Глава 14 · МАЙЯ

— Чёрт побери! Вот чёрт! — Ругательства Егора, полные досады, просачиваются сквозь щель приоткрытой двери его кабинета. Звучит он даже более раздражённо, чем обычно, когда утренняя кофемашина решает устроить забастовку. Поправляю сумку на плече и осторожно заглядываю внутрь, чтобы понять, что стряслось. Он склонился над столом, а по всему кабинету царит настоящий бумажный хаос. Стопки документов громоздятся на столе, валяются на полу и даже сиротливо ютятся на его кресле.

— Всё в порядке, Егор Георгиевич?

Он поднимает взгляд на звук моего голоса, удивлённый, увидев меня. Его обычно безупречно уложенные волосы взъерошены так, что он выглядит более живым, человечным, а простой тёмно-синий галстук перекошен. Для мужчины, который обычно выглядит безукоризненно, это равносильно появлению на Красной площади в чём мать родила. Это даже мило, хотя он вряд ли оценил бы такое определение в свой адрес. До сих пор мы работали слаженно, справляясь с задачами эффективно и спокойно. Каждый из нас отлично изображал внутреннего робота, и любые чувства, которые могли возникнуть друг к другу, тщательно скрывались. Не то чтобы я хоть на минуту предполагала, что у него вообще могут быть какие-то чувства ко мне.

Но сейчас, когда вижу его таким — растрёпанным, расстроенным, самую малость уязвимым, — ощущаю прилив нежности наряду с привычной волной желания. Переминаюсь с ноги на ногу. Внезапно нервничаю, и, возможно, мне стоило просто отправиться домой.

— Звучало так, будто что-то не так, — бормочу, обеспокоенная его молчанием. Он смотрит на меня так, словно видит впервые, и я быстро опускаю взгляд на свой наряд. Снова моё платье с запахом, но на этот раз украшенное жемчугом. Вполне прилично, верно?

Даже с другого конца комнаты вижу, как дёргается его кадык, когда он сглатывает. Он смотрит на часы на стене.

— Я думал, Вы уже ушли. Разве Вы обычно не заканчиваете в пять?

Егор, я знаю, работает допоздна. Он всегда здесь, когда прихожу утром, и всё ещё здесь, когда ухожу. Даже подозреваю, что он бывает здесь по выходным, и даже если его нет в офисе, он определённо работает. Но он также ясно дал понять, что не ожидает от меня того же или готовности прийти по первому зову.

Прочистив горло, делаю шаг вглубь кабинета. Его пиджак небрежно брошен на пол, а белая рубашка обтягивает мускулистые широкие плечи. Почему деловой костюм чертовски сексуален? Это несправедливо. Игнорирую бешено колотящееся сердце и осматриваю хаос в комнате.

— Я задержалась, потому что взяла удлинённый обеденный перерыв. Мне нужно было заглянуть к маме.

— С ней всё в порядке? Вы знаете, вы можете брать отгулы, когда Вам нужно. Некоторые вещи важнее работы, — говорит он, выглядя искренне обеспокоенным. Снова вспоминаю, как много мы невольно рассказали друг другу в ночь свадьбы. Он знает о её болезни, а я знаю, как сильно он скучает по собственной матери, которая умерла, когда ему было всего двадцать три. Подозреваю, что тема матерей для этого мужчины больная, и меня трогает, что он заботится.

— Да, всё хорошо, — быстро заверяю его. — Не знаю, помните ли Вы, но у нее ХОБЛ, и иногда уровень кислорода немного падает. Она позвонила расстроенная, и я… — Качаю головой, останавливая себя от болтовни. Ему не нужны подробности. — Но сейчас она в порядке.

— Конечно, помню. Если Вам нужны рекомендации врачей, просто скажите. Моя невестка следит за тем, чтобы мы все жертвовали огромные суммы местным больницам. — Он замолкает, наклонив голову. — Ой. Это звучит как Брюс Уэйн?

Улыбка ползёт по моему лицу, когда вспоминаю тот разговор.

— Спасибо, это очень мило с Вашей стороны. Но сейчас, похоже, Бэтмену самому нужна помощь.

Он морщится, его взгляд возвращается к куче бумаг на столе. Завтра у него начинается огромное дело, и по напряжённым линиям его плеч и нахмуренному лицу я бы сказала, что он невероятно напряжён. Он смотрит на беспорядок, бормоча что-то неразборчивое, рассеянно наматывая и разматывая толстый шнур на кулак. Это выглядит как терапия и странно эротично. Впрочем, я, наверное, нашла бы это эротичным, даже если бы он давил помидор.

— Пожалуйста, позвольте мне помочь, Егор Георгиевич.

Он снова поднимает взгляд, его глаза широко раскрыты, словно он забыл, что я здесь. Он крутит шнур в пальцах, и его тёмный взгляд держит мой несколько секунд молчания. Жар разливается под моей кожей, и я гадаю, что происходит в его голове. На мгновение мне кажется, что он действительно собирается мне сказать, но затем он резко качает головой.

