Глава 44 · ЕГОР

Она смотрит на меня так, словно у меня выросла вторая голова. Смятение на её лице растекается от неуверенных глаз до приоткрытых губ.

— Что? — наконец выдавливает она, обретя дар речи. — Я не понимаю.

Она приехала сразу, как вернулась из своей поездки, а я всю ночь не мог перестать думать о визите Сергея Гладких. Меня бесило, что он вот так подрывает нас, но я не мог игнорировать и тот факт, что в его словах, возможно, была доля правды. В последнее время я чувствовал себя паршиво, будто не мог дать Майе то, что ей нужно — чёрт, да я понятия не имею, что ей на самом деле нужно. Мой аналитический ум, привыкший раскладывать по полочкам самые сложные юридические кейсы, пасовал перед этой простой женской душой, перед её болью, перед её потребностями.

— Послушай, mi rosa , я не хочу причинять тебе боль, но, кажется, нам нужно взять паузу. По-настоящему всё обдумать.

Нижняя губа Майи дрожит, глаза наполняются слезами.

— Ты не можешь называть меня mi rosa и говорить, что не хочешь причинять боль, когда ты меня в этот самый момент бросаешь, Егор.

— Я не бросаю тебя, Майя, я просто… Чёрт возьми! Мы можем быть честны друг с другом? — Внутренний юрист во мне требует ясности, чётких формулировок, но слова застряют в горле, скручиваясь в тугие, неправильные узлы, совсем не похожие на те, что послушно ложатся в моих руках, когда я занимаюсь шибари.

— Полагаю, должны, — отвечает она, в её голосе проскальзывает сарказм, тут же тонущий в подступающих слезах. — Если ты, конечно, способен на это.

Делаю глубокий вдох, пытаясь не обращать внимания на то, какая она чертовски притягательная, сидя на краю моей постели. Кожа сияет после спа-процедур, тёмная волна волос рассыпана по плечам. На ней маленькая розовая футболка, под которой угадываются очертания сосков, и в обычных обстоятельствах это свело бы меня с ума. Блин, это и сейчас сводит меня с ума. Тело инстинктивно напрягается, мышцы под дорогой тканью рубашки каменеют, а внизу живота разливается знакомое, настойчивое тепло, которое я привык контролировать. Но сейчас контроль даётся с трудом.

Сажусь в кресло в нескольких метрах от неё, лицом к ней. Если я подойду ближе, если наши тела соприкоснутся, я не смогу сделать это — а я должен. Ради неё. Мне нужно дать ей время понять, подхожу ли я ей. Сможет ли она жить с моими недостатками и моим, чёрт возьми, искажённым взглядом на мир. Мне нужно дать ей возможность увидеть меня вне вихря наших невероятно интенсивных и стремительных отношений. Возможно, издалека я буду выглядеть не так уж хорошо.

— Майя, я люблю тебя. Правда люблю. Но мы должны посмотреть правде в глаза — мы не так уж хорошо знаем друг друга. Всё между нами произошло слишком быстро и бурно, и, возможно, нам обоим нужно просто замедлиться и убедиться, что мы там, где хотим быть. — Я-то знаю, где хочет быть мой член, проносится в голове, когда я вижу лёгкую дрожь, пробежавшую по её телу, отчего её грудь приподнимается. Чёрт. Там прямо настоящий парад сосков. Отвожу взгляд и смотрю на свои руки, сжимая подлокотники кресла.

— Откуда это взялось, Егор? — Она не в силах скрыть боль в голосе. Она страдает, и я хочу утешить её. Но не могу, потому что я сам причина этой боли. — Это потому что… Потому что я была такой занозой в последнее время? Знаю, что со мной было невыносимо рядом, со всеми этими слезами и жалобами…

Резко поднимаю голову.

— Стой. Нет, это не из-за этого. Ты вовсе не была невыносимой. Ты только что потеряла маму. Я не настолько бессердечный, чтобы ожидать, что ты оправишься от этого за несколько недель. Ты не сделала ничего плохого.

— Правда? А мне кажется, меня за что-то наказывают, Егор. Почему… Почему ты принимаешь это решение в одиночку? Это совсем не имеет ко мне отношения? Я настолько неважна для тебя?

Закрываю лицо руками, хочется заорать.

— Майя, как бы я хотел найти способ лучше выразить свои мысли. Я чувствую себя каким-то косноязычным. Ты мне доверяешь?

— Доверяла, — шепчет она, слова едва слышны. — Пока не вошла сегодня в эту дверь и ты не сказал, что нам нужно поговорить.

— Мне нужно, чтобы ты продолжала мне доверять. Мне нужно, чтобы ты верила, что я хочу для тебя лучшего.

