Глава 5

Данила

По хорошему, мне б сейчас заняться своими проблемами, в полдень стрелка с быками Нагаева назначена, наматывать километры в компании блондиночки не время. Но сказанного не воротишь, слово всегда держу, раз уж пообещал помочь, поздно плясать канкан. Девчонка доверия пока не внушает, недоговаривает чего-то, колючки сразу выпускает, это наводит на определенные размышления.

То, что она не любимое чадо почивших ныне состоятельных родителей, ясно, как день, история с ключами темная. Может, и планировала грабануть чью-то хату, хотя на домушницу вообще не похожа. Узнать бы, сколько ей годков, на хрен мне лишние заботы из-за малолетки. С виду совсем кроха, на восемнадцать от силы тянет. Только вряд ли скажет правду о возрасте, неплохо бы в её паспорт заглянуть.

Пелагея встаёт, быстро размазывает по хорошенькому личику слезы, и настороженно смотрит на меня.

— У тебя пистолет есть?

Вопрос ставит в тупик. Пушка-то имеется, при себе ношу неизменный «глок», разрешение тоже в наличии, чтобы с мусорами напрягов не было. Присвистнув, прячу руки в карманы, и небрежно бросаю:

— Ну, допустим. Кого валить будем?

Она моргает, лицо становится жестким.

— Валить, — выделяет слово нажимом, — никого пока не надо. Припугнуть просто. Тебе же терять нечего?

— С чего вдруг такой вывод?

— Ты бандит. Нормальные люди, если у них есть близкие, не станут рисковать, живя по ту сторону закона. — припечатывает она, снова вызвав у меня восхищение своим непосредственным мышлением.

Краем зрения, уловив появление бабки Нины, я наклоняюсь к Пелагее, и тихо говорю:

— Ладно, погнали. По дороге разберемся. Иди, одевайся.

Она кивает, шмыгает мимо старухи, я с невинным видом улыбаюсь. Матушка неодобрительно шарит по мне глазами, даже не скрывая неприязни. К Серёге она привязана, как мать, заботится о нём, и о наших семейных делах ей известно. Поначалу, когда я начал наведываться к брату, старая пыталась вразумить меня, пела что-то о пути истинном, о Боге своём, но быстро усекла — я не Серёга, и все эти церковные байки со мной не прокатят. Озлобилась Божий одуванчик, но в душу ко мне лезть перестала. И на том спасибо.

— Ступал бы ты, Данила, с миром. — укоризненно шипит, резко поправив платок на седых букольках. — не тронь девочку, Христом молю. Не тронь, слышишь?! Глупенькая она еще, не понимает, в какой грех втягиваешь. Оставь её!

Усмехнувшись, я смиренно пялюсь в пол, зная, что старуху мой вид не убеждает.

— Не понимаю, о чем Вы, баб Нина. Какой грех? Уж и побазарить нельзя?

— Базарь со своими девками в борделе, а от Пелагеи подальше держись. — выплевывает она сердито.

— Ай-яй, баб Нина, — вздыхаю я, качая головой, — и как только у Вас язык поворачивается такими нехорошими словами говорить. Не боитесь гнева Божьего?

— Не тебе, молокосос, меня учить! — обрубает, побагровев, — уходи, Богом прошу, Данила. Не доводи до смуты. Нет в тебе веры, нет уважения к вере. Нечего тут околачиваться. Отец Сергий сегодня не принимает, нету его.

— А как же тогда — двери храма открыты для всех? — не сдаюсь я, и тут вспоминаю, что собирался заехать к матери в больницу, и примирительно улыбаюсь Нине, — ладно, баб Нина, расслабься. Ухожу я. Благословите.

Склоняю к ней голову, кошусь влево, и вижу блондиночку, юркнувшую за дверь. Старуха с большой неохотой чертит надо мной крест, сквозь зубы бормочет:

— Да хранит тебя Господь, сынок.

Когда выхожу из церкви, Пелагея уже нетерпеливо мнется у моей тачки. Дует на озябшие руки, приплясывает от холода. Смешная, тоненькая, в дряхлой курточке, так и хочется обнять, согреть в объятиях. Странное чувство, сбивающее с толку. Щелкнув брелоком, сажусь за руль, распахиваю дверцу, кивком предлагая девчонке забираться в джип. Она оглядывается на храм, шустро залезает в салон, и косится на меня.

— Баба Нина ругалась? — уголки пухлых губ вздрагивают в улыбке, она тут же отворачивается к своему окну.

— Ругалась. — не отрицаю я, заводя двигатель, — честь твою блюдет.

Пелагея

Хмыкнув в ответ на слова Данилы, я продолжаю бессмысленно смотреть в окно. Город живет обычной суетой, у меня снова возникает противное чувство, что я здесь чужая. По сути, так оно и есть, никто обо мне не тревожится, никому нет дела, ела ли сегодня, где ночевала. Миф о людском сострадании почти развеян, если бы не поп с матушкой Ниной, я бы окончательно разуверилась в том, что в людях есть доброта.