— Нет, спасибо. Спокойной ночи, Майя Викторовна.

Если это рабочее дело, а это, конечно, так, то он должен позволить мне помочь. Я же подписала соглашение о неразглашении, и у меня полный доступ к его почте. Может, я и не юрист, но знаю все интимные детали дела, над которым он работает. Я организовала несколько встреч по нему и вела записи. После него я, пожалуй, знаю о нём больше всех.

Глубоко вздохнув, делаю ещё один осторожный шаг ближе, словно приближаюсь к собаке, которая может укусить.

— Это дело Шахова, верно?

Он кивает, даже не поднимая глаз, погружённый в свой бумажный мир.

— Верно. Что ж, думаю, я останусь и помогу Вам. Что я за секретарь, если оставлю Вас с этим?

— В этом нет необходимости, Майя Викторовна. Я вполне способен справиться сам.

— Не сомневаюсь в Вашей компетентности, Егор Георгиевич, — говорю, осознавая, как кокетливо звучат эти слова, слетая с моих губ. Или, может, я параноик. Решаю быстро сменить тему, на всякий случай. — Но я тоже способна. Вы, может, и Бэтмен, но моя суперсила — это организация. Я могу хотя бы помочь Вам привести эти бумаги в какой-то порядок.

Стараюсь не показывать этого, но отчаянно хочу, чтобы он согласился. До сих пор наши рабочие отношения были в порядке. Определённо намного лучше, чем я ожидала в первый день. Он, кажется, доволен моей работой, и никаких проблем не возникало. Но я ещё ни разу не чувствовала себя… необходимой, наверное, так можно выразиться. Словно я, Майя Ильина, лично нужна для этой работы. Знаю, это жалко, и сотрудники не должны быть такими отчаявшимися, но мне просто нравится быть полезной. Мне нравится работать здесь, нравится работать на Егора. Не потому, что он полубог со сверхъестественными способностями в постели, а потому, что за его самоуверенным обаянием и внешней уверенностью скрывается на самом деле милый и немного уязвимый, и, ну, просто хороший человек.

Он очень много работает и, кажется, берёт на себя слишком много ответственности. Помню, как он говорил мне, что никогда не чувствовал себя достаточно хорошим для своей семьи — то, о чём я никогда, никогда не напомню ему, — и я думаю, не связан ли его трудоголизм с этим. Иногда, как сейчас, он выглядит так, будто на его прекрасных плечах лежит тяжесть всего мира, и ему некому помочь нести этот груз.

Он снова поднимает взгляд, проводя рукой по густым волосам. Его глаза сужаются, и он закусывает верхнюю губу.

— Уже поздно.

Пожимаю плечами, роняя сумку на пол.

— Ещё нет и семи, и я не хвастаюсь, но дома меня ждут только остатки ростбифа и повторы «Секса в большом городе».

Уголки его губ подёргиваются, намекая на улыбку.

— Какой сезон?

— Вчера досмотрела конец первого сезона. Кэрри впервые бросает Мистера Бига. Вы фанат?

— Это было бы откровением, не так ли? Что ж, как бы я ни ненавидел лишать Вас увлекательного вечера дома, Майя Викторовна, должен признаться, что Ваша помощь действительно мне пригодилась бы.

— Тогда я вся Ваша, на сколько Вам нужно. — Падаю в пустое кресло напротив его стола, и прежде, чем успеваю пожалеть о неудачном выборе слов, продолжаю. — Итак, что мы здесь делаем? Что-то взорвалось?

Егор вздыхает.

— Сторона ответчика только что доставила мне целый новый ящик с доказательствами для изучения. Они оставили это до самого последнего момента, но я привык к такой тактике и ожидал провести ночь, разбираясь с этим. Но потом у чёртова ящика отвалилось дно, когда я его поднял, и теперь у меня две тысячи страниц в полном беспорядке. Я мог бы попросить больше времени, но он знает, что это дело и так затянулось дольше, чем следовало. Ублюдок.

— Полный ублюдок, — соглашаюсь. — Спорим, он ослабил картон маникюрными ножницами перед отправкой. — Киваю на гору разбросанных бумаг. — Так что мы ищем?

Егор кратко излагает суть новых доказательств и вручает мне индексный лист, содержащий список содержимого. В основном это сотни журналов звонков с номерами, на которые звонили и с которых звонили, с офисных и домашних телефонов, а также даты, время и продолжительность звонков.

— Большая часть, вероятно, не имеет отношения к делу, — объясняет он, — но когда Вы запрашиваете подобную информацию, они имеют полное право предоставить слишком много деталей. Иногда это потому, что там действительно есть важная информация, которую нужно найти, и они хотят похоронить её в куче бесполезного мусора, надеясь, что вы её пропустите. Иногда они делают это просто из вредности.

— Как Вы думаете, что это на этот раз? — спрашиваю и беру первую стопку листов.

