Глава 46 · ЕГОР

Что это со мной, Егором Князевым, успешным управляющим партнёром «Князев и Ко», юристом, чьё имя гремит на всю Москву, что я вечно ошиваюсь у подъездов в Люберцах? Я так заработаю себе репутацию… Егор Князев, подозрительный тип на районе.

Хотя сейчас мне кажется, что у меня нет другого выбора. Как только она ушла на днях, я начал скучать по ней. Всё во мне ныло без неё рядом — сердце, разум, плоть. Даже воздух казался разреженным, лишенным её аромата. Даже на работе я не мог функционировать без неё. Мало того, что она оказалась блестящим секретарем, так ещё и выяснилось, что она жизненно необходима мне, чтобы держать голову прямо, чтобы сохранять рассудок.

Я не могу сосредоточиться на совещаниях, путаю документы, и впервые в жизни пропустил судебное заседание. Работа всегда была для меня не просто убежищем, а фундаментом всей моей жизни, единственной константой, что никогда не подводила, но теперь она утратила свою силу. В моей голове просто нет места для работы. Она слишком переполнена Майей.

Как я довёл всё до такого состояния? Я сделал это ради неё. Это исходило из любви. Что, как я понимаю, даже когда я думаю эти глупые слова, звучит крайне нелепо. Как можно так сильно ранить кого-то, как я ранил её, а потом говорить себе, что это было потому, что ты любишь её? Что это всё было для её же блага? Это какая-то отвратительная, покровительственная чушь.

Правда? Я сделал это, потому что был напуган. Вот. Я сказал это. Я был до чёртиков напуган тем, как сильно люблю её. Как сильно нуждаюсь в ней. Как много мог потерять. Сергей навёл на меня такой страх, что я едва не поверил ему, едва не убедился в своей правоте — в том, что именно он, а не я, мог бы быть тем самым мужчиной для неё. Майя — из тех, кто создан для брака, для уютного дома, полного детского смеха. Она из тех, кто наполнит жизнь смыслом, а дом — детьми. А я? Кто, блин, я такой? Я никогда раньше не мечтал о таких вещах, не позволял себе даже думать о них, но с ней? Чёрт возьми, да. С ней я хочу всего, что она готова дать, до последней крохи её души.

Мне понадобилось три дня без неё, чтобы прийти к этому выводу, что свидетельствует о том, какой я болван, несмотря на моё дорогое и обширное образование. Она игнорировала мои сообщения и не перезванивала, и я не могу её винить. Она потеряла маму, и пока она ещё горевала, мужчина, который должен был быть рядом с ней, устроил эгоистичный срыв. Мои собственные чёртовы сомнения, словно безжалостный локомотив, пустили наш поезд под откос, и это более чем несправедливо. Это мой личный, проклятый груз, моя ахиллесова пята, и Майя никогда ничего не делала и не говорила такого, чтобы я чувствовал себя так. Но я чувствовал себя беспомощным, словно потерявшим равновесие канатоходцем, после смерти Анны. Казалось, что я всё порчу, что упускаю контроль, роняю мяч. А ведь Егор Князев, всемогущий и непогрешимый, не имеет права на ошибку, верно? Небеса упадут, если я сделаю что-то менее чем идеально. В общем, я вёл себя как настоящий идиот, и мне отчаянно нужно поговорить с ней.

Единственный способ сделать это, кажется, лично. Я подумывал попросить Веру вызвать её на встречу или быть очень хитрым и попросить Алину связаться с ней от моего имени, но даже я не настолько трус. Так что вот я, припарковав свой «Майбах» в каком-то неприметном дворике Люберец, стою у её дома, как последний идиот, планируя, что сказать. Ищу правильные слова, чтобы извиниться. Для человека, который зарабатывает на жизнь, убеждая других, для юриста, способного заставить суд поверить в любую версию, иногда я совершенно не умею подобрать слова для самого себя.

Сжимаю огромный, пахнущий свежестью букет жёлтых роз у груди, их лепестки прохладно касаются моей рубашки, и только что решил, что довольно хорошим началом будет: «Прости. Я был ослом, и я не могу жить без тебя». Собираюсь перейти дорогу и позвонить в её домофон, когда такси останавливается у здания, и из него выкатывается мой старый приятель Сергей. Он стоит, смотрит в свой телефон с самодовольной ухмылкой на своём наглом лице, и через несколько секунд я понимаю, почему.

Майя — моя , проклятая Майя — выходит из своего дома, словно само воплощение солнечного света, ослепительная и недосягаемая. Её волосы, словно водопад, сияют, рассыпаясь по спине, на ней персиковое платье из лёгкой ткани, что обтягивает её бёдра и едва прикрывает колени. Сергей Гладких комично замирает, а затем обнимает её. Она не даёт ему пощечину и не бьёт коленом в пах, так что я предполагаю, что она не против. Они болтают несколько мгновений, он, очевидно, делает ей комплименты, а затем вдвоём отправляются по улице, направляясь, судя по всему, к какой-то оживлённой люберецкой улице с барами и недорогими ресторанчиками.

Блин. Что происходит? Это свидание? Это очень похоже на свидание. Если я ожидал, что она будет в своей квартире, утопая в своём горе и так сильно скучая по мне, что не ела и не спала последние три дня, то я сильно ошибался. Она выглядит фантастически и явно собирается на вечернюю прогулку. Со своим бывшим мужем. Тем, кто хочет её вернуть.