Хочется поговорить, выплеснуть накопившееся, но жаловаться не люблю так же сильно, как и плакать на виду у других. Жутко злюсь на себя за проявленную слабость перед Данилой. Ведь я же поклялась, что никто не увидит моих слёз.

— Ты считаешь меня дрянью? — искоса гляжу на руки мужчины, лежащие на руле.

Красивые у него пальцы, как и всё остальное в нём.

— Да нет. С чего бы? Я тебя пока вообще не знаю. — бросает на меня быстрый взгляд, — достань в бардачке сигареты.

Копаюсь среди компакт-дисков, конфет и прочей мелочи, которую мой отец тоже всегда держал в машине.

— Угощайся, милашка.

— Чем? — насмешливо спрашиваю, выуживая пачку «лаки страйк», — сигаретой или карамелькой?

— Чем хочешь. — милостиво разрешает он, я протягиваю ему сигарету, вторую сую в рот, но и горсть фруктовых сосулек не забываю в карман насыпать. — ну, чё замолчала, давай, рассказывай. Ты ж хотела поговорить.

— Оно тебе надо, Данила? — наклоняюсь к огоньку зажигалки, он прикуривает следом.

— Запомнила, наконец, как меня зовут. — улыбается он.

— Как видишь. — сухо подтверждаю, выпуская дым в открытое окно. — а куда мы едем? Ты даже не спросил адрес.

Не то, чтобы меня одолевает беспокойство. Уверенности, конечно, нет, что этот тип не завезет меня в «тихое местечко», чтобы потрахаться, но что-то подсказывает не паниковать. Не похож он на беспредельщика, чувствуется в нём настоящая мужская сущность. Интуиция у меня отлично развита, плохих парней чую за километр. Правда, душу по-прежнему скребет неясное предчувствие, но поймать ускользающую мысль не могу.

— Мне в больницу надо зарулить ненадолго. Потом твоими напрягами займёмся.

Стряхиваю пепел в окно, ехидно кошусь на Данилу.

— Что, какую-то фигню подцепил от своих шалав?

Разговор бабы Нины и Данилы я, разумеется, ненароком слышала. Сама не знаю, зачем сейчас это ляпнула, может, просто поддеть его захотелось, или опровержения дождаться, мол, ни с какими шлюхами он не якшается. Отчего-то мерзко думать, что новый знакомый без разбору тащит в постель всяких девиц легкого поведения.

А он вдруг смеётся, и джип тормозит на сигнал светофора. Данила поворачивает ко мне голову, в глазах веселые искорки.

— Я шалав не трахаю, милашка. Брезгливый я чересчур. Это, знаешь, как после толпы пьяных мудаков обтереть задницу той же туалетной бумагой, которую по кругу пускали.

Сдавленно хмыкаю, не комментируя его фразу.

— Тогда зачем тебе в больницу?

— К матери. — коротко роняет он, и машина снова вливается в поток транспорта. — ну, так чё у тебя стряслось, колись. Кому будем мозг прессовать?

Откинувшись на спинку, я прикрываю глаза, вновь вспоминая события пятилетней давности. Окровавленные тела родителей, свой ужас, холодный голос Владлена, бросившего меня совсем одну, толпу журналистов, наперебой выкрикивающих бестактные вопросы. Тогда, увидев у ворот детдома этих шакалов с микрофонами и камерами, я просто впала в ступор. Эти твари, пронюхав, куда сослали дочь расстрелянного вице-мэра, явились попировать на костях, как истинные шакалы…

И вот сейчас я, призвав всю силу воли, и не позволяя страшным воспоминаниям затопить меня горем, сбивчиво выложила практически незнакомому человеку всё, умолчав лишь о том, кем был мой отец. Когда упомянула о Палаче, что-то назойливо заскребло нутро, но тут же ускользнуло.

Данила криво усмехается, и я замечаю, что мы уже несколько минут стоим у ворот дорогой частной клиники.

— Не хило тебя жизнь потрепала. — хрипло произносит, и мне чудится, что он напрягся после моих откровений. — ты умница, Пелагея, выстояла. Детдом часто ломает психику, не просто так говорю, друг мой, Лёха, он тоже там вырос. А ты вон, какую хрень пережила. Родные-то у тебя есть?

— У мамы две сестры. Но им на меня плевать. Только учти, обсуждать эту тему я больше не хочу. И жалеть меня не надо. Ясно?

Он пожимает плечами, выбирается из машины, и заглядывает в окно со стороны водительского места.

— Со мной пойдёшь или подождешь тут?

— Прогуляюсь пока. — тащиться в больницу желания нет, ненавижу это заведение.