— Понятия не имею. Но первое, что нужно сделать, — это вернуть всё в хронологический порядок по дате и времени. Только тогда я смогу просмотреть их и проверить по-настоящему.

«Князев и Ко» — одна из крупнейших юридических фирм в стране, и Егор — один из её управляющих партнёров. У него в подчинении буквально сотни людей и доступ к лучшим юридическим умам. Однако я уже знаю, что он перфекционист или контрол-фрик — возможно, и то, и другое. Он сам просматривает каждый клочок бумаг по каждому делу, которым занимается, вместо того чтобы передать это одному из множества параюристов, которые специально наняты именно для таких задач.

Это звучит безумно, но ему, кажется, это подходит. Он не проиграл ни одного дела, когда работал в Новосибирске, и известен своей доскональной беспощадностью в суде. Он акула, но акула, сочетающая свой убийственный инстинкт с часами кропотливого внимания к деталям. Он побеждает, потому что вкладывает в работу силы, и тот факт, что он доверяет мне помочь ему, вызывает у меня лёгкое тёплое чувство гордости. Я не сомневаюсь, что доверие отчасти вызвано отчаянием, но для меня это большое дело.

— Хорошо, — говорю, вставая. — Нам нужно переместиться. Сейчас у Вас слишком много стопок слишком близко друг к другу, и я подозреваю, Вы теряете из виду, где какая.

— Вы не ошибаетесь, — говорит он, явно недовольный собой. — Я их перепутал прямо перед вашим приходом и пришлось начинать всё заново.

Это объясняет ругательства.

— Ну, не волнуйтесь. Мы разберёмся. Я оборудую рабочее место здесь, у окна, и сделаю стопку для каждого дня. Я буду работать слева направо, начиная с самой ранней даты, а затем под каждой стопкой будем добавлять их по времени. Получится сетка, и так будет легче сверять.

Он долго смотрит на меня, затем кивает.

— Приступайте. А что, если я буду просматривать бумаги и называть детали, а Вы будете добавлять их в нужную стопку?

— Звучит как план. Я останусь здесь, на полу.

Снимаю туфли на каблуках, и моё платье задирается выше колен, когда я опускаюсь на колени. Ничего не поделаешь, и я не свечу верхом чулок, но чувствую первый намёк на румянец, поймав его взгляд. Прошло три недели с тех пор, как я начала здесь работать, и после первоначальной сверхнапряжённой неловкости всё устаканилось. Начинаю думать, что всё стало проще благодаря тому, что мы смогли найти способ работать вместе, никогда по-настоящему не оставаясь вместе . По крайней мере, не наедине, и не дольше нескольких минут подряд. Это другое. Более интимное.

— Так, у меня здесь четвёртое февраля, — говорит он, держа в руке пачку страниц.

— Отлично. Передайте, и приступим.

Следуя его примеру, сосредоточиваюсь на текущей задаче.

Это та работа, которая мне нравится больше всего, и время летит быстро, как только мы начинаем. Работая вдвоём, да ещё и с новой, откровенно говоря, более логичной системой, задача не кажется такой уж пугающей. Как только все журналы звонков рассортированы в хронологическом порядке, Егор начинает сверять свои записи, ища даты, когда его клиентка утверждала, что с ней связывался мужчина, на которого они подают в суд, Фёдор Шахов. Пока что либо её даты неверны, либо он использовал другой телефон, который не раскрыл.

Егор трёт глаза и продолжает листать страницы своих блокнотов, пока я жду, когда он назовёт даты и время. Опять же, это трудоёмкий способ работы — он мог бы оцифровать эти записи и создать поисковую базу данных — но, похоже, это то, что он предпочитает. Старая школа. Возможно, запись от руки помогает ему всё осмыслить. Понимаю, но также делаю мысленную заметку предложить и цифровую копию. Сейчас существует так много отличных программ, которые действительно помогли бы с такими вещами.

Спустя то, что кажется вечностью, мы наконец-то добиваемся успеха. Он называет дату и время и говорит, что звонок длился примерно пять минут. Конечно, проверяя в соответствующей стопке, нахожу страницу.

— Вот оно! — восклицаю. — Звонок с его офисного стационарного телефона на её, ровно в это время в этот день — продолжительность звонка пять минут тридцать секунд! Дайте-ка я проверю его расписание…

Ползу по полу к небольшой куче свободных листов, которые содержат записи о местонахождении Шахова в течение соответствующего периода времени.

— Бинго! — восклицаю, держа один лист в воздухе. — Он был там в этот день — вышел двадцать минут спустя!

Егор полностью ослабил галстук, и его волосы всё ещё лежат этими густыми бороздами. Однако его лицо озаряется, когда я передаю ему лист, и словно вся тяжесть сваливается с его плеч. Он преображается на моих глазах, и я не могу сдержать улыбки. Не знаю точно, что всё это значит для дела, но знаю, что помогла ему. Знаю, что он доволен. И знаю, что это чувствуется слишком хорошо. Поднимаюсь на ноги в чулках.

Он выглядит как маленький ребенок на Новый год, размахивая распечаткой в воздухе.

