Глава 40 · ЕГОР

Анна покинула этот мир вскоре после того, как мы прибыли в больницу. Казалось, она ждала. Ждала нашего приезда, ждала, чтобы её дочь успела попрощаться, произнести последние слова, что навсегда запечатлеются в её памяти. У меня самого чертовски жгло глаза, когда Майя произносила свои слова, изливая всю душу, всё своё израненное сердце в эти последние мгновения. В последние слова, которые она когда-либо разделит со своей матерью.

Возможно, сейчас она этого не осознаёт, но эти слова станут для неё опорой позже. Они утешат её, дадут ей силы, и она будет знать: её мама ушла, слыша лишь шёпот любви, прощание, что было единственным благословением в этот проклятый день.

Когда Анна ушла, Майя рыдала безудержно, рухнув на кровать, припав головой к груди матери, словно ожидая последнего объятия. Она всё ещё искала то утешение, ту безграничную нежность, что всегда дарила ей мать. Это зрелище почти сломило меня. Её горе было таким первобытным, таким неистовым. Я знал это горе, эту боль. Я сам пережил ту же бездонную потерю. Сегодня мир Майи сместился со своей оси и изменился навсегда — безвозвратно.

Если я всё это понимаю, если мой разум юриста и стратега так ясно видит её состояние, то почему же я чувствую, что так плохо справляюсь с заботой о ней? Почему ощущаю, что не могу достучаться, не могу найти нужных слов?

Мы занимались необходимыми бумагами, погружаясь в мрачный, бездушный процесс, который неизбежно следует за смертью близкого человека. Медсестра обняла её, и даже Константин крепко прижал Майю к себе, когда мы наконец вышли в вечернюю прохладу. Он привязался к ней, я это видел. И сам потерял отца в прошлом году. Что-то в горе заразительно; оно проникает в тех, кто рядом. Твоя печаль становится их печалью, и даже если вы оплакиваете совершенно разных людей, эти первобытные чувства становятся общими. Боль Майи отзывается в моей собственной боли по матери, и, несомненно, в боли Константина по отцу. Мы объединены общей нитью эмоциональной агонии — невидимой, но прочной связью.

Я отвёз её в свой пентхаус и уложил в свою постель. Впервые ни один из нас не думал о сексе, хотя я дал бы ей и это, если бы почувствовал, что она в этом нуждается. Однако сейчас я понятия не имел, что именно ей нужно. Мой аналитический ум, привыкший просчитывать варианты, был бессилен.

Она отказалась от еды, от вина, и по-прежнему отказывалась по-настоящему говорить со мной. Я был в растерянности. Как помочь? Как это исправить? Мой внутренний контролер сходил с ума от бессилия.

— Можешь просто обнять меня? — спрашивает она, её глаза кажутся огромными на бледном, осунувшемся лице.

— Всегда, — отвечаю, забираясь под одеяло рядом с ней. Обняв её, нежно целую её волосы.

Её тело дрожит, когда она снова начинает плакать.

— Это просто… кажется не реальным.

— Я знаю, — тихо говорю я. — Знаю, что нет. Это займёт время, малышка. Впереди тяжёлая дорога, но ты выживешь. И я буду на этой дороге с тобой, на каждом шагу.

Она кивает, прижимаясь к моей груди, а я чувствую себя таким беспомощным. Бесполезным. Ничтожным во всех возможных смыслах. Что я могу для неё сделать? Что вообще кто-либо мог сделать для меня тогда? Когда умерла моя мама, я был опустошён. Боль была подобна кислоте, выжигающей всё вокруг. Всякий раз, когда мне было больно, я хотел маму — но её не было.

— Есть ещё что-нибудь, что я могу принести тебе, mi rosa ? Что-нибудь, что тебе нужно?

— Нет. Хотела бы я, чтобы было. Я просто чувствую такую пустоту, понимаешь? И страх. Мне страшно, что если я закрою глаза, усну, а потом, когда проснусь, подумаю, что всё это было просто дурным сном, и придётся переживать всё снова. Ты… Ты действительно думаешь, что она меня слышала?

— Абсолютно уверен. И я думаю, то, что ты сказала, было прекрасно.