Как-то (лет в двенадцать, кажется) вместе с девчатами пошли мы на медосмотр, директриса нас сопровождала, о чем-то шепталась с толстой тёткой — гинекологом, а потом мы чинно ждали своей очереди, и я, конечно, жуть как боялась. Кресло с блестящими ручками и разложенные на столике — каталке инструменты ввергли в ужас, а эта отвратительная акушерка, бесцеремонно ковыряя чем-то холодным у меня между ног, с непонятной злобой приговаривала:

«— Не дергайся, смирно лежи! Ишь ты, застенчивая какая, небось, уже и не целка. Знаем мы вас, неприкаянных, все корчите невинных, а потом пачками к нам в отделение — кому ранний аборт, кто с букетом венерических, а кто из соплюх и рожать уже, брюхо до колен, какая чистка… Взрослую жизнь рано нюхаете, мокрощелки. Лежи тихо, кому сказано! Хм… Ты ж смотри, девственница. Ну, чего хнычешь, вставай, одевайся. Девственница, надо же…»

Уходить далеко от джипа не рискую, всё же решаю довериться Даниле. Мысленно представляю физиономию Владлена, когда пистолет увидит, и мстительно улыбаюсь. Посмотрим, дядя Влад, как ты запоешь при виде моего провожатого.

***

Задумавшись, я не сразу обращаю внимания, что ушла довольно далеко от больницы. Мелочи хватило только на стаканчик безвкусного кофе и резиновый пирожок с капустой, но есть я его не стала — отдала бездомной собаке. Морщась от горечи во рту после так называемого «американо», я решаю разыскать мальчишек из банды Васюты, кое с кем из них у меня дружеские отношения.

Мимолетно колет мысль, будет ли Данила сожалеть, не обнаружив меня у джипа. Вообще, очень странное знакомство, да и вряд ли что-то из этого выйдет. Кто я и кто он. Много ли ему печали о нищенке, которая случайно появилась у него на пути…

Дэн, как я и надеялась, отыскивается на «точке». Промышляет он неподалеку от вокзала, шныряет по китайскому рынку и облапошивает доверчивых лохов. Втюхивает товар — «настоящие» золотые и серебряные украшения, якобы купленные для невесты, которой вещица не понравилась, на самом же деле, драгоценного камня на безделушках только напыление. Такие цацки Денис делает сам, в своей мастерской, процент от продаж сдает Васюте, а тот — гроза всей местной шпаны. Конечно, до бандитов этим пацанчикам далеко, но куш с мошенничества имеют не хилый.

Дэна вижу издалека, шустро юлит в толпе приезжих, резво спихивает цепочки и кольца. А ведь мог реально заняться делом, руки-то, откуда надо растут. Машинально касаюсь замерзшими пальцами запястья, обвитое красивым тонким браслетом из сплава серебра и латуни. Подарок его на днюху в прошлом году. Дениска парень неплохой, но быть честным гражданином не хочет, говорит, что тогда заплесневеет от тоски и сопьется.

Дожидаюсь его, сидя на невысоком бетонном ограждении под часами, видеть меня он рад. Впрочем, как всегда. Забавный, тощий, в модной кожаной куртке, из-под сдвинутой на макушку собольей шапки торчат светлые вихры. Расплывается в улыбке, сверкает золотыми фиксами, и сгребает в объятия.

— Здарова, мелюзга. — хлопает по спине, и звонко в щеку целует, — а я о тебе на днях вспоминал. Ты прости, что не поздравил, Пейка, в обезьяннике меня закрыли на пятнадцать суток. Мент, сука, подвыпившего выловил у ларька.

— Легко отделался. — снисходительно улыбаюсь, высвободившись, — слушай, Дэн, у меня к тебе дело. Поможешь?

Он разводит руками, как бы говоря, что весь в моем распоряжении. Я озираюсь, убеждаюсь, что поблизости никто не отирается и не греет уши, украдкой смотрю в сторону храма, затем тащу приятеля к зданию вокзала. Заворачиваем за угол, там редко шляются менты, можно покурить. Денис делится со мной сигаретой, подносит огонек.

— Ну? Выкладывай, как на исповеди. Чё стряслось?

— Найти надо одного урода. — приходится призвать все самообладание, не дать эмоциям захлестнуть разум. — помнишь, я рассказывала про убийство моих родителей?

— Как не помнить. — грустнеет Дэн, яростно затягиваясь никотином. — ты еще носишься с этой навязчивой идеей, Пейка? Наказать хочешь Палача?

— Хочу. — коротко бурчу я, чувствуя, как волна ненависти топит нутро, и тоже делаю глубокую затяжку.

Сигареты у Дэнчика так себе, вот Данила классные курит, небось, безумно дорогие. Что-то сладко лопается в душе при мысли о нём, и я поспешно продолжаю, не глядя на друга:

— Сам знаешь, я всё равно не успокоюсь, пока этот ублюдок не сдохнет. У меня на глазах. — жестко добавляю, шмыгнув носом. — в общем, ты ведь крутишься в криминальных кругах. Узнай тихонько, где этого подонка искать.

Он задумчиво рассматривает свои руки.

— Так ты ж говорила, что ни чёрта не знаешь о нём. Как я его найду, экстрасенсов знакомых нет.

Бросив окурок в грязный снег, затаптываю ботинком.

— Я слышала тогда, как его называли Вороном. — через силу, преодолев настырно душащие страшные воспоминания, твердо возражаю я. — это же уже немало?

— Ворон… — странно меняется голос Дениса, и я пристально гляжу на него.

— Да, Ворон. Это всё, что я могу тебе о нем сказать.