— Это здорово, Майя. Идеально, на самом деле.

В последнее время он обращался ко мне «Майя Викторовна», и приятно снова слышать просто своё имя с его губ, хотя он, кажется, этого не заметил. Он погружён в работу, улыбаясь журналу звонков.

— Как это поможет? — спрашиваю, искренне интересуясь.

— Ну, само по себе это ничего не доказывает, потому что записи звонка нет — у нас есть только слово нашей клиентки против его. Но он постоянно отрицал, что когда-либо говорил с ней, и это доказывает, что он солгал. А доказав, что он солгал об одной вещи, какой бы незначительной она ни была, становится намного легче показать, что он лжец и в больших вопросах. Спасибо — огромное! Я бы не справился без Вас.

Он стоит близко ко мне, восторг момента, кажется, пересиливает его обычную сдержанность. Обычно он держит дистанцию, физическую и эмоциональную, следя за тем, чтобы всё оставалось на чисто профессиональном уровне. Но сейчас, когда он нависает надо мной, так близко, что, клянусь, чувствую жар его тела сквозь тонкую ткань рубашки, я чувствую себя слабой. Мои ноги подо мной дрожат, и руки отчаянно хотят протянуться и коснуться его.

Наши глаза встречаются, и его язык быстро касается губ. О, Господи. Его язык. Его волшебный, мистический язык. То, как он может заставить меня молить о пощаде, кричать о большем…

— Майя, — просто говорит он, его голос — низкое рычание, вторящее тому, что я чувствую внутри. Вдыхаю воздух, зная, что заливаюсь румянцем. Его глаза опускаются к моей груди, и он протягивает руку, одна большая ладонь берётся за маленький шнурок, который удерживает моё платье с запахом. Всё, что ему нужно сделать, это дёрнуть его нужным образом, и всё платье распахнется. Я буду стоять перед ним в бюстгальтере, чулках, трусиках и жемчуге, и я не могу придумать ничего, чего бы я хотела больше. Он наклоняет голову, тёмные глаза напряжены, одна бровь изогнута вопросительно. Кажется, остальной мир исчез, вся Москва растворилась, и остались только мы двое. Этот момент. То, что может быть дальше.

Вздыхаю и уже собираюсь пробормотать его имя, когда мой желудок решает высказаться за меня. Он урчит, так громко и настойчиво, что его не могут игнорировать ни он, ни я. На самом деле, его, вероятно, не могут игнорировать даже пролетающие спутники в космосе. Издаю смущённое «Ой!» и моя рука взлетает, чтобы прикрыть рот. Он отдёргивает пальцы и делает несколько очень намеренных шагов назад, увеличивая расстояние между нами. Это, конечно, к лучшему, но часть меня хочет плакать от разочарования.

— Простите. — Морщусь. — Я сегодня не успела нормально пообедать в перерыв.

Беспокойство окрашивает его лицо.

— Сколько времени прошло с тех пор, как Вы ели?

— Я съела бублик примерно в десять, — говорю, пренебрежительно махнув рукой. — Всё в порядке.

— Это было, по-моему, одиннадцать часов назад? Вам нужно поесть, Майя.

Он всё ещё называет меня Майей, замечаю я, но теперь его тон почти раздражён. Или, может, он раздражён собой — кто знает? Я определённо не единственная, кто чувствовал интенсивность этого момента, и не исключено, что он злится на себя за свою реакцию.

— Ничего страшного, — отвечаю. — Я же не таю на глазах. Могу пропустить пару приемов пищи.

Это должно было быть легкомысленное замечание, но его выражение лица мрачнеет, и я гадаю, что я опять сделала не так. Его перепады настроения выматывают, и день был достаточно долгим. Уже собираюсь извиниться, когда он говорит, его тон твёрд.

— Вы не можете позволить себе пропустить пару приёмов пищи. Вам нужно заботиться о себе, если Вы собираетесь заботиться о своей маме.

— Что? — выпаливаю. — Я забочусь о своей маме годами, и у нас всё прекрасно. Я не ребёнок, а Вы не мой отец. Я сама могу решать, когда мне есть, а когда нет, спасибо большое.

В этот момент мой желудок снова подаёт голос, как по команде.

Его губы искривляются в кривой улыбке, и я не могу не увидеть юмора в этой ситуации. Я хочу оставаться злой на него, но блеск в его глазах — такое радостное зрелище, что это невозможно.

— Хорошо! — Поднимаю руки в знак капитуляции. — Вы правы, папа . Мне нужно поесть. Я пойду прямо домой и приступлю к своему ростбифу.

— Нет, так не пойдет. Я закажу еду сюда. Здесь ещё нужно закончить работу, и нам обоим нужно поесть.

Хочу ответить «нет» — совместная трапеза кажется слишком интимной. В прошлый раз мы ели вместе завтрак, и это закончилось тем, что меня трахнули на обеденном столе. А этот его стол сейчас выглядит до ужаса соблазнительно.

