Глава 39 · МАЙЯ

Я в офисе «Князев и Ко», когда раздаётся звонок. На самом деле, я сижу с Егором в его кабинете, и мы разбираем кипу документов, касающихся сложных контрактных переговоров. Мы оба полностью погружены в работу, и, если не считать нескольких глубоко флиртующих перепалок, нам на удивление удаётся сохранять деловой вид.

Мельком взглядываю на экран, чтобы проверить номер, и тут же роняю стопку бумаг, что держу в руках. Они разлетаются по полу, а Егор удивлённо поднимает на меня взгляд.

— Это номер больницы, — шепчу, чувствуя, как дрожат руки. Голос не слушается.

— Так… Хорошо. Это ещё не обязательно повод для беспокойства, — Егор старается говорить спокойно. — Может, они звонят по поводу документов или чтобы уточнить время приёма.

Киваю, пытаясь убедить себя, что он прав. Вчера вечером я разговаривала с мамой, она казалась в порядке. Уставшая после прогулки, но держалась молодцом. Следит за уровнем кислорода, принимает лекарства — всё под контролем.

— Ответь, — говорит он, откладывая свои бумаги на стол. — Или хочешь, чтобы я поговорил?

Выдавливаю из себя слабую улыбку.

— Нет, всё в порядке, — отвечаю, хотя внутри всё сжимается. — Я твоя секретарша, а не наоборот. — И принимаю вызов.

— Майя Ильина? — произносит знакомый голос. — Это Ника Юрьева, из Люберецкой поликлиники. — Мгновенно вспоминаю ту добрую медсестру с мягким говором, которая так хорошо заботилась о нас обеих.

— Здравствуйте, Ника. Э-э… всё в порядке? — мой голос надламывается, а в животе скручивает от предчувствия. В её тоне я слышу плохие вести.

Вешаю трубку, слёзы льются по щекам. Сердце падает в пятки. Не могу дышать. Мама… Она… Что с ней? Хватаю ртом воздух, но комната словно опустевает, в ней не остаётся кислорода.

Егор мгновенно преодолевает расстояние между нами и крепко обнимает меня. Чувствую тепло его тела и сильные руки.

— Всё в порядке, родная, я рядом. Что бы ни случилось, мы справимся с этим вместе, — шепчет он, прижимая меня к себе.

Когда обеспокоенный Константин высаживает нас у здания поликлиники, маму уже подключают к аппарату: её дыхание полностью отказывает. На ней — до боли знакомая кислородная маска, руки — в катетерах и синяках от уколов. Рядом с кроватью стоит стойка с физраствором. Лицо в ссадинах и царапинах — следы падения на тротуар.

Бросаюсь к её кровати, сердце сжимается от ужаса: губы мамы синие, веки плотно закрыты. Её рука в моей кажется крошечной, совершенно безжизненной.

— Мама, — шепчу, сжимая её пальцы. — Я здесь, мамочка, всё будет хорошо, слышишь? Всё будет хорошо.

Перевожу взгляд на монитор сердечного ритма, цепляясь за него как за доказательство жизни. Пока её сердце бьётся, хоть и слабо, надежда ещё теплится. Егор стоит рядом, его лицо суровое, когда медсестра входит в палату.

— Неужели вы ничего больше не можете сделать? — Егор спрашивает резко, его тон требовательный, а вся его поза кричит о власти. Он привык всё исправлять, и сейчас он выглядит устрашающе. Конечно, Нику это не смущает, она сталкивается с куда более сложными людьми.

Медсестра печально улыбается ему и качает головой.

— У неё есть приказ «Не реанимировать», поэтому мы не можем применять инвазивные методы лечения.

— Приказ «Не реанимировать»? — эхом повторяет Егор.

— Это означает отказ от реанимационных мероприятий, — поясняет она.

— Я знаю, что это, — отвечает он, переводя взгляд на меня. — Просто… почему? — В его голосе сквозит недоумение.

— Это её желание, — отвечаю, с трудом сдерживая слёзы. — Мы обсуждали это много раз, она всегда была непреклонна. Мама знает, что не поправится, и не хочет, чтобы это затягивалось. Один из её самых страшных кошмаров — быть прикованной к аппарату искусственной вентиляции лёгких.

— Но она же такая молодая, чёрт возьми! — взрывается Егор, выглядя так, будто готов пробить кулаком стену. Понимаю, что часть этого гнева — за меня, но также осознаю, что другая часть связана с болью, которую он испытывает из-за потери своей собственной мамы.

Ника строго смотрит на него.

— Молодой человек, потише, пожалуйста. Такое поведение никому не помогает. Мы все хотим лучшего для Анны, и уверена, что Вы тоже.

Он проводит руками по волосам, растрепав их, и кивает.

— Простите. Конечно. Майя, что я могу сделать?

— Просто будь со мной, Егор. Просто будь с нами.

— Я могу это сделать, mi rosa , — говорит он, придвигая стул, чтобы сесть рядом со мной. Он обнимает меня за плечи, притянув к себе. Черпаю в нём утешение и силу, отчаянно желая передать хоть частичку этого маме.

— Она слышит меня? — спрашиваю Нику.

— Мы не знаем, — отвечает она, покачав головой. — Это одна из великих тайн конца жизни. Но я всегда говорю близким предполагать, что они слышат. Сказать всё, что вам нужно. В случае с Вашей мамой, учитывая уровень кислорода, не думаю, что у Вас осталось много времени, так что используйте его по максимуму, дорогая. Я буду прямо за дверью, если Вам понадоблюсь.

— Поговори с ней, родная, — Егор нежно стирает мои слёзы. — Не выходи из этой палаты, оставив что-то недосказанным, иначе, поверь мне, ты будешь жалеть об этом всю жизнь.

— Знаю, но я… я не знаю, что сказать. Разве это не глупо? — вырывается у меня.

Он отводит мои волосы от лица и нежно целует меня в лоб. Его взгляд пронзительный.

— Нет, Майя, это совсем не глупо. Она твоя мама. Она человек, который любит тебя сильнее всех на протяжении всей твоей жизни, и ты вот-вот потеряешь её. Для таких ситуаций нет никаких правил. Если она сейчас очнётся, что ты ей скажешь?

— Я бы для начала спросила, какого лешего она попёрлась одна к Ладе! — восклицаю, и на мгновение гнев перекрывает боль. — Но… Но я бы ещё сказала ей, как сильно я её люблю. Как много она для меня значит.

Он кивает и едва заметно машет в сторону мамы.

— Тогда скажи ей. Я искренне верю, что она слышит тебя.

Я так сильно прикусываю губу, что чувствую вкус крови, и киваю. Затем поворачиваюсь к маме — к этой удивительной женщине. К этому прекрасному созданию, которое вырастило меня и сделало той, кто я есть сегодня.

С Егором рядом, крепко сжимающим мою руку, я начинаю говорить. Рассказываю ей, сколько любви хранится в моём сердце. Благодарю её за всё, что она мне дала, за всё, от чего отказывалась ради меня. Обещаю, что буду сильной — что даже если мне будет её не хватать, я буду жить дальше, так, как она хотела бы. Говорю, что никогда не забуду её.

Я прощаюсь с ней.