Глава 4

Данила

Просыпаюсь я обычно рано, это выработанная за много лет привычка обострилась после смерти жены и дочери. Первое время, примерно полгода, спать мог только благодаря лошадиной дозе снотворного или, просто напившись вдрызг, и думать об этом до си х пор страшно. Тогда, пять лет назад, во мне жил совершенно незнакомый двойник, и это он что-то делал, принимал решения, управлял моим сознанием, а я зачастую не мог потом вспомнить прошедший день.

У меня были друзья, которые не бросили в том жутком алкогольном образе жизни, куда я погружался, чтобы забыться, вытаскивали из липких кошмаров беспредела и всегда спасали от навязчивой идеи пустить себе пулю в висок. Серёга не пытался уговорить меня последовать его примеру и искать утешения в вере, за что я стал уважать его еще больше. Смысл существования, заключенный в двух обожаемых девчонках, неожиданно проявился в другом — призвав всю силу воли, я вынырнул из пучины собственного горя, словно взглянув на мир глазами вновь родившегося человека.

Ошибки прошлого уже не исправить, а месть убийце лишь снова разбередила старые раны на сердце. Никакого удовлетворения при виде мертвого Очирова и его бабы я не испытал. Было горькое разочарование, объяснения которому я так и не нашел, и отвращение к самому себе. Но всё это лирика…

Звонок застает меня на пути в ванную. Пустующий особняк гулко ловит мои шаги, телефон дребезжит на краю кухонного стола. Успеваю подхватить его за секунду до падения на пол, и смотрю на дисплей. Это Серёга, мои брови удивленно ползут вверх. С тех пор, как брательник подался в монахи, он перестал звонить всем знакомым и родным, пару лет мы даже не поддерживали общение, пока мне не осточертело выслушивать нравоучения отца и видеть несчастную мать. В тот день я приехал в церковь впервые за свои двадцать восемь лет, почти уверенный, что брат снимет рясу, сядет со мной в тачку, и скажет что-то вроде:

«— Всё, Даня, отмучился, отмолил грехи, можно и назад в человеческий мир.»

Но всё вышло с точностью наоборот. Разговор получился напряженный, Серёгу я вообще не узнал, не из-за того, что он отрастил бороду, а вместо короткого ежика на голове стал носить длинные патлы, собирая их в кулек. Изменился он сам, исчезла кривая усмешка, веселый блеск в глазах сменился грустью, а говорил он теперь тихо и какими-то мудреными истинами, через каждое слово, смиренно или назидательно упоминая Бога. У меня аж челюсть свело, а натуре…

Наведываться в храм я начал в выходные, стена отчуждения между нами не рухнула, но заметно пошатнулась. Отец Сергий, как все почтительно называли моего братца — бывшего наркомана и отморозка, наотрез отказывался ехать к родителям, и просил не говорить им, что он вернулся в родной город, и стал настоятелем. Короче, с мертвой точки мы сдвинулись только вчера, когда он узнал о болезни матери…

— Здравствуй, Данила. — мягко произнес Серёга, услышав моё невозмутимое «здарова». — когда тебе удобно за мной заехать? Ты не забыл, что мы собирались навестить маму?

— Помню я. — бурчу в ответ, толкнув дверь в ванную, и бросаю снятый боксерский халат на стиральную машинку. — слушай, у меня еще дело есть с утра. Ты сам как, можешь подрулить в центр, оттуда я тебя заберу.

— Не хочу отвлекать тебя от важных дел. — нажав интонациями на последнее слово, сухо возражает он, — адрес у меня есть, встретимся в больнице.