— Не думаю, Егор Георгиевич. Мне правда пора идти. Уверена, Вы справитесь здесь.

— Вы боитесь? — спрашивает он, наблюдая, как я надеваю туфли.

Абсолютно в ужасе, если честно. Моя реакция на этого мужчину настолько непредсказуема, что у меня уже шея болит от того, как я себя дёргаю туда-сюда. Будто я уже не знаю, кто я такая.

— Боюсь еды? Нет.

— Вы боитесь меня?

Прищуриваюсь, глядя на него, злая, что он угадал, но ещё злее, что я это чувствую. Возможно, это правда, но он не имеет права делать это реальностью, произнося сами слова.

— Почему я должна Вас бояться, Егор Георгиевич? Вы просто мой начальник, а у меня были куда более страшные начальники, чем Вы.

Вкладываю в голос немного дерзости, призывая на помощь внутреннюю Диану. Иногда я совсем не узнаю себя, когда нахожусь с этим мужчиной. Он пробуждает во мне стороны, о существовании которых я даже не подозревала, и как бы это меня ни смущало, должна признать, что мне это вроде как нравится.

— Хорошо. Что ж, Вы меня не боитесь, так что не будете возражать остаться ещё ненадолго, не так ли, Майя Викторовна? Итак, что Вы любите?

Моргаю, мой разум тут же уносится в совершенно неподходящем направлении. Я имею в виду, как он меня ласкал своим ртом, было потрясающе. Но чувствовать его огромный член внутри, его пальцы на клиторе? Тоже потрясающе. Невозможный выбор, на самом деле. Что я люблю? Вопрос без ответа.

— На ужин, — добавляет он, блеск в его глазах подсказывает, что он точно знает, куда я только что улетела мыслями.

— Точно. Я это знала. Э-э, я люблю всё. Я неприхотлива.

Чёрт. Я потеряла равновесие, и мозг, кажется, отказывается сотрудничать. Вероятно, потому, что моё либидо вытягивает всю энергию вниз, туда, между бёдер.

Он выгибает бровь.

— Тайскую?

На мгновение в моей голове проносятся вихри. Галстук? Его галстук? Тот, что соблазнительно низко висит на его рубашке? Или шнурок, который держит моё платье, тот, который он был так близок к тому, чтобы дёрнуть?

— Вы любите тайскую еду? — уточняет он. — И Вы в порядке?

— В порядке. — Быстро киваю, щёки горят. — И да, я обожаю тайскую кухню!

Задыхаюсь, но он, кажется, этого не замечает, пролистывая что-то на экране телефона.

— Тогда Вы вот-вот попробуете лучшую тайскую еду в Вашей жизни.

* * *

Спустя некоторое время откидываюсь на спинку кресла и сдерживаю стон.

— Вы были правы, это лучшая тайская еда, которую я когда-либо пробовала. — Потираю полный живот. — Не могу съесть больше ни кусочка.

— Я же говорил. — Его глаза скользят по оставшейся еде на столе. Мне кажется, он заказал половину меню. — Вы ведь знаете, что Вам придётся забрать часть этого домой?

Качаю головой.

— Ни за что. Я так наелась, что буквально лопну, если съем ещё.

Он проводит рукой по бороде и наклоняет голову, всё ещё глядя на полупустые контейнеры.

— Кажется преступлением позволить всему этому пропасть.

Аромат невероятного тайского зелёного карри, который я только что поглотила, щекочет ноздри. Он прав; здесь достаточно, чтобы накормить ещё двух человек.

— Хорошее замечание. Вообще-то, я возьму. Саше это понравится.

Его брови хмурятся.

— Саше?

Мой пульс учащается. Почему он так хмурится? У него был плохой опыт с какой-то Сашей в прошлом? Или может быть, он думает, что Саша — парень, и он чуточку ревнует? Нет. Я определённо это придумываю. Вероятно, он хочет, чтобы я осталась и поработала ещё немного, хотя, кажется, мы со всем разобрались.

— Моя соседка. У неё двое сыновей-подростков, которые едят так, будто у них бездонные желудки. Это будет приятный сюрприз. Если Вы действительно не против, чтобы я взяла кое-что домой?

Его выражение лица снова смягчается.

— Конечно. Помню, каково это — быть одним из таких парней с бездонным желудком.

— Да? Каким Вы были подростком?

— Волосатым, голодным и огромным. Часто ещё и возбуждённым. Обычные подростковые штучки.

— И ваш дом, должно быть, трещал по швам от всего этого, учитывая, что вас было пятеро. Ваша бедная мама.

Он улыбается, и проблеск грусти в его глазах быстро сменяется искренним удовольствием.

— Да. Мы были сорванцами. Ни дня не проходило без происшествий. Разбитое окно, драки, игра в футбол дома. Она притворялась раздражённой, но мы все знали, что ей вроде как нравился этот хаос, понимаете? Быть мамой было так естественно для неё. Она всегда говорила, что это её карьера. Она была генеральным директором своих мальчиков.