В отличие от моих последних слов с мамой. Они не были такими прекрасными. На самом деле, они преследовали меня с тех пор. Она не должна этого знать — по крайней мере, сейчас. Следующие несколько недель будут посвящены только ей. Мой долг — быть её опорой, её щитом, её убежищем.

— Полагаю, мне придётся сообщить людям, — бормочет она, прижимаясь к моей коже.

— Могу я помочь с этим? Есть кто-то, кому ты хотела бы, чтобы я позвонил?

Она собирается ответить, когда звонит её телефон. Она оставила его в своей сумке, когда мы вернулись ко мне, так что я принёс его и положил на свою прикроватную тумбочку на случай, если он ей понадобится позже. Передаю его ей, мои внутренности сжимаются от злости, когда я вижу, что это Сергей. Но я давлю свои эмоции. Не время и не место, и я, конечно, не хочу напоминать ей о том, что произошло в прошлый раз, когда он звонил.

Она нервно смотрит на меня, и я качаю головой.

— Все в порядке, mi rosa . Ответь.

Она кивает, но включает громкую связь, возможно, чтобы успокоить меня. Чёрт. Неужели я такой ублюдок? Должно быть, да.

— Привет, милая, — говорит он, и я внутренне морщусь. Вот этот парень — настоящий ублюдок.

— Мне позвонили из больницы. Полагаю, я всё ещё в этом списке.

— Ох, Сергей! Мне так жаль. Я действительно должна была разобраться с этим раньше.

— Ангел мой, даже не думай об этом. Мне просто так жаль. Как ты?

Она всхлипывает и вытирает глаза.

— Я… не очень хорошо. Ты ведь знаешь, как мы были близки.

— Знаю, милая. Вы были так близки. Другие люди не понимают этой связи — у тебя не было братьев и сестёр, и она растила тебя одна. Вы были всем миром друг для друга. Должно быть, ты чувствуешь, будто твой мир рухнул.

Чёрт. Он прав. Я не подумал об этом. По крайней мере, когда умерла моя мама, мы все были друг у друга. Возможно, это не всегда помогало, но у нас были общие воспоминания, общий опыт. Мы все можем стоять в кабинете Кирилла, смотреть на ту картину с пляжем в Испании и понимать, что она значит для каждого из нас. А Майя? Она, должно быть, чувствует себя такой одинокой. Словно часть её прошлого тоже умерла. Её фундамент, её корни, её история — всё это словно вырвано с мясом.

— Да, Сергей. Действительно. Я знаю, что вы двое не всегда ладили…

— Эй, давай будем честны, она просто ненавидела меня. И кто её осудит после того, как я с тобой поступил? Она всегда была такой яростной матерью-медведицей. Ты помнишь, так ты её называла. Ты купила ей того плюшевого медведя, когда мы ездили в ту поездку на последнем курсе.

Майя улыбается, что само по себе маленькое чудо.

— Да. Она любила этого медведя. Знаешь, он до сих пор у неё в комнате…

Слёзы снова наворачиваются, и я понятия не имею, что для неё сделать. Она поднимает на меня взгляд, эти огромные, влажные глаза, кажется, говорят что-то, что я не понимаю, и качает головой.

— Сергей, мне нужно идти, хорошо? Я сообщу тебе о похоронах.

— Хорошо, милая. Ты ведь знаешь, я всегда рядом, верно? Всё, что захочешь, даже если это просто поговорить о ней, поделиться воспоминаниями. Обращайся в любое время.

Ну, чёрт. Я ненавижу Сергея. Этот ублюдок изменил ей, разбил ей сердце и заставил её чувствовать себя ничтожеством. Вдобавок ко всему, он скользкий тип с эго размером с планету. Но то, что он только что сказал? Это идеально. Это именно то, что ей нужно. И это признание бесит меня ещё больше, чем его подлость.

Она снова сворачивается калачиком в моих объятиях, а я издаю успокаивающие звуки и крепко прижимаю её к себе. Я делаю всё возможное, чтобы она чувствовала себя в безопасности, чтобы ей было не так одиноко. Но часть меня задаётся вопросом, достаточно ли я силён для этой задачи. И эта часть, кажется, растёт с каждым мгновением, становясь всё больше и больше, уменьшая мою уверенность в себе.