В динамике щелчок, и тишина. Ну, и флаг в руки, с раздражением думаю я, глядя на льющуюся в ванну воду. Спасибо братцу — праведнику, хоть нотации читать не удосужился, а то б завел свою нудятину про грехи, в которых я по горло застрял. Неожиданно вспоминаю о ключах девчонки, кошусь на мобильник, оставленный на полке с банными принадлежностями. Не, брякать опять Серёге не буду, хрен он мне чего скажет о блондиночке, проще зарулить самому, может, застану её там…

Пелагея

Баба Нина так суетится вокруг меня, что я испытываю неловкость. За годы в Доме кошмаров отвыкла от искренней заботы, уяснила одно правило — рассчитывать только на себя. Пять лет никто не хлопотал надо мной, не относился по-доброму, разве что Кузя. Но та просто жалела несчастных сироток, а эта старушка жалости не выказывает, не скулит, слушая мои откровения о жизни в интернате, смотрит пытливо, будто не верит. Да и кто бы поверил, что люди, обязанные воспитывать таких, как я, лишившихся дома и родительской любви, жестоко наказывали за малейшую провинность, запирали нас в чулане на сутки без еды и воды, или закрывали глаза, когда толпой колошматили старшие ребята…

— Ты ешь, милая, ешь. — приговаривает матушка Нина, подперев морщинистой рукой подбородок, и глядит ярко-зелеными глазами, как я уплетаю за обе щеки яблочный пирог, — всё, что ни делается, к лучшему. Не держи зла на тех, кто причинил тебе боль. Бог всё видит, каждому воздает по заслугам.

— Не верю я в Него. — с набитым ртом возражаю, шумно отхлебывая горячий, вкусный час с молоком. — вот если Он есть, почему ничего не сделал, когда над детдомовцами издевались воспитатели? Почему не дал по башке твари директрисе, когда она Мишку — дворника вышвырнула на мороз? Безобидный ведь был мужичок. Почему, баб Нин, Ваш Бог допускает, чтобы страдали невинные дети, а мрази, которые их мучают, жировали и жили в свое удовольствие?

Она вздыхает, уголками губ тихо улыбаясь.

— Наша сила, милая, в том, во что мы верим, а что считаем выдумкой. — кивает куда-то в сторону, я машинально слежу за движением её головы, и вижу батюшку, идущего по коридору. — Серёжа тоже не сразу пришел к вере. Потрепала его жизнь. Уроки суровые дала. Не сломался, выкарабкался. Неужто теперь, глядя на него, скажешь, что когда-то это был несчастный, опустившийся на самое дно, человек?

Пожимаю плечами, упрямо дожевывая кусок лакомства.

— А чего с ним было-то? — понизив голос, чтобы не услышал Сергий, интересуюсь.

— Негоже обсуждать людей за спиной. — назидательно обрывает Нина, и принимается убирать со стола. — ежели хочешь, сама у него спроси. Скуп он на эмоции, не любит говорить о прошлом. Но в лоб не ударит.

На её тонких губах лукавая улыбка, и я снова фыркаю. Лезть к попу с расспросами не стану, чего доброго, опять заведет свою песню про библейские учения. Хватит с меня церковных баек, пора заняться своими проблемами. Батюшка подходит бесшумно, кладет ладонь мне на плечо, и я вскидываю голову.

— Я ненадолго отлучусь. Навестить нужно близкого мне человека. Ты, вот что, Пелагея, дождись моего возвращения, не убегай. Попробую помочь тебе. Есть знакомый один, проконсультирует тебя, что делать.

Я киваю с неохотой, торчать в храме еще фиг знает, сколько времени, в мои планы не вписывалось, но не спорить же с ним. Вот выберу момент и смоюсь отсюда. Какие у попа могут быть знакомые, шарящие в дебрях закона, небось, для убедительности приврал. Сергий быстро чертит в воздухе надо мной крест, и, отдав какое-то распоряжение матушке Нине, уходит. Старушка строго смотрит на меня, словно читает мысли, и я поспешно отворачиваюсь, с повышенным аппетитом приканчивая чай.

