Глава 25

Пелагея

Батюшка неслышно входит в отведенную мне временно комнатушку, тихонько прикрывает дверь. Не знаю, как я решилась на это безумие — излить ему душу, но держать в себе желчь, больше нет сил. Говорят, после исповеди становится легче, а поп обязан хранить тайны в секрете, это немного успокаивает. Конечно, он будет меня сейчас воспитывать, опять заведёт свою излюбленную песню про веру в Бога, про прощение ближнего и прочее. Я просто хочу поделиться с ним своими переживаниями, сбросить хотя бы часть груза, который давит всё сильнее.

Всё время, пока я сбивчиво выкладываю свою историю, уставившись в пол, Сергий молчит, ни разу ни о чём не спросив. Рассказывать о том страшном дне тяжело, я подолгу подбираю слова, но уверена, что он уже понял, в чём моя проблема. Задернутое шторой окно не пропускает вечернего света, уютно горит приглушенным мерцанием лампа на столе.

Я сижу на кровати, сцепив до боли руки, и поднимаю взгляд. На бородатом лице попа застывает легкое недоверие, когда речь заходит о Палаче, и я тороплюсь закончить путаный рассказ:

— Видела я их. То есть, со спины видела, трое их было. — голос предательски дрожит, — тот ублюдок, который моих родителей убил, хотел и меня тоже…

Делаю красноречивый жест, изображая пальцами выстрел.

— В общем, он бы и меня нашпиговал свинцом, я же опасный свидетель была. А не грохнул.

— Пожалел ребенка? — впервые за несколько минут молчания спрашивает батюшка.

— Этот бы не пожалел. — зло усмехаюсь. — остановили его. Палач остановил, понимаете? Я его не рассмотрел толком, напугана была очень, да и не поворачивался он лицом. В памяти какая-то заноза сидит, а что именно, не могу вспомнить. Врезалась какая-то деталь, а что? Что?! Слышала только, как дружки его называли. Кличка у него Ворон.

Сергий вдруг меняется в лице, беспокойно ерзает на стуле, зачем-то тщательно разглаживает рясу. Я вскакиваю, и встаю у окна, зябко обхватив руками плечи.

— То ли часы на Вороне были приметные, то ли еще что-то… — продолжаю, настойчиво вызывая в воображении тот день, но сознание упрямо блокирует нужную информацию, словно защитным слоем покрывает. — не помню… Меня сразу почти в Дом кошмаров забрали, потом Владлен бросил, крёстный это мой. Следующий день я ревела, забившись в угол, ни с кем не разговаривала и не ела даже. Поклялась же найти Палача, отомстить ему, растерзать. А теперь… Кроме клички его не знаю ничего.

— Отпусти мысли о мести, дитя. — глухо произносит поп, глядя в одну точку, — Бог за всё накажет, всем воздаст по заслугам, когда час пробьет. Будешь отравлять душу грешными помыслами, сама погибнешь.

Что-то не нравится мне его вид. Белый, как бумага, сидит, в глазах блеск лихорадочный, и руки дрожат. Впечатлил, что ли, мой рассказ? Так ведь нисколько не вру, правда всегда горше яда.

— А Вы заставьте меня забыть. — наклонившись к нему, шепчу яростно, — Вы же в Бога верите, так пусть он сделает так, чтобы меня не мучили грешные мысли-то! За что моих маму и папу вот так…? В чём они виноваты перед Вашим Богом?!

— Послушай, — оживает, наконец, Сергий, сжимая мои похолодевшие руки, — послушай, девочка. Уехать тебе надо. Пожить в покое, в тихом месте, где ничто не будет напоминать о мести. Забудь о Палаче, не сумеешь ты привести в исполнение свой план. Это только в мыслях легко убить человека, а хоть и за правое дело, но в жизни всё куда сложнее. Сердце свое береги, не очерняй грехами. Если последуешь моему совету, со временем поймёшь, что я спас тебя. Спас от себя самой, девочка. Нет хуже врага, чем мы сами. Уезжай, Пелагеюшка. Есть у меня знакомый в деревушке, приютит он тебя. Поживешь на природе, успокоишься. Не даешь ты старым ранам зарубцеваться. А в деревне покойно, хорошо там, понимаешь? Очистишься ты там.

Я в удивлении взираю на него, с трудом удержавшись, чтобы не покрутить пальцем у виска. Какая, на фиг, деревня, какой покой? Я что, совсем буйная? Такое ощущение, что мы стали говорить на разных языках. Да и как я уеду, здесь же единственный близкий мне человек, Данила. Вот если бы с ним… С ним я хоть на край земли.

