Глава 42 · ЕГОР

Какого хрена. Почему она его обнимает? Почему позволяет ему прикасаться к себе?

И что ещё важнее, почему я сам, как последний соглядатай, прячусь здесь, на лестнице, и наблюдаю за этой сценой? Почему не иду прямиком туда и не врежу этому типу по его самодовольной физиономии?

Потому что, убеждаю себя, тогда кретином буду уже я. Я ушёл с работы из «Князев и Ко» пораньше, прекрасно понимая, как тяжело ей это дастся. Разбирать мамины вещи — одно из самых тяжёлых испытаний в моей жизни. Делить их между нами, братьями, на память… Этот неожиданный удар под дых, когда в нос ударял запах её духов, въевшийся в одежду.

Вещи — это просто вещи, барахло — просто барахло, пока они не становятся чем-то большим. Пока не превращаются в воспоминания, драгоценные напоминания о том, что ты потерял. Майя сказала, что хочет сделать это одна, но я-то знал лучше. По крайней мере, мне так казалось.

Оказалось, она всё равно не одна. Стоит там, в объятиях Сергея, а рядом — Ольга и женщина, которую я могу принять только за ту самую знаменитую Нину Малиновскую.

Все трое знали Анну Ильину гораздо лучше меня. Все трое были в жизни Майи намного дольше, чем я. Я ей совершенно не нужен, и глупо было воображать себя каким-то рыцарем в сияющем Armani, спешащим на помощь её разбитому сердцу.

Я всё ещё мог бы подойти. Не обязательно же бить Сергея по лицу, как бы сильно мне этого ни хотелось. Вместо этого я мог бы сделать что-то нормальное: как следует представиться этим женщинам, поцеловать свою девушку и помочь им разобрать вещи в доме.

А что, может, нам всем вместе пойти поужинать и повспоминать былые времена? Вот только мои «былые времена» с Анной, да и с Майей тоже, насчитывают всего несколько месяцев. Я здесь новичок, и мне это ощущение, чёрт побери, не нравится. Эгоистично, по-идиотски и совершенно неправильно, но мне нравится, когда она принадлежит только мне. Целиком и полностью.

Какая-то старушенция, похожая на ведьму, сверлит меня недобрым взглядом от одной из соседних квартир — подозреваю, это и есть та самая Зоя Михайловна. Прежде чем она успеет меня выдать, резко разворачиваюсь и быстрым шагом ухожу прочь.

Константин высадил меня за пару кварталов отсюда, и я заскочил к Ладе, чтобы купить Майе трубочки — те самые, о которых она так часто с восторгом говорила, думая, что знакомое лакомство хоть немного её утешит. Теперь коробка безвольно болтается у меня в руке, и я не могу представить, что стану есть их в одиночку.

Если она сможет найти утешение и поддержку у Ольги и Нины, или даже у этого Сергея, — что ж, пусть так. Она это заслужила. Достаю телефон, чтобы снова вызвать Константина, но на экране вспыхивает имя Эммы. У неё в голове примерно такой же бардак, как и у меня, что делает её одной из немногих, чьё общество я сейчас способен вынести.

— Дорогой, — мурлычет она, когда я отвечаю. — Могу я поговорить с тобой о клоунах?

— Нет, — отвечаю я. — Но можешь поговорить со мной о том, какой я дерьмовый человек. Ты свободна, чтобы выпить по стаканчику?

— Я так ясно помню тот день. — Смотрю куда-то ей за плечо, позвякивая льдом в стакане со скотчем. Атмосфера дорогого московского бара, где мы сидим, — приглушённый свет, тихая музыка, запах кожи и дерева — кажется сейчас неуместной, слишком спокойной для бури в моей душе. — Хотя иногда жалею об этом.

— Знаю, Егор. Я чувствую то же самое. Я прокручивала это в голове столько раз, провела столько часов, мечтая, чтобы всё сложилось иначе. Чтобы я не зашла к ней в комнату проверить, как она. Чтобы она не была под действием такого количества этих одурманивающих лекарств, полностью затуманивших её рассудок. Но больше всего — чтобы ты всего этого не услышал.

Смотрю на свой скотч, погружаясь в воспоминания. Это случилось ночи за три до смерти мамы. Оглядываясь назад, понимаю, что она принимала огромные дозы обезболивающих, её напичкали ими до предела, чтобы помочь ей вытерпеть эти последние дни. Дни, которые неумолимо превращались в часы, потом в минуты, а затем — в ничто. Боль становилась всё невыносимее, а её разум все больше путался. Как выразилась Эмма, «одурманивающие лекарства».