Боль пронзает меня, словно раскалённая пуля, такая невыносимая, что клянусь, я должен истекать кровью. Она разрывает на части мою тщательно выстроенную броню. У меня нет права так себя чувствовать. Нет права ревновать, или злиться, или страдать. У меня нет права ни на что, кроме сожаления. Потому что это моя вина. Я оттолкнул её, прямо в объятия Сергея. Будет ли она счастлива с ним? Действительно ли он подходящий мужчина для неё? Я правда не знаю. Сдерживая подступившие слёзы, разворачиваюсь и ухожу прочь от её дома, безжалостно швыряя букет жёлтых роз в ближайшую урну. Я знаю одно: если он снова причинит ей боль, я его убью.

Бреду по тротуару, ноги сами несут меня куда-то в никуда, моё зрение затуманено слезами, которые я полон решимости не проливать. Каждый шаг отдаётся тупой болью, каждый вдох кажется пыткой. Это слишком тяжело. Слишком болезненно. Мне нужна помощь.

Пришло время подключить тяжёлую артиллерию.

Я сижу со всеми своими братьями в роскошной отдельной кабинке, обитой бархатом и тёмным деревом, в одном из самых эксклюзивных баров Арбата. Здесь, среди приглушённого света и шёпота богатых бездельников, я чувствую себя почти в безопасности. Они окружают меня, словно неприступная стена, физически и эмоционально, четверо огромных мужчин с сердцами, ещё большими, чем их состояние. Я не позволял себе плакать ни перед кем с тех пор, как умерла моя мама, а это было много лет назад, но сегодня вечером я нарушил это незыблемое правило, и они, мои братья, были здесь для меня, словно верные стражи.

Стол переполнен пустыми стаканами и бутылкой невероятно редкого односолодового виски Yamazaki из Японии. Это была идея Валентина, хотя он, блин, даже не пьёт, и я подозреваю, что завтра утром у всех нас будет похмелье на миллион. Кроме Валика, конечно, если только в его апельсиновом соке не скрывается что-то покрепче, чем он позволяет нам знать.

— За Джулию Робертс! — говорит Кирилл, поднимая свой стакан. — И её невероятную улыбку!

Мы все ликуем и поднимаем свои стаканы, чтобы соответствовать ему. И почему бы нет? У Джулии Робертс действительно невероятная улыбка, и она стоит того, чтобы её прославлять.

Сегодня вечером было много тостов, и они начинались гораздо более лично. Мы выпили за маленького Леонида, за нашего отца, за память о нашей маме. Затем мы выпили друг за друга и за Москву и за нашего детского пса, ирландского сеттера по кличке Руперт. С тех пор, однако, всё пошло немного наперекосяк. Мы выпили за наши университеты, за нашу любимую закусочную, за новую татуировку Дмитрия и за потрясающую речь Рассела Кроу из «Гладиатора» о муже, потерявшем жену. Мы выпили за всё на этом чёртовом свете, за каждый уголок вселенной, и теперь в этот список вошла даже невероятная улыбка Джулии Робертс.

Откидываюсь на мягкую спинку сиденья и понимаю, что я совершенно, просто в хлам. Это не убрало боль от того, что я видел Майю с Сергеем, но это обезболивает её на ночь. Мои братья — настоящие эмоциональные хирурги, способные ампутировать любую боль, хотя бы на время.

— Вы помните тот Новый год после смерти мамы? — спрашиваю, наливая себе ещё и проливая на полированный стол виски стоимостью в несколько десятков тысяч, но мне плевать. — Когда отец налил нам всем Макаллан, даже Валентину, когда ему было, кажется, шестнадцать, и дал нам тот совет?

— Да, — отвечает Руслан, глаза затуманены. — Он сказал нам никогда не влюбляться. Сказал, что если мы будем соблюдать это одно, единственное правило, мы никогда не узнаем ни дня горя в своей жизни, ни единой раны на сердце.

Мы все замолкаем, лёгкий смех на мгновение умолкает.

— Это было хреново, чувак, — говорит Дима, качая головой. — Полный провал. Отцовский совет, отравленный горем.

— Нет. — Выпиваю свой виски одним глотком и наслаждаюсь жжением в горле. — Он был на сто процентов прав. Мне следовало послушать старика. Он знал, о чём говорил.

Видения Майи, словно обрывки самых желанных снов, нахлынули на меня, заполняя собой всё пространство сознания. Впервые я увидел её в том платье подружки невесты, которое заставляло её морщиться каждый раз, когда она пыталась двинуться, словно платье сковывало её свободу. Её шокированное лицо, когда она вошла в мой кабинет в первый день своей новой работы. Её стоны и всхлипы, когда я довёл её до грани на той пожарной лестнице, скрытые от посторонних глаз московской ночью. Её идеальная кожа, нежная и податливая, исчерченная и затенённая моими узлами и верёвками, оставлявшими на ней отпечаток моей власти и нашего общего желания. То, как она смотрела на меня, когда говорила, что любит меня.

И эта яркая, сияющая улыбка, которую она подарила Сергею всего пару часов назад, словно нож, вонзилась в самое сердце.

Кирилл хлопает меня по плечу, возвращая в реальность.

— Он был неправ, брат. Это говорило его горе. Жизнь — ничто без любви, Егор. Пустая оболочка. Не отказывайся от неё, даже если она приносит боль.

Моё зрение затуманивается от слёз. Как мне не отказываться от неё, когда единственная женщина, которую я когда-либо любил, сейчас, кажется, снова влюбляется в этого чёртового бывшего мужа-ублюдка, этого интригана и лжеца? Как мне не сдаваться, когда я потерял не просто часть себя, а вторую половину своей проклятой души? Как мне дышать?