Не могу я без него. Сколько раз эту глупую фразу слышала, смеялась, думала, как можно чувствовать себя пустой оболочкой без кого-то, а вот теперь знаю… Бандитами не рождаются, это жизнь поганая толкает в пропасть. Плевать мне, что у него руки в крови, убивал, значит, своё отстаивал. Сама-то я когда святой была.

— Пойду я. Спасибо, что выслушали. — сердито кошусь на попа, он обреченно смотрит мне в глаза, и я, помедлив, улыбаюсь. — странный Вы, отец Сергий. Ведь тоже когда-то грешили, мне Даня говорил… Что, вот так резко изменились, обрели какой-то смысл, скажите? Что побудило Вас уйти от мирских искушений и рясу нацепить?

На правдивый ответ не рассчитываю, Сергий сникает, и мне даже жаль его. По сути, молодой мужик, симпатичный, добрый. Неправильное в этом что-то, не понятное для меня, как здоровый мужчина, который в юности куролесил и брал от жизни всё, вдруг стал верующим и отказался от всего, что имел, чтобы вбивать в людей эту проклятую веру.

Но, вместо пояснения на свои бестактные вопросы я слышу то, от чего сердце ускоряет бег:

— Погубит он тебя, девочка. Не тем путём ты идешь. Не тем! О мести думаешь, травишь душу, и вокруг себя ничего не замечаешь. Любишь моего брата?

Хм, а батюшки вообще вправе такое спрашивать? Но юлить отчего-то не хочется, я киваю, тихо выдавив:

— Люблю, наверное… Я ж не знаю, какая она, любовь. Может, Вы объясните?

У меня орет телефон, на дисплее самое любимое имя, Сергий тоже видит, кто звонит. Покачав головой, он идет к двери, там замирает, и кладет пальцы на косяк:

— Любви не ищут объяснения, Пелагея, её чувствуют. Надумаешь в деревню ехать, приходи, помогу, чем в моих силах будет.

Я торопливо надеваю куртку.

— Остаться не прошу. — он сторонится, я вздыхаю, тяжеловато мне с ним рядом находиться, кажется, будто он внутрь меня заглядывает, а еще дурацкое чувство вины гложет постоянно, — разберись в себе, а здесь тебе всегда рады.

— Вы за меня беспокоитесь, отец Сергий, или за Данилу? — напоследок интересуюсь, но он лишь вздыхает, и у меня ощущение, что поп чего-то скрывает.

Так и не дождавшись ответа, я ухожу, испытывая необъяснимую тоску…

***

— Ну, и братец у тебя! — фыркаю я, прильнув к Даниле. — он всегда был таким занудой?

Обнимает, мне холодно, на улице, наверное, все минус сорок. Город окутан копотью, кругом белым — бело, люди торопятся запрыгнуть в маршрутки и троллейбусы, возле магазина бабка в полушубке бойко торгует пирожками.

— Чё, опять воспитывал? — усмехается Даня, пятясь к машине, и увлекая меня за собой.

В джипе впервые не играет музыка, оно и понятно, несколько дней назад похороны были. Данила не хочет, чтобы я затрагивала эту тему насчет его матери, и я молчу об этом. Он упирается поясницей в бампер, я наваливаюсь на него, так не хочется, чтобы разжимал руки.

— Я уже привыкла. — задумчиво говорю, уткнувшись подбородком в мех его куртки. — если честно, я побаиваюсь Серёжу. Он как будто знает что-то такое, чего даже не знаю я о себе.

— О чём базарили-то? — хмурится Данька, лаская моё лицо взглядом.

Пожимаю плечами. Однажды я ему ведь сказала правду о том, что моих родителей убили, но он не поверил. Когда-нибудь между нами всё прояснится, а сейчас у меня нет желания изливать душу. Игриво тянусь к нему за поцелуем, он улыбается, уклоняясь, и я нарочито сердито шлепаю его по спине.

Дурачимся недолго, потом целуемся, и мне становится тепло. Рядом с ним всегда тепло, проблемы не тревожат, в голову лезут всякие идиотские глупости. Закрыв глаза, я порывисто обхватываю любимого за шею, Невыносимо щиплет под веками, не хватало еще разреветься. Данька, почувствовав что-то неладное, принуждает поднять голову, я поспешно моргаю, смахивая слезы.

— Ты чё, мелкая? Рыдать собралась?

Какой он красивый, мне никогда не надоедает смотреть на него. Касаюсь кончиками пальцев колючих щек, россыпи родинок на подбородке, и нежно захватываю губами его сладкие губы. Между поцелуями сдавленно шепчу, не в силах больше молчать о главном:

— Я тебя люблю. Слышишь ты, люблю. — снова прячу пылающее лицо у него на плече, и крепче прижимаюсь к нему. — так ведь не бывает, да? Мы друг о друге ни фига не знаем. А мне всё равно, какой ты. Ты мне очень нужен, Данила.

