Глава 10

Данила

— Хм, а как, ты говоришь, зовут дочку Очирова? — пытливо смотрит на меня Алекс, и я пожимаю плечами.

От лучших друзей у меня секретов нет, не считая тех, что касаются личной жизни. Лысый был моим корешом чуть не с песочницы, росли в одном дворе, вместе косячили, ухаживали за одной девчонкой когда-то. С Лёхой познакомились в армии, оказалось, что он с того же города, только вырос в детдоме, а у меня есть семья. Пацаны они оба отличные, доверяю им безгранично, не раз и не два проверены.

— Имя у неё какое-то… — морщу лоб, вспоминая, как тогда, пять лет назад, видел в газетах статьи об убийстве вице-мэра и его бабы, о малявке там вроде упоминалось. — короче, редкое имечко, чё-т вроде Агафьи. Хоть убей, Алекс, не помню я.

О разговоре с Дэнчиком пацанам я изложил в общих чертах, они и так в теме, со мной были в день икс. Леший мудака Очирова и пришил, автомат сбагрили в тут же ночь одному барыге, в общем, концы в воду, и хрен кто чего узнал. Кипиш подняли знатный, месяц или два желтая пресса мусолила произошедшее.

— Кстати, твоя Пелагея свет Батьковна, тоже мутная лошадка. — встревает Лёха, туша окурок в пепельнице. — ты о ней чё-нить знаешь? Может, вся её история слезливая о якобы погибших предках — чистой воды лажа? Ну, типа, на гнилуху надавить.

Я качаю головой, откинувшись на спинку кресла. Время к вечеру, клуб пока пустует, мы сидим в Лёхином кабинете, всё, как обычно — на столе, рядом с деловыми бумагами, бутылка коньяка, открытая банка с солеными помидорами и полная бычков пепельница. Штуковину эту, предназначенную под окурки, изображает голая сисястая баба, если нажать на её лобок, вспыхивает пламя от встроенной зажигалки.

Вульгарная вещица, но Лешему в кайф доставать эту Венеру в процессе базара с деловыми партнерами и, как бы между прочим, прикуривать от этой хрени.

— Не, нормальная она девочка. — возражаю, не горя желанием обсуждать с друзьями блондиночку. — не тронь её. Не шалава она, и не из мусорских подстилок.

— Девочка. — повторяет Лёха, вознамерившись меня достать. — Во-во, верно глаголишь, Ворон, д-е-в-о-ч-к-а. Соска, короче. Лет-то ей сколько хоть? А то смотри, особо там не усердствуй, загремишь за совращение малолетки.

— У меня на сосок не стоит, чё я, извращенец какой… Но, так и быть, клятвенно обещаю учесть твои советы, папочка. — усмехаюсь я, чувствуя раздражение.

Это становится закономерностью. Чем больше думаю о Пелагее, тем сильнее тянет к ней. Бросить, на хрен, все дела, поехать в свой загородный дом, чтобы увидеть малышку. Сегодня утром я рано свалил, она еще не проснулась. Будить её не хотел, хватило с лихвой, когда стоял на пороге спальни, глядя на спящую девчонку, и кое-как обуздал похоть.

Вот и сейчас, стоит глаза закрыть, вижу соблазнительное тело на шелковых простынях, разметавшиеся золотистые волосы, беззвучно что-то шепчущие губы и не по-детски аппетитную грудь с большими бордовыми вершинками. Блядское наваждение.

Леська не звонила весь день, угрызения совести у меня всё-таки просыпаются, и я встаю. Пацаны удивленно переглядываются, Алекс насмешливо спрашивает, куда я намылился.

— Поеду к своей. — натягиваю куртку, обнимаю обоих на прощанье, киваю Лешему на бутылку с коньяком. — короче, если чё, я на трубе. Лёх, сильно не встревай. Завтра Нагаев объявится, чего-то долго молчит, мудак. Будешь мне нужен.