— Это так мило. И правда — быть матерью тяжело. Она звучит как удивительная женщина.

— Да. Она была такой. Думаю, я только сейчас достигаю стадии, когда могу говорить о ней, думать о ней и вспоминать хорошие времена тоже, понимаете? Я так долго отталкивал её.

Он помогает мне упаковывать остатки, и наши руки случайно касаются. Быстро отдёргиваю пальцы и надеюсь, что он не заметит моей реакции.

— И, полагаю, это означало, что Вы отталкивали и счастливые воспоминания, и боль?

— Именно. Итак. — Он отступает назад и прочищает горло. — Спасибо за продуктивный вечер, Майя Викторовна.

— Пожалуйста, Егор Георгиевич. Спасибо за ужин. Он действительно был фантастическим. Я люблю находить новые места, где можно поесть.

— «Дом Риса» готовит лучшую еду во всём столичном регионе. То есть, это конечно не Waffle House, но туда я попадал только раз в год или около того, когда приезжал на побывку из Новосибирска.

Его приунывшее выражение лица выглядит так искренне, что мне почти жаль его.

— Полагаю, теперь это в прошлом.

— Не думаю, Егор Георгиевич. — Ухмыляюсь, снова чувствуя себя озорной. — То есть, я не пробовала всю еду, предлагаемую в столичном регионе, и понятия не имею, что такое Waffle House, но мне и не нужно. Я уже знаю лучшее из лучшего — в мире — это из заведения «У Филиппа» в Люберцах.

Его тёмно-карие глаза сужаются.

— У Филиппа?

— У Филиппа, — твёрдо повторяю. — И его мексиканские пончики-эклеры.

Егор кашляет, словно давится воздухом.

— Его что, простите? — наконец удаётся ему выдавить.

Его непосредственная реакция заставляет меня хихикнуть. Между шутками о еде и тем, как он открылся о своей маме, я вспоминаю первую ночь, когда мы встретились, когда мы были Демидом и Дианой, и не было никаких запретов.

— Его мексиканские пончики-эклеры. Поверьте, Вы не жили, пока не попробовали их. Они восхитительны. — Закрыв глаза, целую кончики пальцев, словно шеф-повар мишленовского ресторана, объявляющий о совершенстве. — Лёгкие и хрустящие снаружи, все такие сахарные и горячие, но когда Вы кладёте их в рот и кусаете… — Облизываю губы и стону. — Это как взрыв сладкого, райского крема во рту.

Он смотрит на меня, его кадык дёргается, когда он тяжело сглатывает. Жар его взгляда обжигает мою кожу, и румянец ползёт по щекам.

— Что? — шепчу я.

Воздух в комнате, кажется, меняется, внезапно наполняясь потрескивающей электрической энергией, которая жужжит по моей коже и заставляет пульс учащаться. Егор несколько секунд буравит меня взглядом, прежде чем отводит глаза.

— Ничего, — говорит он. — Продолжайте.

Ничего? Это было не ничего . Мужчина смотрел на меня так, словно хотел выкинуть из своего кабинета, а я всего лишь говорила о пончиках. Но он сказал продолжать, так что я продолжаю.

— Они как рай в виде выпечки. Но их нужно есть сразу, пока они горячие и свежие, а Вы, я уверена, не часто бываете в моём районе. — Мои нервы заставляют меня спрятаться в безопасную гавань болтовни о совершенно неважных вещах. — Что, наверное, и к лучшему, на самом деле.

— О? И почему же, Майя Викторовна?

Он закончил укладывать контейнеры с едой в пакет и смотрит на меня напряжённо. Чёрт. Этот мужчина явно очень страстен, когда речь заходит о пончиках.

Жар на моих щеках стремительно спускается по шее. Мне даже кажется, что мои внутренние органы краснеют. Никто не выдержит лазерного взгляда Егора Князева, и мне почти жаль людей, которым приходится сталкиваться с ним в суде.

— П-потому что, попробовав один из мексиканских пончиков-эклеров у Филиппа, пути назад нет. Вам будут сниться сны о том, как они хороши, они настолько вызывают привыкание. Даже зная, что они вредны, попробовав их однажды, Вы не сможете выбросить их из головы.

Его челюсть дёргается, хмурый взгляд убийственный. Напряжение в комнате странное и я понятия не имею, что здесь происходит. Боже, как бы мне сейчас пригодился мексиканский пончик-эклер.

Егор несколько секунд закусывает верхнюю губу, не отрывая от меня глаз. Затем резко протягивает мне белый пакет с едой.

— Думаю, пора отпустить Вас домой, Майя Викторовна. — Его тон холодный и отстранённый, выражение лица замкнутое.

Какого, блин? Я думала, у нас всё хорошо, и мы добились прогресса. Были, конечно, пара похотливых сбоев, но мы их преодолели. Мы работали вместе, ели вместе, и у нас был разговор, как у двух обычных коллег. Только сейчас он ведёт себя как совершенно незнакомый человек, и в его голосе прозвучал слой льда с этим последним «Майя Викторовна».