— Бывает и не такое. Жизнь это, в натуре, тот еще триллер. И ты нужна мне. — хрипло произносит он, я резко выпрямляюсь, сердце разрывает грудь, — чё, еще не поняла этого, дурочка?

— Скажи. — счастливо смеясь, и утирая жгучие слезы радости, требую я, шлепая его по плечам.

— Так сказал же. — дразнит он, с усмешкой отклоняясь назад от моих ударов.

— Нет, скажи, что любишь меня. — задыхаюсь от нахлынувших эмоций, чудится, что еще чуть-чуть такого адреналина, и я рассыплюсь, не выдержу просто.

Он склоняется ко мне, срывает быстрый поцелуй, и рывком привлекает к себе.

— Люблю я тебя, крошка. Сам не пойму, как эта хрень со мной случилась.

Я молчу, слова подыскать вообще нереально. Вот что значит, испытать самое полное счастье, вот он, весь спектр чувств, аж дышать больно. Данила распахивает дверцу «хаммера», и впихивает меня в салон. Я жадно наблюдаю за ним, он садится за руль, и мы, не сговариваясь, опять тянемся друг к другу. Нетерпеливо встречаемся губами, у меня кружится голова.

Брякает смс-ка на чей-то телефон, и я неохотно отстраняюсь. Даня выуживает свой мобильный, я из вредности тоже смотрю на экран. Это от Лёхи, всего несколько банальных слов «В клуб подрули. Насчет Н.»

— Так и думала, — ехидно бросаю, демонстративно уставившись в боковое окно. — у тебя вечно бесконечные напряги и терки. А я в твоем графике разборок есть?

Его рука ложится на спинку моего кресла, затем перемещается на шею, и Данила заставляет меня взглянуть ему в глаза.

— Запомни раз и навсегда, дурёха, ты для меня теперь на первом месте. Ну, чё, погнали? В гости хоть позовешь?

— Куда? — тупо спрашиваю я.

Он заводит двигатель, насмешливо говорит, разворачивая джип:

— В гости. К себе. В бардачке ключи от хаты, щас заедем за жратвой, готовить-то хоть умеешь? А то я с утра ни хрена не ел.

Данила

— Эй! Проваливай! — возмущается девочка, когда я нагло вхожу в ванную.

Усмехаясь, стаскиваю футболку, ловлю смеющийся взгляд Пелагеи, бросаю на пол остальные шмотки. По-хорошему бы, смотаться в клуб, Лёха чё-т нарыл про Нагаева, но я оттягиваю время. Хочется побыть с малышкой, будто невидимыми ремнями связала, не отпускает от себя.

Она сидит в голубой фарфоровой ванне, мокрые сосульки волос липнут к голым плечам, белая шапка пены скрывает грудь. Залезаю к ней, шутливо брызгаю водой. Она заливисто хохочет, топча моё сердце, разбивая вдребезги остатки самообладания. Блондиночка медленно приподнимается, держась за бортики, усаживается ко мне ближе, прижимается спиной. Мои руки накрывают упругие холмики, пальцы ласкают вишневые соски.

— М-м… — эротично стонет крошка, бесстыдно разведя ноги шире, чтобы я нахально поглаживал её горячее интимное местечко. — еще…

Кладет ладошку поверх моей руки, направляет, сама толком не зная, где эрогенные зоны. Безошибочно нахожу точку «g» в узком девичьем лазе, чуть надавливаю подушечкой пальца, целуя любимую в шею. Она выгибается, ошеломленно вздрагивает, я самодовольно улыбаюсь.

— Т-с-с… — успокаиваю в ушко, лизнув раковинку. — расслабься… Щас словишь кайф, моя сладкая.

Слегка усиливаю напор, чувствуя, как подрагивает моя девочка, легонько прикусываю её острую лопатку. Она тяжело дышит, пытается нащупать позади себя мой член. Находит, дразнит поглаживаниями, он послушно твердеет, а ей всё мало. Скользит ноготками по всей длине, неумелые ласки вызывают у меня дрожь по телу.

— Нравится? — с придыханием спрашивает она, смелее начиная двигать ладошкой, а бедрами подается навстречу моей руке.

— Чё нравится, маленькая? — насмешливо уточняю, сильнее вбивая палец в её плоть. — делать это с тобой? Или то, чё ты вытворяешь?

Пелагея сдавленно что-то бормочет, откидывается на мою грудь, напрягается, как струна под натиском лука. Резко наклоняется вперед, не позволяя мне довести её до сквирта, и ловко перебирается ко мне на колени. Вода с тихим плеском заливает пол, хлопья пены кляксами на нас обоих. Девчонка затуманенными глазами смотрит на меня, и неспешно опускается на стержень. Теперь моя очередь хрипло застонать.