— Не читай мне проповеди, Ворон. — морщится он, демонстративно отодвигая спиртное. — я тоже сегодня пораньше в люльку свалюсь. Моя, и так косится, чую, такими темпами до развода скоро дойдёт. Слышь, Даня, в случае чего, замолвишь за меня словечко. Тебе она верит, если скажешь, что я плохими делами не занимаюсь, зачтется на Страшном суде. Вон, у брательника спроси, он подтвердит, что добро по двойному тарифу на том свете засчитывается.

Мы с Лысым обмениваемся понимающими взглядами, и я, кивнув Лёхе, ухожу. Баба у него классная, и внешностью природа наградила обалденной, и умом не обделила. Дианка старше Лешего на шесть годков, в рукавицах его ежовых держит. Но характер у неё, что у Сатаны, недаром же таких тёлок сравнивают с этим персонажем.

Подышав на ладони, я осматриваюсь, к клубу подкатывают завсегдатаи, веселье начнется, как обычно, часиков в десять. Тычу на дисплее мобильного в контакт Леси, но звонить не хочется. Её ж понесёт, небось, обиделась за моё вчерашнее бегство. Решив по пути купить ей цветов, сажусь в тачку, ярко вспыхивают галогеновые огни фар. На пассажирском сиденье сиротливо лежит забытая Пелагеей шапочка, накрываю её рукой, и, не успев осознать, на хрен это делаю, подношу к лицу.

Слабый, приторный запах старой, свалявшейся шерсти, никакого намека на аромат волос блондиночки. Чем они у неё пахнут-то? В мыслях возникает её личико, упрямое выражение в ведьмовых зеленых глазах, пухлые губки, вздернутый нос… Приодеть бы её, как куколку, чтобы не красовалась больше в своих «дизайнерских» тряпках. Но тут же усмехаюсь странной идее. Ага, выдержка-то не лопнет, Данила, если увидишь её в красивых нарядах?

Скомкав шапку, швыряю на заднее кресло, злясь на самого себя. Реально хватит думать о красотке. Привязалась же, мать вашу!

Выруливая со стоянки, едва не тараню задним бампером чей-то «хаммер», и, сквозь зубы выругавшись, набрасываю скорость. Цветочные еще открыты, быстро забегаю за букетом, нерасторопная молодка, стреляя накрашенными глазами, назойливо впихивает какие-то заморские экзотические «веники». Мотнув головой, покупаю любимые Леськой, розовые розы, и, охреневая над собой, как бы между прочим задаю девице вопрос:

— Скажи-ка, красавица, какие цветы могут понравиться юной девушке?

Она вскидывает тонко выщипанные соболиные брови, озабоченно хмурится, и улыбается.

— Она блондинка или темноволосая?

— Блондинка. Натуральная.

— Тогда мой Вам совет. Хрупкой блондиночке лучше подарить букет из кремовых, белых, или светло-желтых тонов — розы, лилии, можно ромашки. Главное правило здесь — цветы не должны быть чересчур яркими и крупными. Понимаете? — она убирает за ухо волнистый локон, — чем старше женщина, тем ярче должны быть оттенки. Хотите, я помогу Вам выбрать подходящую палитру?

— Спасибо, не сейчас. Я так, ради спортивного интереса. — тороплюсь я ретироваться, чтобы ненароком не поддаться соблазну послать по известному адресу намерение ехать мириться к Леське.

На улице стремительно темнеет. Ловлю себя на том, что пристально озираюсь, чёрт бы побрал этого Дэнчика.

Интересно, чего хочет от меня дочка Очирова? Не поболтать же задушевно. Тут два варианта, либо бабок срубить за молчание, либо грохнуть. Оба предположения меня не устраивают, надо завтра вплотную заняться её поисками. Заодно раскопать информацию о Пелагее, в нашей дыре не так много интернатов, а девчонку с таким звучным именем должны помнить. Медлю у тачки, рассматривая розы, и, тихо чертыхнувшись, возвращаюсь в павильон…

Пелагея

— Я на минутку. Не разбудил?

