Глава 43 · ЕГОР

Блин, мне чертовски нужно было выпить сегодня. Непростые выдались дни, и я с облегчением сижу в одиночестве в стильном баре «Гранд Отеля», наслаждаясь отменным скотчем. Бармен любезно принял щедрые чаевые и оставил бутылку прямо на стойке — знак уважения или просто понимание моего негласного желания побыть наедине со своими мыслями. В полумраке, под приглушённый джаз, чувствую себя в своей стихии, где каждый шорох и отблеск света подчинены лишь моему настроению.

Майю Ольга Кошевая увезла в подмосковный спа-отель на ночь. Она весь день присылала мне фотографии: вот её свежесделанный педикюр, а вот они с Ольгой в белых халатах, в ожидании массажа. Моя девочка, расслабленная, беззащитная…

Мысль о том, что мою Майю намазывают маслом и тщательно разминают, офигенно заводит, но тут же во мне поднимается волна жгучей ревности. Ревности от одной мысли, что кто-то другой, чужие руки, прикасаются к ней, исследуют каждый изгиб её тела.

«Пожалуйста, скажи, что массажистка — 92-летняя старушка» , — пишу, не в силах сдержать раздражение.

Ответ приходит мгновенно: «Ему 24, и он похож на молодого Брэда Питта».

Меня охватывает ярость. Я едва не звоню Константину, чтобы тот готовился к дальней дороге, к немедленному выезду за город. Мозг, обычно такой расчётливый и холодный, на мгновение отказывается подчиняться, уступая место первобытному желанию схватить своё. Но тут телефон пиликает, оповещая о новом сообщении.

«Шучу. Надень пиджак обратно, здоровяк».

Она так хорошо меня знает, — думаю, улыбаясь, и на сердце становится чуть легче. Приятно видеть, как она позволяет себе немного легкомысленного подшучивания после всего, что пришлось пережить.

Прошло две недели с похорон Анны, но я всё ещё чувствую, что между нами что-то неуловимо нарушилось. Что-то, чего я не могу понять, не могу потрогать или назвать. И хотя наша сексуальная жизнь не подаёт признаков ухудшения — напротив, она стала ещё более интенсивной, почти отчаянной — в остальном есть диссонанс. На самом деле, единственные моменты, когда я чувствую, что выполняю свою работу как надо, когда я властвую и контролирую, это когда мы занимаемся сексом. Когда мой рот на её киске, и она стонет моё имя, когда довожу её до экстаза, пока её спина не выгибается дугой. Когда она связана и умоляет о пощаде, отчаянно желая, чтобы я наконец позволил ей кончить. В эти моменты, когда шёлковые верёвки шибари удерживают её тело, подчиняя её моим желаниям, я чувствую абсолютную связь, полное единение. Тогда мы по-настоящему вместе, и я знаю, что нужен ей, что я — её мир.

Но в остальное время? Я не уверен, что мне делать для неё, а она не знает, как себя вести. Это переход, и он досаждает. Ненавижу, когда не могу контролировать ситуацию, ненавижу, когда не могу расслабиться. Больше всего ненавижу ощущение, что я её подвожу. Когда умерла моя мама, и Инна не была рядом, это причинило боль сильнее, чем если бы я был один. Это было предательство в самый уязвимый момент.

Тот факт, что я чувствую хоть каплю облегчения оттого, что эта ночь принадлежит только мне, заставляет меня чувствовать себя полным придурком, но логически это объяснимо. Всё было так напряжённо, пока мы привыкаем к этим новым, глубоким и сложным отношениям между нами. Это как тончайший юридический договор, который мы пишем заново каждый день, и я, привыкший к определённости, чувствую себя на расшатанном мосту.

Размышляю обо всём этом и лениво гуглю название того спа-отеля, где она остановилась, на случай, если комментарий о Брэде Питте был не шуткой, когда на меня падает тень. Поднимаю глаза, и моя губа брезгливо кривится при виде Сергея, чёрт бы его побрал, Гладких, стоящего рядом.

Мне хотелось врезать ему как следует на похоронах Анны, с его фальшивой заботой и приторно-сладкими воспоминаниями о его времени с Анной и Майей. Всё это было лишь игрой. Если бы он так сильно любил их, он бы не изменил. Не выбросил бы Майю как мусор, как старую, ненужную вещь. Я также был по-детски раздражён, что он не только знал любимые цветы Анны, но и Майи тоже. Какого хрена я этого не знал? Клянусь, этот тип ухмыльнулся, видя, как мне не по себе в тот момент. Он наслаждался моим дискомфортом, своей мнимой победой.

Я сохранял спокойствие, по крайней мере внешне, ради неё. Но сейчас? Сейчас он сам явился ко мне на порог, когда её здесь нет, чтобы меня сдерживать. Похоже, я могу добавить недальновидность в его обширный список недостатков.

— Сергей, — медленно произношу, не вставая, чтобы поприветствовать его, не протягивая руку для рукопожатия и не участвуя во всей этой вежливой мужской показухе. Вижу, как он косится на мою открытую бутылку скотча, но он может катиться к чёрту. Я лучше вылью его в раковину, чем позволю ему хоть каплю попробовать. Он уже доказал, что всё лучшее в его жизни пропадает впустую. — Что ты здесь делаешь?