Думаю, родители скрыли от нас кое-какую горькую правду — например, сколько ей на самом деле оставалось и насколько мучительным будет конец. Может, они защищали нас, а может, и сами не знали. Валентину тогда было всего шестнадцать, и я уверен, что они всё ещё видели в нас несмышлёнышей, сколько бы лет нам ни было.

Руслан уже был женат на Эмме, и через несколько лет после свадьбы, когда они начали пытаться завести детей, выяснилось, что она не может их иметь. Они оба очень хотели детей, а отец горел желанием, чтобы фамилия Князевых продолжалась, так что это стало ударом для всех. Мы, братья Князевы, очень близки, и все мы чувствовали боль Руслана и Эммы. Тогда она ещё не замкнулась в себе, остальные мои братья не отстранились от неё, и она всё ещё чувствовала себя частью семьи.

В ту ночь я проходил мимо маминой комнаты, возвращаясь к себе после того, как спустился на кухню за пивом. Я учился на втором курсе юрфака, всё ещё жил дома, хотя подумывал о том, чтобы скоро съехаться со своей тогдашней девушкой. Дверь в её комнату была слегка приоткрыта, и я невольно услышал её голос.

— Ты так красива, Эмма, — говорила она, её голос был немного нечётким, заплетающимся. От некоторых лекарств она говорила так, будто была пьяна. — Мы были так рады, когда вы с Русланом поженились — увидеть своего ребенка в браке — это такой важный момент. Какая жалость, что ты никогда этого не испытаешь.

Я услышал, как Эмма сглотнула и пробормотала какой-то неуверенный ответ. Честно говоря, я был потрясён, что мама такое сказала, что уж говорить о самой Эмме.

— Снаружи ты выглядишь такой здоровой, — продолжала мама. — Никто бы и не догадался, что ты бесплодна.

Эмма ахнула так громко, что я услышал, и от шока выронил пиво.

— Мне очень жаль, Мария, — её голос дрожал. — Я знаю, как сильно вы хотели внуков. Я… я бы хотела дать их вам.

— Но это ничего не меняет, правда? Мы все так думаем, знаешь ли. Печально, что бедному Руслану приходится делать вид, будто ему всё равно. И может быть, сейчас ему действительно всё равно. Но так будет не всегда. Однажды он возненавидит тебя за то, от чего ему пришлось отказаться. Тебе не следовало выходить замуж за моего мальчика, Эмма, зная, что ты… неполноценна.

Эмма рыдала, и я больше не мог этого слушать. Я ворвался в комнату и набросился на маму, хотя она была такой хрупкой, такой крошечной в этой огромной кровати, с синяками под глазами и сонным взглядом.

— Мама! Что с тобой? Зачем ты говоришь такое? Это всё неправда! Как ты вообще могла такое подумать?

Она посмотрела на меня, растерянная и вялая, потом на Эмму, словно видела её впервые.

— Эмма? — произнесла она, и в её голосе прозвучали знакомые нотки. — Почему ты плачешь, дорогая?

— Она плачет, мама, потому что ты только что растерзала её словами о том, что она не может родить Руслану детей. Он любит её!

Никогда не забуду выражение маминого лица, когда она уставилась на меня, её рот приоткрылся от ужаса. Её обычно упругая кожа стала сухой и тонкой, как папиросная бумага, обтягивая кости лица. Её прекрасные тёмные волосы, наследие испанских корней, так и не отросли как следует после последнего курса химиотерапии и редкими прядями лежали на голове. Она выглядела старой и больной, совсем не похожей на мою маму.

То, что я только что услышал из её уст, моя мама никогда бы не сказала — она была добрейшей, милейшей душой, и думаю, именно поэтому мы с Эммой были так потрясены.

— Нет, этого не может быть, — пробормотала она, её покрытые венами руки заметались в воздухе. — Я бы так не поступила. Я тоже люблю Эмму. Зачем ты наговариваешь на меня, Егор? Зачем пытаешься заставить меня чувствовать себя виноватой, mi hijo ? Почему ты хочешь причинить мне боль?

— Я не пытаюсь заставить тебя чувствовать себя виноватой. Я говорю тебе, что случилось. Только потому, что ты больна… — Тут я замолчал, потому что её болезнь всё меняла, заставляла её говорить то, чего она на самом деле не думала. Но вред уже был причинён. Слова, как выпущенные стрелы, достигли цели.