Спустя минуты три в окно замечаю знакомый черный джип, сердце бухает в пятки. Привстав на стуле, и вцепившись пальцами в столешницу, напряженно наблюдаю за Данилой, торопливо шагающим по двору. Блин, чего зачастил?! Зачем к кельям идет, батюшка же обычно в церкви сидит. Губы Нины становятся похожими на полоски, и перед тем, как их поджать, она невнятно шепчет что-то вроде «пригнала же нечистая сила»…

— Ступай-ка, Пелагея, в комнату. — как ни в чем не бывало, велит мне, — поищи там мою корзинку с шитьем. Нечего маяться скукой, штопать умеешь?

— И крестиком вышивать могу. — язвительно роняю ложь, но перечить матушке не хочу, понимая, почему ей вдруг приспичило меня отослать.

Честно говоря, сталкиваться с Данилой и я желанием не горю. Странные он во мне вызывает чувства, непонятные, пугающие. Не пойму пока, отчего в груди теплым сиропом растекается сердце, когда тот бандит поблизости, страшно смотреть в его бесовские, темные глаза. Вот и сейчас дыхание учащается, и сладкая нега между бедер течет. Хлопает дверь, я опрометью бросаюсь вон из кухни, но не успеваю юркнуть направо, к жилым комнатушкам.

Он делает шаг навстречу, преградив проход, и упирает ладонь в стену, насмешливо улыбаясь при виде меня, сердито сложившей руки на груди.

— Чего тебе? — недружелюбно спрашиваю, поняв, что улизнуть уже не получится.

— Плохая девочка. Тебя не учила мама, что сначала нужно сказать привет?

— Здрасте. — издевательски говорю, зачем-то его рассматривая.

Красивый, гад. Выше меня намного, плечи широкие, мужественное лицо с ухоженной щетиной, на Сергия похож. Только волосы темнее, не рыжие, а медные, коротко стриженные, загорелая шея с родинками, глаза обалденные, синие. Лет тридцать ему, когда-то, в детстве, люди в этом возрасте казались мне безнадежно старыми, смешно вспомнить. У этого ни седины, ни морщин, и вообще, крепкий он, наверное, спортом занимается, на старика никак не тянет.

— Теперь-то скажешь, как тебя звать?

И голос у него приятный, без хрипотцы, которая сводит с ума всех моих подруг в интернате, чистый такой, густой, как мёд.

— Пелагея я. — гордо выпаливаю, почти уверенная, что не поверит.

Кто ж в наше время дочь так называет. Да мне плевать, пусть даже усомнится, с какого перепугу я буду его переубеждать.

— Пе-ла-гея. — по слогам повторяет Данила, пробуя имя на вкус, и криво улыбается, продолжая сканировать меня взглядом. — чёткое имечко. Респект предкам.

— Ладно, передам, когда увижу их. — зло фыркаю я, прислонившись спиной к стене.

— В бегах, что ли?

— Тебе что за дело?

Что-то достает из кармана пальто, на меня веет одуряющим запахом парфюма. Стараясь не выдать себя, вдыхаю поглубже, классный аромат, помню, папенька тоже любил дорогие одеколоны. Но марку почему-то не узнаю, папа пользовался неизменными «Clive Christian», стоят они бешеных денег для простых смертных, триста с лишним баксов за флакон. У этого красавчика точно не Клайв, но и не дешевая фигня вроде той, которой щедро обливался Титов из органов опеки. Меня аж воротило от этой вони.

Перед носом маячат те самые ключи, утерянные мной вчера. Челюсть моя едва не отвисает, но я беру себя в руки. Что тут гадать, ключи потеряла в джипе, а Данила их подобрал.

— Твои? — пристально смотрит мне в глаза, качнув связку пальцем.

Киваю, пытаюсь выхватить, а он проворно поднимает их выше, чтобы не дотянулась.

— Позволь поинтересоваться, откуда они у тебя. Не находишь, странным, что девочка — нищенка таскает с собой ключики от элитной хаты?

Я холодею. То, каким тоном он это произнес, наводит на недобрые мысли. Уж не решил ли он, что я сперла ключи и собираюсь обнести чей-то особняк. Бояться мне, по сути, уже есть чего, дом, если Рейхерд не врёт, принадлежит ему, а перспектива очутиться в ментовке с подозрением в планирующемся ограблении меня не прельщает. Мало мне своих забот!