— Я сказала что-то не так, Егор Георгиевич?

— Нет, — отвечает он немного слишком быстро. — Но уже поздно, и если Вы хотите, чтобы Ваши соседи насладились этой едой, Вам лучше доставить её им поскорее.

Беру пакет и поворачиваюсь, чтобы найти своё пальто. Он прав, я уверена. Кроме… нет. Он ведёт себя странно и грубо, и мне это не нравится.

— Вы злитесь, что я считаю мексиканские пончики-эклеры у Филиппа лучше Вашей модной дорогой тайской еды? Я как-то задела Вашу мужскую гордость? — выпаливаю я.

Он сверлит меня взглядом, ноздри раздуваются, словно он пытается сдержать гнев.

— Вы правда думаете, что я такой уж ублюдок?

— Присяжные ещё не вынесли вердикт, Егор Георгиевич. Если бы Вы спросили меня об этом полчаса назад, ответ был бы «нет». Но сейчас? Не так уверена. Почему Вы так на меня сердитесь?

— Я не сержусь. — Его раздражённый тон полностью подрывает его утверждение. Он закрывает глаза и трёт виски, словно у него болит голова, затем глубоко вдыхает, задерживает дыхание на секунду и выдыхает. — Я не сержусь на Вас, Майя Викторовна. Я сержусь на себя.

— Почему? Что Вы сделали не так?

Он обходит стол и встаёт так близко ко мне, что я чувствую жар его тела. Мои глаза находятся на уровне его груди, и почти невозможно не протянуть руку и не положить её туда. Представляю, как расстёгиваю эти пуговицы, одну за другой, открывая великолепное тело, которое, как я знаю, скрывается под цивилизованной одеждой. Его одеколон наполняет мои ноздри, и голова кружится от искр, летающих между нами.

— Думаю, Вам следует идти, — тихо говорит он, слова расходятся с тоном. Время, кажется, тянется в бесконечный момент, пока мы смотрим друг на друга, его карие глаза темнеют, когда он пристально рассматривает моё лицо.

— Я пойду, не волнуйтесь. Но чтобы Вы знали, Вы действительно сейчас ведёте себя как ублюдок. Я пойду домой и проведу остаток ночи, переживая из-за того, что я, блин, сделала не так, и будете ли Вы всё ещё злиться на меня утром.

Он запускает руки в волосы и рычит.

— Я даже сейчас на Вас не злюсь, не говоря уже об утре. Послушайте, Вы хотите знать, жалел ли я когда-нибудь, что попробовал что-то настолько хорошее, что не могу перестать думать об этом? Что-то, от чего я зависим, даже зная, что это вредно для меня?

Мои колени дрожат, и кажется, что весь воздух вытягивается из комнаты. Мне удается выдохнуть одно слово.

— Да.

Он наклоняет голову, пока его губы не оказывается опасно близко к моему уху.

— Жалел, Майя. — Его тёплое дыхание танцует по моей коже, заставляя меня дрожать, хотя температура тела взлетает от такой близости. — Я попробовал тебя.

Затем, без единого слова, он выходит из своего кабинета, оставив меня дрожащей развалиной. Смотрю ему вслед с открытым ртом, сердце колотится в груди. Заставив себя глубоко вдохнуть, приказываю своему пульсу успокоиться и смотрю на пакет с едой, свисающий с моей руки. Мне нужно домой. У него ещё много работы, и он явно не закончит её, пока я здесь.

Разминая плечи, выхожу из кабинета Егора и иду по пустым коридорам к лифтам. Я никогда не была здесь так поздно. Уверена, люди ещё работают, запершись в своих кабинетах, но здесь тихо и как-то жутковато. Немного пугающе, особенно для человека, который уже чувствует себя на грани сердечного приступа.

Несмотря на тревогу, медленная улыбка расползается по моему лицу. Я знаю, что Егор — мой начальник, что он юрист-миллиардер, у ног которого весь мир. Знаю, что он абсолютно и полностью недоступен, и между нами ничего не может быть.

Но в этот момент, и только в этот момент, всё это не имеет значения. Потому что он сказал ЭТО, и он не может взять свои слова обратно, и у меня всегда будет эта маленькая сладкая победа.

Я — мексиканские пончики-эклеры Егора Князева.

Желаю спокойной ночи охраннику на ресепшене и выхожу на прохладный весенний воздух, сжимая пакет с едой в одной руке и сумку в другой. Узнаю чёрный внедорожник, стоящий прямо у входа, и водителя Егора рядом с ним.

— Майя Викторовна, — окликает Константин. — Егор Георгиевич попросил отвезти Вас домой.

— Здравствуйте, Константин, — говорю, когда он открывает для меня дверцу машины. — Как Вы?