Надо отдать должное этому человеку, у него хватает дерзости. Он ни разу не отступил передо мной, хотя я намного крупнее его. Даже сейчас, когда я оскалился и рычу на него так, как большинство сочли бы весьма угрожающим. Он садится напротив меня, наглый ублюдок. Я размышляю, не сломать ли ему пальцы по одному, и думаю, исчезнет ли эта самодовольная ухмылка с его загорелого лица, когда я буду ломать их. Мне бы хотелось увидеть это.

— Я пришел поговорить с тобой, Егор. О Майе.

Сужаю глаза, глядя на него поверх своего стакана.

— Мне не нравится её имя на твоих губах, мерзавец. Говори, зачем пришёл, и проваливай, или я вколочу эти твои блестящие виниры тебе в глотку. — Произношу эту яростную речь спокойным и рассудительным тоном, как на судебном заседании, где каждая фраза — точный удар, а угроза — не пустые слова, а обещание. Он слегка вздрагивает, но не подает виду, что собирается уходить.

— Хорошо — вот, что я пришел сказать. Она моя жена, и я хочу её вернуть.

Мой пульс взлетает до небес, отбивая бешеный ритм в висках. Этот шутник это всерьёз? Он что, совсем потерял связь с реальностью?

— Она твоя бывшая жена, и, если я правильно помню, ты отказался от неё. Ты изменил ей, разбил ей сердце, и теперь ты помолвлен со своей любовницей. Я что-то упустил? — Мой голос звучит холодно и бесстрастно, как выдержка из протокола.

— Многое. Для начала, я не помолвлен. Мы расстались. Это… была ошибка. Глупая ошибка. Ты этого не поймёшь, но брак — это сложно.

— Возможно, я и не был женат, Сергей, но я не тупой. Попробуй.

— Верно. Ну, в общем, вот так — Майя и я предназначены друг другу. Мы любили друг друга с шестнадцати лет. Да, я накосячил, но я человек, а с людьми так бывает. Эта история с Анной… она заставила меня понять, как сильно я всё ещё люблю её. Ты можешь считать меня придурком, и я не спорю, но я говорю серьёзно. Я всё ещё люблю её, Егор. Она потрясающая.

Сдерживаю рычание, потому что не хочу, чтобы он видел, что его слова задевают меня.

— Тебе не нужно мне это говорить.

— Ты знаешь, что она хочет детей, верно? — Внезапная смена темы сбивает меня с толку. Однако, я не показываю этого, и просто киваю. Я знаю, что она хочет, но Майя и я не обсуждали это как следует. Мы занимались сексом без презерватива в тот день на моём столе, когда Сергей что-то блеял на заднем плане, но с тех пор у неё были месячные. Это была удача или она втайне разочарована? Это то, что нам действительно нужно обсудить, потому что, хотя я ничего не хотел бы больше, чем увидеть моего ребенка, растущего внутри неё на каком-то этапе, я не уверен, что мы к этому готовы. По крайней мере, я не готов. Думаю, я хотел бы её полностью для себя ещё некоторое время. Чёрт, может, навсегда. Можно сказать, что я в противоречии.

— Ты готов к этому? — спрашивает он, обводя рукой вокруг. — Готов отказаться от всего этого? Отказаться от своего роскошного холостяцкого образа жизни и стать мужем и отцом? Ты живешь в отеле, ради бога.

— Тебя это ни капли не касается, Сергей. Есть ли в этом какой-то смысл?

— Мой смысл в том, что я готов к этому. Я готов любить её так, как она заслуживает. Готов иметь детей, дать ей то, что она хочет. Ты не можешь просто так выбросить ту историю, которая у нас есть, и я знаю, что в глубине души она всё ещё хочет, чтобы мы были вместе. Она была бы готова дать нам ещё один шанс и стать мамой, как она всегда мечтала. Есть только одно препятствие.

Отпиваю свой скотч, игнорируя бешеный стук сердца внутри груди, и чувство паники, поднимающееся в горле.

— Дай угадаю, — говорю плавно и спокойно, с той же невозмутимостью, с какой произношу обвинительную речь. — Я?

— Да, ты — ты никогда не сможешь дать ей то, что ей нужно, потому что ты никогда не сможешь узнать её так, как я. Ты не сможешь сделать её счастливой. Если ты действительно любишь её, ты отпустишь её.

Он встаёт, чтобы уйти, и я заставляю себя оставаться на месте. Это требует нечеловеческих усилий. Если встану, я убью его. Я разобью его самодовольное лицо в кровь и выбью из него всю эту чертову жизнь. Сдавлю ему горло так сильно, что он больше никогда не сможет произнести её имя.

Вместо этого я смотрю ему в спину, пока он удаляется, подавляя гнев и муку, которые разрывают меня изнутри. Моя ненависть к себе и мои сомнения. Самоненависть делает своё обычное дело, подкрадываясь и нашёптывая, что я недостаточно хорош, что я не достоин её. А сомнение? Сомнение пожирает меня заживо, как разъедающая кислота.

Потому что, как бы я ни ненавидел это признавать, часть меня задается вопросом, а не прав ли этот чёртов Сергей Гладких. Он был лучше меня в утешении её в горе — может ли быть, что он будет лучше и во всём остальном тоже? И эта мысль, как острый нож, вонзается в самое сердце моей тщательно выстроенной уверенности.