Тогда она откинулась на подушку, крошечная и серая, словно чудовище, захватившее разум и тело моей матери.

— Уходи, Егор, — сказала она. — Оставь меня в покое.

И я ушёл. Развернулся и увёл Эмму с собой.

— Она не это имела в виду, Эмма, — сказал, неуклюже утешая её, пока она плакала передо мной. — Это говорит боль. Или лекарства, или…

— А может, именно это она и имела в виду. Может, она всегда так думала, а лекарства просто сняли все запреты и позволили ей это высказать. Это правда, Егор? Вы все меня ненавидите? И ты думаешь, Руслан однажды возненавидит меня? Я не знала, когда мы женились, клянусь, не знала!

Я обнял её и неловко похлопал по спине. Мне было всего двадцать три, я был слишком молод и неопытен, чтобы по-настоящему знать, что делать. Я знал, что мама не имела в виду эти жестокие слова, что это была не она настоящая, но всё равно злился. Злился на болезнь, на лекарства, на несправедливость судьбы.

— Никто тебя не ненавидит. И я говорил серьёзно: Руслан любит тебя, ты же знаешь, да? — Она кивнула, но что-то в её глазах говорило мне, что она не убеждена. Мама посеяла семя сомнения в её душе, но я и представить не мог, насколько сильно оно разрастётся, пустив ядовитые корни.

Нынешняя Эмма старше и холоднее, и я искренне верю, что в ту ночь что-то внутри неё сломалось. Эти жестокие слова от одурманенной лекарствами умирающей женщины разбили нечто драгоценное, и моя невестка с тех пор так и не стала прежней. Именно тогда она начала отдаляться от нас, избегать семейных обедов, не отвечать на звонки. Словно она решила заморозить нас раньше, чем мы успели бы сделать это с ней, и это вызвало огромное напряжение в её отношениях с Русланом.

Через несколько дней мамы не стало. Я, конечно, видел её после той ночи, но она больше ни разу не пришла в полное сознание. Комбинация лекарств и болезни, идущей своим ужасным путём, отключала её органы и гасила её жизнь. В конце она была похожа на загнанного зверя, одержимого болью и яростью, даже не узнающего нас.

Полагаю, этот процесс уже начался, когда она была так жестока с Эммой, но мы тогда этого не знали. Мы не знали, как близко мы были к тому, чтобы потерять её навсегда, и до самой своей смерти я буду сожалеть о том, что так и не смог загладить свою вину перед ней. Что мне так и не удалось снова поговорить с моей настоящей мамой. Что самые последние слова, которыми мы обменялись, были словами гнева и упрека.

Моя мама — моя чудесная, добрая, щедрая мама — умерла, веря, что я пытался причинить ей боль. Это знание — незаживающая рана в моей душе.

Майя ещё не знает этого, но в каком-то смысле ей повезло. Её мама умерла спокойно, рядом с дочерью, и между ними не было ничего, кроме любви.

Эмма кладёт свою руку на мою, лежащую на столе.

— С тобой всё будет хорошо, Егор.

— Думаешь? Иногда я сомневаюсь, смогу ли когда-нибудь это пережить, понимаешь? Я живу с этим все эти годы, с этим чувством вины. Оно въелось в меня, стало частью меня. Интересно, может, оно уже навсегда со мной?

— Это не обязательно должно быть так. — Она делает глоток вина, её взгляд становится отстранённым, словно она смотрит сквозь меня. — Ты влюблён. А это всё меняет.

— Правда, Эмма? Разве одной любви достаточно? Вы с Русланом тоже были влюблены. И куда это вас привело?

— Верно, — говорит она, и с её губ срывается горький смешок. — И посмотри на нас теперь. Счастливо ненавидим друг друга.

— Он не ненавидит тебя, и я уверен, ты тоже его не ненавидишь. Почему бы тебе не рассказать ему? Рассказать о той ночи. Хотя бы дай ему понять, почему между вами всё начало меняться. Может, ещё не слишком поздно всё вернуть.

— Ах, дорогой. Какая прекрасная мысль. Если бы только у нас была машина времени. — В её голосе звучит такая безнадежность, что у меня самого всё сжимается внутри.

Будь у меня машина времени, первым делом я бы вернулся в сегодняшнее утро. И ни за что не выпустил бы Майю из виду. Ни на секунду.