Глава 51 · ЕГОР

— Тебе нужна помощь? — спрашивает Тимофей Грановский, с надеждой глядя на меня. Все братья Грановские сложены как горы мускулов, настоящие громадины, но Тимофей выглядит особенно угрожающе.

Его старший брат Мирон кладёт руку на массивное плечо Тимофея.

— Разве он похож на того, кому нужна помощь?

Тимофей изучает меня, словно всерьёз обдумывая вопрос.

— Нет. Полагаю, нет. Просто захотелось поучаствовать в веселье.

Прошло два дня с тех пор, как мы спасли Майю. Два дня, когда я окружал её заботой, укутывал нежностью, забывая обо всём на свете в её объятиях, погружаясь в её тело без остатка. Два дня, чтобы вновь обрести друг друга, два дня, чтобы планировать наше будущее, которое я не мог дождаться начать.

Сегодня вечером ужин в доме моего отца, и Майя, как и вся моя семья, невероятно взволнована этим. Я тоже. Сейчас это кажется куда важнее, чем то первое знакомство, когда часть меня ещё сомневалась, смогу ли я вообще когда-либо посвятить себя кому-либо, принять на себя полную ответственность за другого. Но теперь я уверен как никогда в жизни.

Уверен в ней.

В нас.

Однако прежде чем приступить к чему-либо из этого, мне нужно покончить с одним делом.

Мы снова в заброшенной автомастерской в Ховрино, том самом месте, где её держали связанной, как заложницу. Трое из нас идут к дальней комнате, где я нашёл её, и наши ботинки хрустят по битому стеклу и чёрт знает чему ещё. Каждый шаг отдаётся глухим эхом в пустом, пропахшем сыростью и ржавчиной пространстве, и я чувствую, как внутри меня вновь поднимается волна холодной, расчётливой ярости. Это место пропитано её страхом, её болью. И я собираюсь очистить его.

— Вот, Егор, — говорит Мирон, придерживая для меня дверь. Он морщится, когда она сходит с петель, обнажая грязный дверной проём. — Небольшой подарок для тебя от моих братьев и меня. — Его голос ровен, но в глазах пляшут хищные огоньки.

Они понимают.

Они одобряют.

Внутри установлены переносные прожекторы, делающие помещение намного ярче, чем в тот последний раз, когда я здесь был. В центре комнаты сидят двое мужчин, привязанные к стульям. Рты у них заткнуты кляпами, и выглядят они абсолютно испуганными. Какими и должны быть. Их глаза мечутся, полные первобытного ужаса, а тела подрагивают, выдавая отчаянную, но бессильную попытку сдержать дрожь. Я вижу это, и ощущаю лёгкое, почти неуловимое удовлетворение, которое лишь усиливает мою решимость.

— Хочешь, мы останемся? — спрашивает Мирон. — На всякий случай. Их двое.

Бросая на него взгляд, и он поднимает руки в примирительном жесте.

— Без обид, дружище.

— Никаких обид. И можете оставаться. Возможно, вам даже понравится. — Мой голос ровен, но за ним скрывается стальная уверенность. Я не нуждаюсь в помощи. Я хочу сделать это сам.

— Чёрт, — говорит Тимофей, ухмыляясь мне и прислоняясь к стене. — Знал бы, прихватил бы попкорн. — В его словах читается предвкушение, почти звериное, которое я прекрасно понимаю.

Разминаю плечи и хрущу шеей. Это своего рода ритуал, подготовка, настройка.

— Вы меня не знаете, — начинаю я, склонившись над двумя связанными мужчинами, мои руки сжимаются и разжимаются, готовые к действию. — Но вы отняли у меня нечто. Нечто драгоценное. И теперь вы заплатите. Сначала я выбью из вас всё дерьмо. А потом, возможно, перережу вам глотки. Я ещё не решил. — Мой голос спокойный, монотонный, но каждое слово, произнесённое с такой холодной отстранённостью, режет воздух острее лезвия. Вижу, как их глаза округляются, как страх сковывает их, блокирую желание даже пошевелиться.

Вырываю кляп изо рта Йована Милошевича, и он тут же блеет.

— Какого чёрта, Мирон! Какого хрена! Стас знает об этом?

— Конечно, — отвечает Мирон, и на его губах появляется злобная улыбка. — Это была его идея, Йован. Ты слишком долго был занозой в нашей заднице, и на этот раз ты перешел черту.

— Откуда, блин, я мог знать, что эта тупая сучка была кем-то особенным?

Эти слова ударяют меня сильнее, чем любое физическое оскорбление.

— Сучка.

МОЯ Майя. Мой кулак сжимается, и я чувствую, как кровь стучит в висках.

С силой ударяю его по лицу, и весь стул с грохотом падает на пол. Звук удара эхом разносится по помещению, заглушая его скулеж. Опускаюсь на колени и подношу нож к одному из его свинячьих глазок, наблюдая, как зрачок расширяется от ужаса. Он бледнеет и начинает умолять, но я использую нож лишь для того, чтобы разрезать его веревки. Затем проделываю то же самое с другим ублюдком, его братом. Оба поднимаются, озираясь по сторонам, их испуганные глаза мечутся от меня к Грановским. Они свободны, но эта свобода лишь иллюзией, новым виток кошмара.