Данила не входит в холл, мне жутко неловко. Дом-то ведь его, а он ждет приглашения. На вопрос мотаю головой, сторонюсь, пропуская его, и придерживаю дверь. На минутку, так на минутку, чего запирать. Он оттесняет меня от порога, тянет её за ручку на себя. Вместе с ним врывается морозный ветер, я зябко поеживаюсь.

— Всё нормально? Ромыч рядом, если чё, зови его. Черный вход под лестницей, ведёт прямиком к нему.

— Всё в норме. Ты голодный?

— Не, перекусил в клубе. Сама-то хоть ела?

Чинно киваю, и, загибая пальцы, начинаю перечислять, как примерная ученица учителю:

— На первое суп из креветок, правда, я его пересолила, пришлось Ромыча угостить. Он не жаловался. Если будут колики в животе, я его заранее предупредила, чтоб выпил «эспумизан». На второе было жаркое из куриных крыльев. Там еще горячее, может, передумал? Очень вкусно, меня Кузя научила это блюдо готовить, ну, и кое-что от мамы запомнила. Будешь?

Он хмыкает, я хмурюсь, не понимая причину веселья. Данила вдруг делает ко мне шаг, распахивает куртку, и подает две белые розы. В тепле бутоны мигом покрываются испариной, запах обалденный, а я стою с отвисшей челюстью. Ни фига себе, мне цветов никто не дарил, с чего бы это?

— Ого… — справившись с потрясением, осторожно беру розы, любовно поглаживаю нежные лепестки. — у нас праздник?

— А чё, цветы только по праздникам дарят? — небрежно бросает он, — мы с тобой два дня знакомы. Чем не повод?

Издевается или просто поддразнивает? Невольно прячу взгляд, стараясь не выдавать волнения, и украдкой глубже втягиваю носом воздух — пьяняще пахнет свежестью зимней ночи и парфюмом Данилы, аж мурашки атакуют кожу. Собираюсь сказать, что два дня знакомства с приключениями никакой не повод, но указательный палец пронзает острая боль, и я вскрикиваю. Оказалось, что укололась о шипы, на подушечке набухает капля крови.

— Неуклюжая. Дай сюда, щас не будет больно. — снисходительно улыбается Данила, но, вопреки моим ожиданиям, не отбирает цветы, а подносит мой пострадавший палец ко рту, и я вздрагиваю, ощутив его теплые губы на месте ранки.

Не могу вымолвить ни звука, вернее… Не могу дышать. Вроде бы, обычный жест, меня папа тоже в детстве точно так же утешал, когда я обдирала кожу на пальцах или резала их, помогая маме на кухне. Но откуда тогда эти дурацкие мурашки, какого фига ослабевают колени, и чудится, будто смотрю не в синие глаза Данилы, а в глубокие, бездонные озера.

— Я не маленькая. Истерику не закачу от какой-то дрянной царапины! — агрессивно восклицаю, вырвав из его руки ладошку. — ты чего приехал? Цветы отдать? Ну, так отдал же. Сам сказал, что на минутку! Спать хочу.

Ложь слетает легко, и это напрягает. Не то, чтобы принципиально честная, все люди врут, кто-то по мелочам и «во благо», у других это жизненно необходимый довесок к вороху остальных «достоинств». Но я стараюсь не приучать себя к дурной привычке искажать истину или, что хуже, обманывать без веской причины.