— Чё молчишь, милашка? — наклоняется ближе Данила, двумя пальцами берет за подбородок. — колись давай, где ключики взяла?

Чего мне стоит не отвести взгляд. Дыхание сбивается, чувствую, как начинаю краснеть. Ощущения незнакомые, волнующие, и это злит еще сильнее. Как сказала бы моя закадычная подружка Танька, девочка созрела. Ни на кого ведь из парней так не реагировала, а вот рядом с этим сердце, как глупая птичка в силках, трепещет.

— Отдай. — сипло шепчу, замерев на месте, — это мои ключи. Я их не воровала!

— Да ладно? — недоверчиво щурится он, легонько ведет подушечкой указательного пальца по моему горлу, вызывая наплыв мурашек по коже. — еще скажи, что у тебя папаша богатый, а ты по улицам шляешься в рванье, потому что это такое развлечение.

Сглатываю ком, резко подаюсь в сторону, чтобы хоть немного отдышаться. Уж больно близко он стоит, и руки распускает, а я никому не разрешала себя трогать. Самые смелые мальчишки в Доме кошмаров не раз зажимали в укромных уголках, под юбку лезли да слюнявыми губами тыкались в лицо, так потом у одного вывихнута рука оказалась, а другой с прокушенной щекой щеголял. Марату вообще нос сломала, пусть долго помнит меня.

— Нет у меня отца. И матери нет… — неожиданно срывается признание, прежде, чем прикусываю язык.

Не хочу давить на жалость, а как еще расценить то, что ляпнула?! Хмуро гляжу мимо Данилы, его палец перестает ползти по ключице, и мужчина заглядывает мне в лицо.

— Сирота, что ли? — из голоса исчезают насмешливые нотки, и я невольно ловлю его взгляд.

— А если и так, тебе не всё равно? — отрезаю, и нагло улыбаюсь. — не вернёшь ключи, пожалуюсь батюшке. Видела я, как вы трепались с Сергием. Уж не знаю, что у вас за темные делишки, мне пофиг. Ты точно таскаешься сюда не грехи замаливать!

— Точно. — поддразнивает он, подкинув ключи вверх, и снова подносит к моим глазам. — значит, говоришь, честная гражданка, в грязных делах не замечена, а этот прикид — писк последней моды?

Смущаюсь, когда он, отступив на шаг, с повышенным вниманием меня оглядывает. Становится вдруг неловко за свои старые ботинки с оборванными шнурками, вытертые до серости, застиранные раз на двести джинсы и ненавистную спортивную кофту, на которой вечно заедет молния. Несколько зубчиков на замке выломано, в прорехи виднеется черная майка.

— А ты, типа, в моде шаришь? — тихо огрызаюсь, устав с ним препираться.

Настроение улетучивается, как несчастная снежинка на теплой ладони, хочется исчезнуть, остаться наедине с собой. Предательски щиплет под веками, и я до изнеможения закусываю губу. Разревись еще перед этим красавчиком, Пелагея, вот будет потеха. Достойный венец всех проблем.

— Эй, ну, ты чё? Сопли разводить собралась? — теплеет голос Данилы, и я зажмуриваюсь, отчаянно борясь с подступающими слезами. — держи свои ключи. Не реви только, не выношу я этого.

Ну, вот, лучше бы продолжал насмехаться. Удержать жгучий поток больше не в силах, по щекам бегут горячие ручейки, и я всхлипываю.

— Не нужны они мне. Этот урод там замки сменил. Не пустит он меня, я для него как назойливая собачонка. Ненавижу! — с натугой выдыхаю, швырнув связку на пол, и сползаю на корточки, уронив лицо в ладошки.

Данила, опешив, молча смотрит на меня, и неожиданно предлагает, заставив вскинуть голову:

— Слышь, Пелагея, чё ты из мухи слона лепишь. Кто там тебя обидел, поехали, разрулю я твои напряги.