Отказываюсь чувствовать себя смущённой из-за нашей последней встречи, когда меня затолкали на заднее сиденье этой самой машины в нижнем белье с прошлой ночи и помятом платье. Мне было стыдно и противно после того, как Егор, по сути, попросил меня уйти, и я согласилась на поездку только потому, что не могла ехать в метро. И вот я снова здесь, сбитая с толку тем, как Егор бросает то в жар, то в холод, совершенно не заботясь о том, как эти резкие климатические изменения сказываются на мне. Мне нечего стыдиться, говорю себе.

— У меня всё довольно хорошо, Майя Викторовна, спасибо, что спросили.

— А как малышка? — добавляю. Во время нашей прошлой поездки я узнала, что его жена родила дочку всего несколько месяцев назад, и он даже показал мне её очаровательную фотографию. Я так оценила этот простой акт доброты тогда, это заверение в том, что я не выгляжу настолько отвратительной оторвой, что он не рискнул бы показать мне свою драгоценную дочь.

— Она замечательная. Ну что, садитесь в машину, и мы поболтаем по дороге домой?

— Не думаю, Константин. Не в этот раз.

Заглядываю в открытую дверь, подавляя смутную девчачью надежду, что Егор на самом деле сидит там и ждёт меня.

— Пожалуйста. Он не хотел, чтобы Вы ехали в метро одна так поздно ночью.

Уже поздно, и я устала, но я всегда езжу домой на метро. Это совершенно безопасно, и мне не нужна машина Егора. Словно почувствовав мою нерешительность, Константин улыбается мне.

— Моя жизнь станет невыносимой, если я не отвезу Вас домой, Майя Викторовна. А если я не приеду домой в течение ближайшего часа, моя жена посмотрит следующую серию «Ивановых» без меня. Так что пойдите мне навстречу.

Плюшевые кожаные сиденья будут удобными и тёплыми, а добраться до моей квартиры будет намного быстрее и проще, если я соглашусь. Но это кажется неправильным — словно Егор пытается извиниться за то, как он закончил наш вечер, но у него не хватает порядочности сделать это лично.

— Как Егор Георгиевич доберётся домой?

— Он выразил желание прогуляться пешком, — отвечает Константин, снова жестом указывая на открытую дверцу машины. — Он и правда рассердится на меня, если Вы не сядете в эту машину, Майя Викторовна.

Закатываю глаза.

— Да, Вы уже говорили мне об этом. Ваша жизнь станет невыносимой, верно?

— Он превратит её в настоящий ад, — отвечает он, ухмыляясь. Я ни на секунду в это не верю. Я, как никто другой, знаю, что Егор может быть требовательным начальником, но Константин не кажется мне тем парнем, который позволит кому-либо превратить свою жизнь в ад.

Он выгибает бровь, его серые глаза мерцают.

— Так что?

— Хорошо. Но только ради Вас, — говорю с улыбкой.

Он кладёт руку на сердце.

— Gracias, mademoiselle .

— Вы такой обаятельный, да ещё и полиглот. — Сажусь в машину под тихий смех Константина. Откинувшись на мягкое кожаное сиденье, потираю виски. День был долгим, и должна признать, это намного приятнее, чем провести час в метро. Достаю телефон из сумки и захожу в сообщения. Одно от мамы, она пишет, что чувствует себя хорошо и ложится спать, и одно от Нины, спрашивает, как у меня дела. Быстро отвечаю обеим, затем закусываю губу, глядя на экран. Будет вежливо поблагодарить Егора за предоставленную машину.

Спасибо за поездку. Увидимся завтра .

Думаю поставить поцелуйчик в конце, как делаю в большинстве переписок, даже с моим стоматологом, но для Егора это было бы слишком. В конце концов, он мой начальник. Начальник, с которым у меня есть история. Смотрю на экран, раздумывая, нажать «Отправить» или «Удалить».

Не раздумывая больше, нажимаю «Отправить». Мой пульс тут же учащается, и меня охватывает нервозность, когда моё сообщение улетает в киберпространство. Вижу маленькую иконку, которая сообщает, что он получил сообщение и прочитал его. Задерживаю дыхание, ожидая ответа, не зная, на что надеюсь, но определённо надеюсь на что-то. Как бы я ни смотрела на экран, желая, чтобы он ответил, ничего не приходит. Полагаю, это было не то сообщение, которое требовало ответа, но было бы приятно. Это остановило бы мои переживания о том, не перешла ли я черту. Но ведь он тоже перешёл черту сегодня вечером, и мы оба это знаем.

Опустив телефон обратно в сумку, откидываюсь на спинку сиденья и смотрю в окно. Москва проносится мимо в размытом свете, вдали мерцает река. Ну и что, если он не ответил? Может, так даже лучше.

Я выберу сосредоточиться на хорошем, а не на тревожном. Мы хорошо поработали вместе. Мы были хорошей командой, и я помогла ему с делом. Всё это уверенно попадает в графу «победа».

Но знаю, что на самом деле я запомню об этом вечере не это. Что я действительно запомню, так это то, как его губы чувствовались у моего уха, и слова, которые он мне прошептал. Эх, мексиканские пончики-эклеры, этот мужчина заставляет меня таять.