— Не беспокойтесь о них, — говорю ледяным и отчётливым голосом. — Они не будут вмешиваться. Беспокойтесь обо мне. — Делаю приглашающий жест руками, и в тот же миг понимаю, что они решили, будто смогут меня одолеть. Чёртовы дураки, оба бросаются на меня одновременно. И я почти чувствую к ним жалость. Моя ярость делает меня сверхчеловеком, превращая в неудержимую силу. У них нет ни единого шанса. Я чувствую, как энергия пульсирует в моих венах, как каждый нерв натянут до предела, готовый к взрыву.

Мы покидаем здание пару часов спустя. Странно выйти на солнечный свет, вернуться в цивилизованный мир. Мои спортивные брюки и футболка покрыты кровью, костяшки пальцев — в шрамах и опухшие, а над левым глазом красуется скверный порез. Но, как говорится в старой поговорке, вы бы посмотрели на других. Запах крови, въевшийся в кожу и одежду, кажется чужеродным под светом дня, но внутри я ощущаю лишь глухое, истощённое удовлетворение.

Другие парни выглядят очень плохо. На самом деле, они оба едва в сознании, а в случае с Йованом Милошевичем — лишился части уха. Я сломал им рёбра, пальцы, челюсти и скулы. Пролил кровь, разбил губы и порвал сухожилия. И всё же этого недостаточно. Желание убить их всё ещё горит во мне. И Грановские даже глазом бы не моргнули. Хоть они и сложные клиенты с юридической точки зрения, но уж точно те, кто помог бы избавиться от тела. Я, Егор Князев, юрист, миллиардер, человек, привыкший к контролю и порядку, сейчас ощущаю лишь примитивную, животную жажду возмездия. И это… почти пугающе.

В конце концов, я не убил их. Или, возможно, убил. Может быть, им просто потребуется очень много времени, чтобы умереть. Я снова связал их обоих и заткнул кляпы обратно в их разбитые, беззубые рты, игнорируя крики агонии, которые всё ещё прорывались сквозь ткань. Мой взгляд был холоден и отстранён, когда я наблюдал за их мучениями. Это не было актом милосердия. Это было нечто куда более жестокое.

— Я ухожу, — сказал я, когда они оба уже были связаны и истекали кровью, их глаза молили о пощаде. — Закрою дверь этого здания и заплачу кому-нибудь, чтобы он повесил замок. Возможно, добавлю стальные двери и ставни на окна, чтобы сделать это место сверхнадёжным. Никто не войдёт сюда и не выйдет отсюда очень долго. Единственными живыми существами здесь будете вы и крысы. Я слышал, крысам нравится запах крови. Возможно, кто-то найдёт вас, прежде чем они доберутся до вас. Но опять же, возможно, и нет. — Я произнёс это ровным, почти академическим тоном, словно читал лекцию о последствиях. Каждое слово было тщательно подобрано, чтобы максимизировать их ужас. Это была моя версия правосудия.

Милошевич сумел ударить ногой по полу, и я бил его по лодыжке снова и снова, пока не убедился, что маленькие косточки там раздроблены. Затем я наступил на его ногу, просто чтобы показать, насколько серьёзны мои намерения. Слёзы лились из его избитых, опухших глаз, и он издавал приглушённые крики сквозь кляп. Он действительно выглядел неважно, когда я оставил его там. Я бы не удивился, если бы сердечный приступ настиг его раньше, чем крысы доберутся до него. Моя нога ощущала тупую боль, но удовлетворение от содеянного было куда сильнее.

Мы вышли и оставили их там без света, воды, еды и без возможности связаться с кем-либо или позвать на помощь. Грановские молчат, пока мы идём к нашим машинам. Тимофей протягивает мне большую пластиковую бутылку воды и несколько спиртовых салфеток. Они из тех мужчин, у кого такое дерьмо всегда под рукой. Это была негласная услуга, знак уважения, который говорит о многом.

Привожу себя в порядок.

— Спасибо, парни. Я ценю вашу услугу.

Тимофей смотрит на меня и качает головой.

— Ты что, действительно собираешься оставить их там?

— У меня нет с этим проблем. Они причинили боль человеку, которого я люблю больше всего на свете. Но если вы хотите вернуться и вытащить их, я не буду держать на вас зла. — Мой голос был абсолютно спокоен, лишён всякого сомнения.

Моя Майя.

За неё я готов на всё.

Абсолютно на всё.

Мирон цокает языком.

— Не думаю, что Стас захочет, чтобы такой беспорядок был найден, так что, скорее всего, мы вернёмся за ними утром. Но независимо от того, что мы с ними сделаем, они больше не побеспокоят ни тебя, ни твою девушку. — В его словах звучит окончательная, неоспоримая гарантия.

— Да. И, Егор, — говорит Тимофей, бросая на меня взгляд, в котором читается вновь обретённое уважение. — Ты же знаешь, мы спаррингуем с Кириллом каждое утро вторника и четверга, верно? Тебе бы стоило подумать о том, чтобы присоединиться к нам и выплеснуть немного этой агрессии. — Он смеётся, и я присоединяюсь к нему, позабавленный иронией: Тимофей Грановский, один из самых жестоких людей в стране, намекает на мои проблемы с гневом. У меня их нет. По крайней мере, как правило. Только когда кто-то трогает мою девушку. Тогда я становлюсь воплощением ярости.

Возможно, я всё же присоединюсь к ним. Хотя бы для того, чтобы поддерживать форму для секса.

С Майей.

В моих мыслях уже вырисовываются картины наших ночей, наполненных страстью, контролем и полным слиянием. Для этого требуется выносливость. И я готов к ней.