Она кусает губу и, наконец, позволяет слезам, которые так долго сдерживала, скатиться по щекам. В последнее время я видел много слёз, но на этот раз я их причина, и я чувствую себя самым гнусным типом на свете.

— Лучшего для меня? — эхом повторяет она. — И это решаешь ты, да? У меня нет права голоса?

Заставляю себя оставаться твердым. Бороться с желанием броситься к ней, обнять и сказать, что всё будет хорошо. Потому что что, если Сергей прав? Что, если я её сдерживаю? Что, если у неё может быть совершенно другое, лучшее будущее без меня? Есть причина, по которой я так долго был один. Причина, по которой я «женат» на своей работе в «Князев и Ко». Причина, по которой я платил женщинам за время, чтобы избежать осложнений. Причина в том, что я чертовски сломлен, и не хочу, чтобы она страдала из-за этого.

— Нет, у тебя нет, — говорю решительно, ненавидя боль, сияющую в её глазах, но ненавидя себя ещё больше. — Потому что я должен знать, что мы подходим друг другу, прежде чем идти дальше. Я немного рассказывал тебе об Инне Радовой, верно? — Она кивает, и в её глазах вспыхивает интерес.

— Так вот, когда умерла моя мама, Инны не было рядом. Она не справилась со сложностью, с горем. Она не нашла способа заставить меня почувствовать себя лучше, или, может, она даже не хотела, я не знаю. Суть в том, что мы не подходили друг другу. И с тех пор, как умерла твоя мама, я чувствую, что, возможно, не подхожу тебе. Я не смог заботиться о тебе, утешать тебя или быть частью твоей эмоциональной жизни так, как мне хотелось бы. Я не уверен, что вообще на это способен.

— Почему ты так думаешь? — спрашивает она, голос срывается от отчаяния. — Почему ты решил, что мне тебя недостаточно? Я заставила тебя так чувствовать? Надеюсь, нет, потому что тебя достаточно, Егор — более чем достаточно. Я люблю тебя, и знаю, что мы не говорили о долгосрочных перспективах, но для меня это навсегда. Я понимаю, что ты не идеален, но кто идеален? Я уж точно нет, и не жду этого от тебя. Пожалуйста, не делай этого. Пожалуйста, не отбрасывай это. Я больше не могу представить свою жизнь без тебя.

— И, возможно, в этом одна из проблем. Когда мы только познакомились, тебе пришлось притворяться кем-то другим, прежде чем ты смогла переспать со мной, и ты много раз говорила, что в тебе что-то меняется, когда мы вместе. Что иногда ты не узнаешь себя. Я не хочу, чтобы тебе приходилось быть кем-то другим. Возможно, я слишком сломлен для всего этого, Майя. Возможно, я слишком сломлен для брака, детей и дома за городом.

Она хмурится, сбитая с толку, смахивая слёзы с лица, пока говорит.

— Да, я другая, когда я с тобой, но в хорошем смысле. Мне нравится человек, которым я становлюсь рядом с тобой. Я смелая и решительная с тобой. А насчёт остального — дети, брак… Я когда-нибудь давила на тебя по этому поводу? Я вообще поднимала эти темы?

— Нет, — говорю, чувствуя, как сердце сжимается в груди. — Не поднимала. Но я знаю, ты этого хочешь. Ты этого заслуживаешь. Чего я не знаю, так это смогу ли я быть тем мужчиной, который даст тебе такую жизнь. Я не хочу, чтобы ты тратила на меня своё время, если я, возможно, никогда не стану тем, кто тебе нужен.

Она вскакивает на ноги, возмущённая, гнев смешивается с грустью. Ноги дрожат, и она отступает к кровати, чтобы опереться и удержать равновесие. Кажется, она вот-вот упадет в обморок. Её карие глаза прожигают во мне дыры, и я никогда в жизни так сильно не ненавидел себя.

— Так вот чем мы занимались, Егор? Тратили время друг друга? А я-то думала, мы любили друг друга. Думала, у нас было что-то особенное. Какой же я была дурой. — Она хватает с пола бумажный пакет, тот, что привезла из поездки за город с Ольгой. Швыряет его в меня, и я ловлю.

— Вот. Это тебе. Можешь засунуть его себе, куда хочешь. Я сейчас же уйду. Не хочу тратить больше ни минуты твоего драгоценного времени.

Дверь захлопывается за ней с грохотом, и я заглядываю в пакет. Чёрт возьми. Чёрный плюшевый медведь одет в футболку с надписью «Парень-Медведь №1 ». Он точно такой же, как тот, что она подарила своей маме много лет назад, и он вдребезги разбивает то немногое, что осталось от моего сердца.

Что я, блин, наделал?