Исчезает всё за пределами ванной. Смолкает музыка в холле, здесь только смешавшееся шумное дыхание, неистовые поцелуи и запах секса. Меня уносит, мысли путаются. Обхватив Пелагею за спину, грубовато целую её там, куда могу дотянуться губами. На розовой коже краснеют следы моих засосов, и это сводит с ума.

Охренительно соблазнительное зрелище. Обнаженная крошка с клеймами моей страсти.

В момент оргазма девочка впивается зубами в моё плечо, откидывает назад голову, и протяжно стонет. Еще чуть-чуть, последние, мощные толчки внутри вязкого, липкого лона, по вискам струится пот, Пелагея судорожно сжимает мышцы вокруг члена, и я тоже кончаю, но выскользнуть из неё до того, как меня захлестывает разрядка, она не дает.

Секунд десять нежно целуемся, и она со вздохом отстраняется.

— Блин… Мы же не предохранялись. — спохватывается, покусывая припухшую губу.

— Поздно рвать на себе волосы, крошка. — по чесноку, я и сам об этом щас подумал.

Само собой, если девчонка залетит, я её не брошу. Просто пока вообще не знаю, готов ли стать отцом снова. После смерти дочки долго пришлось собирать себя по осколкам. Кое-как вынырнул из пучины боли и отчаяния. К детям-то, в общем, я отношусь ровно, никакой особой любви или умиления к ним не испытываю. Своё чадо это уже из другой оперы.

— Да не парься ты. Ничё ж страшного.

— Я и не парюсь. — деловито отзывается она, собирая волосы в пучок. — пошли, поедим. Ты же голодный.

— С тобой и про голод забыл даже. — привлекаю её к себе, она сама ловит мои губы, шаловливо проводит язычком по подбородку.

— Как же здорово с тобой, Даня. — признается, ласково поглаживая мою колючую щеку. — обещай, что не будешь ничего от меня скрывать. Рассказывать будешь обо всём. Я ведь не смогу так… Когда каждый за себя. Ты мне очень нужен.

— Обещаю. — жжет внутри, бля, чё ж она со мной делает… — я всегда буду с тобой честным. Веришь мне?

Пелагея кивает, вдруг подносит мою руку ко рту и неистово прижимается губами. Бежит кончиками пальчиков вдоль по ладони, переворачивает, касается запястья с набитым тату, и замирает. Долго разглядывает единорога, вообще сделал я татуировку по молодости, значение больно зацепило. Единорог это сила, чистота, мужество, оберег… Девчонка, пряча взгляд, быстро выбирается из ванны, надевает мою мятую футболку.

Чёрт, мне нравится видеть её в своих шмотках. На душе сразу теплеет, она такая милая сейчас, беззащитная, родная. Бля, как я жил без неё все эти годы? Ради чего? Бесконечные разборки, мордобой, стрелки, напряги… Грязь и рутина по ту сторону закона, а по сути, у меня ж до встречи с ней не было ни хрена, в чём был смысл моей жизни.

Девочка обнажила во мне какие-то глубоко спрятанные чувства. Учит радоваться простым вещам, рядом с ней я чувствую себя живым. Не безжалостным убийцей и подонком, которого боятся в городе, а просто человеком.

Заметив её нервозность, хочу спросить, в чём дело, но в кармане джинсов дребезжит мобильник. Это Леший, требует, чтобы я «оторвал свой зад и зарулил к нему для серьезного базара».

— Слышишь, Ворон? — сопит в динамик Лёха, пока я, прыгая на одной ноге, натягиваю боксеры. — давай сюда, ты чё, смс-ку не читал, блять?!

— У тебя геморрой, что ли, разыгрался, Лёх? — раздраженно бросаю, стараясь не утопить смартфон в ванне. — ты чё такой нервный? Стряслось чего?

— Не телефонный разговор. — отрубает он.

Ладно, как говорится, война войной, а жратва по расписанию. На голодный желудок особо не повоюешь, а у меня уже кишки в восьмерку скручиваются. Когда я вхожу в кухню, там никого нет. Недоуменно озираюсь, ни сваренного кофе, ни других признаков ужина. Вспомнив о странной реакции Пелагеи на мою татушку, я взбегаю наверх. Мать вашу, да чё случилось-то?

Её мобила отключена. Злясь на себя за то, что не вырубил свою, я хватаю куртку, влезаю в ботинки, и торопливо шагаю к воротам. Тачка на месте, слабая надежда застать девочку там, тоже рушится, едва распахиваю дверцу. Улица пустынна.