишет комментарии, не скупится на лайки книге, огромное вам спасибо! Я не устаю повторять, что вы мое самое сильное вдохновение!