Спать-то я не хочу, но риск дело совсем не благородное. Ради моего душевного равновесия Даниле надо убраться отсюда, и не искушать меня. Слава Богу, моя внезапная вспышка действует на него, как я и надеюсь. Еще бы секунда, и я бы поплыла, мне вообще лучше держаться от него на безопасном расстоянии. Иначе моей психике грозит позорная смерть…

Данила

А ведь она права. Пора включить тормоза, прочертить прочные границы дозволенного. На хрен мне сдалась эта цыпочка. Малолетки меня не интересовали отродясь, люблю нормальных баб, как Леська, чтобы не ныли, не капризничали и не имели мои нервы. Хотя, с пунктом последним вопрос спорный, если говорить о подруге. Алеся самая настоящая стерва, милой и покладистой она бывает только в тех случая, когда я проявляю к ней максимум внимания.

А эта… Тощая, неуклюжая, задиристая, того и гляди, шипы выпустит. Дикая, как будто парней вблизи не видела. Ведьма мелкая.

Ч-чёрт… Но я всё равно её хочу.

— Ладно, иди, дрыхни. — снисходительно разрешаю, пятясь к входной двери, — веник в вазу забрось, а то завянет. В кладовке глянь, там вроде были сосуды подходящие.

— Сам ты веник. — вздыхает Пелагея, прижимая розы к груди, и продолжая нюхать их. — сразу видно, что не привык девушкам угождать. Между прочим, любая девушка никогда не откажется от цветов. Запомни на будущее, если приспичит просить прощения, букет любимых «веников» твоей пассии это пятьдесят процентов к желаемому результату.

— Ты-то откуда знаешь, психологиня? — её серьезная мордаха меня веселит, уходить вообще в падлу, приходится запретить себе выискивать предлог, чтобы остаться.

Бля, дом-то мой. Но это не аргумент. Соблюдение выдвинутого здравым смыслом правила — сохранять дистанцию с блондиночкой, должно отрезвлять.

— Сериалов насмотрелась. — сухо роняет она, даже не пытаясь быть убедительной. — тебя проводить или не заблудишься в собственном дворе?

— Проводи. — говорю прежде, чем успеваю разозлиться на себя.

Пелагея деловито кладет розы на ступеньку, и проскальзывает мимо меня на крыльцо. Спохватываюсь поздно, заметив, что она босая, всё в той же моей рубашке на голое тело, и оттесняю её на порог. Она поеживается от холода, чего-то ждёт, и я готов поспорить с собой на сотню баксов, что знаю, чего. Пропади оно всё пропадом, мать вашу, я и сам не прочь…

— Поцелуй на сон грядущий. — невинно опускает глаза в пол моё белокурое наваждение, и замирает, обхватив руками дрожащие плечи.

Разум мой умолкает, потонув в нахлынувших странных порывах. Пинком захлопываю дверь, рывком притягиваю девчонку ближе, она послушно делает ко мне два робких шажочка. Вздыхает, мой взгляд прикован к её высоко вздымающейся от шумного дыхания груди. Как не пытаюсь смотреть на её лицо, один хрен, вижу просвечивающие сквозь ткань нежные соски.

Пальцы, живя своей жизнью, зарываются в распущенные волосы Пелагеи, её ладошки бегут по моим рукам, поднимаясь выше, к шее. Расстояние между нами сокращается с космической скоростью, она облизывает губы, испытывая мою выдержку на прочность. Сама напросилась… Дразнит, впившись глазами в мои глаза, скользит пальчиками к затылку, то ли нарочно, то ли не догадываясь, как я подыхаю от возбуждения. Тут-то и оправдываются сотни скверных сопливых мелодрам, в сюжете которых в неподходящий момент взрывается ором телефон.

Соблазн не отвечать на звонок очень велик, но рука привычно тянется к карману. Пелагея неровно дышит мне в подбородок, старается заглянуть на дисплей, я чуть слышно выплевываю ругательство. Это Леська, секунды утекают, врубается автоответчик.

«Даня, у тебя есть свободные полчаса? У Егора температура, нужно отвезти его в больницу. Перезвони мне». Вот и конец дилемме, может, оно и к лучшему. Подмигнув застывшей девчонке, я быстро чмокаю её в щеку.

— Сладкой ночи, кроха. Мне пора.