Глава 16. Приручи!

Глава 16. Приручи!

* Соболь *

Глаза у Альки мгновенно округляются. Васильковое море штормит от наплыва эмоций.

Девочка пытается справиться с удивлением и растерянностью.

– Черный порох? – повторяет задумчиво и моргает часто-часто, словно пытается что-то вспомнить.

Не тороплю.

Просто наблюдаю.

Аля сидит в мягком пледе, как нахохленный воробей. Цепляюсь взглядом за голенькие плечики и усилием воли не даю себе поплыть. Ствол предательски реагирует на одно только воспоминание, как она стонала мне в губы полчаса назад.

Тормози, боец.

– Мне кажется слышала, – неуверенно начинает Аля и тут же осекается, – как будто знакомое само сочетание слов. Но мне не известно о нем ничего. Просто слышала, а к чему – не знаю.

Морщит лоб, болезненно напрягая память.

Картина ясна.

И чуйка подсказывает, что начинать придется издалека.

Нельзя, чтоб Алю накрыло шоком. Дозировать информацию, вводить осторожно.

Не уверен, что я тот – кто должен сказать Але о том, чем занимался ее отец. Прикидываю, что генерал Белов справился бы лучше. Михалыч был другом ее отца.

Но других вариантов нет. Альбина сидит в полуметре от меня, замотанная в кокон пледа и доверчиво ждет.

У меня нет права ее подвести.

– Аль, твой отец – во многом легенда в оружейном мире. У него был не просто бизнес по продаже оружия. Кстати, относительно легальный. Во всяком случае, на поверку каких–то особых косяков за ним не числилось.

Или Глеб Голицын умело их заметал. Что скорее всего.

Но знать Альке об этом точно не надо. По крайней мере – не сейчас.

Продолжаю выдавать порционно выжимки из дела Голицына. Психологический профиль.

– Все, что касается огнестрельного оружия – в этом Глеб был экспертом. При своем статусе, он не отказывал тем, кто обращался к нему за помощью. Своих не бросал никогда. Тот же клуб Захара Волкова – он был открыт во многом при помощи твоего отца.

Аля грустно шмыгает носом, глаза влажно поблескивают.

– Я знаю. Поэтому, Волков быстро откликнулся, когда я ему написала.

Киваю. Все так, Захар добро не забывает.

– Насколько я понимаю, у твоего отца была коллекция старинного оружия, так?

Девочка молча кивает и сосредоточенно смотрит в невидимую точку за моим плечом. Так, словно целится в собственные воспоминания.

– Была. Она всегда запиралась. Не то, чтоб мне или маме было запрещено вообще об этом знать. Просто папа всегда относился к оружию… как бы это сказать…

Пытается подобрать слова.

– По всем правилам, – подсказываю ей.

Она моментально соглашается, доверчиво и просто.

– Да. Оружие всегда запиралось, просто потому что так положено.

Выдыхаю коротко и жестко. Слова подбирать – не моя дипломатия. Неизвестно, как Аля начнет реагировать, но вводная часть лекции закончилась.

– А теперь представь ситуацию, Аль. Глеб с оружием на «ты» и вдруг путает ружейные гильзы. Причем, фатально. Так, словно он в этом деле – новичок. Не сходится именно эта часть картины. Поверь, механику выстрела он знал лучше, чем самого себя.

– То есть, – перебивает меня Аля и васильковые омуты штормят шоком, – ты думаешь, что это был не несчастный случай на охоте?

Качаю головой.

– Нет. Это было спланированное убийство. Инсценировка.

Пухлые губки чуть приоткрываются, Аля беспомощно ведет по ним язычком. Такая хрупкая и сейчас особенно беззащитная. Фарфоровая девочка, которая едва не сломалась от фальши.

Но больше нельзя скрывать. Альбина Голицына имеет право знать правду. Все вещи должны быть названы своими именами.

– И ты… – запинается Аля, – … ты ведь знаешь, как это произошло?

Нельзя дать ей сорваться в панику. Резко подаюсь вперед, подхватываю её на руки и пересаживаю к себе на колени. Сгребаю в теплую охапку вместе с пледом, накрывая собой от всего мира.

Моя девочка утыкается мокрым носом мне в грудь. Щекотно и трогательно, но сейчас – сердце на разрыв от ее боли. И успокоить её сейчас может только одно.

Дозированная, жесткая правда.

Грешен в том, что сам еще детально не вник в материалы дела Голицына. Но той информации, что я уже успел изучить, вполне достаточно.

– Черный порох, Аль… это дымный порох. Старый. Тот, которым заряжали ружья в девятнадцатом веке. У него слабая мощность. Низкое давление.

Аля вытирает слезы и моргает мокрыми ресницами.

– У папы были старинные ружья. Целая стена была ими увешана. Это было его особой гордостью.

Последние слова она бросает с какой-то вымученной горечью. Словно, вкладывает в них свой, известный только ей, смысл. Интересное кино. Ладно, потом докопаюсь и до этого.

– Именно так, маленькая. Старинные ружья, как и то, которое он взял с собой на ту охоту. Твой отец не использовал заводские патроны. Он предпочитал самокруты. И это логично. Это старинные ружья и патронов нет в продаже. И вот тут начинается самое интересное.

Делаю паузу. Смотрю на её лицо.

Аля бледнеет, но не отводит взгляд. Держится. Моя девочка.

– Есть вероятность, Аль… что кто-то подменил патроны там, где Глеб хранил свои самокруты. Ниточка тянется из той самой комнаты, в которую не было доступа простым гостям.

Кроме Олега Савина.

И его подельника. Впрочем, Тимур Рашидов слишком туп и самонадеян. Такая комбинация – не для его скорбного ума.

– В таких же гильзах, – продолжаю, и голос предательски идет наждаком, – только вместо черного пороха… туда засыпали нитропорох. Современный. Мощный. Давление в десятки раз выше. Сама понимаешь, тот кто это сделал – профи.

Аля нервно кивает.

Бледная, молча впивается пальцами в мое предплечье. Не контролирует свои реакции, но жадно впитывает информацию.

Вопросов не задает.

Но и не плачет больше.

– Патроны для этого ружья должны были быть дробовыми, – чеканю каждое слово, – а в той гильзе… были пули. Что само по себе опасно для старого ствола. Ты ведь в заключении видела упоминание именно о пуле?

– Да, – ошеломленно выдыхает Аля, – я ничего и не поняла. Но про ту пулю – да там несколько листов было исписано. Еще и почерк такой…

Досадливо морщится мой котенок и смотрит исподлобья.

– Продолжай.

– Ружье твоего отца, Аль… это коллекционное. 1891 года. Известный оружейник из Льежа. Оно рассчитано на легкий черный порох и дробь. Усталость металла. А в него зарядили мощный нитропорох и пулю.

Просто закрывает глаза, словно пытается увидеть то, что я описываю.

Жестко упрощаю.

Чтоб Альке было понятней. Ее мир далек от всей этой баллистической заморочки и моя задача – чтоб так было и дальше. Нельзя моей нежной девочке больше в это погружаться.

Никогда.

Михалыч за такое упрощение разжаловал бы до старлея, причем – показательно. Воспитательные цели, мать его. Но сейчас мне не до доклада «по форме».

Передо мной сейчас одна задача.

Забрать весь ее ад себе.

– В результате выстрела… пуля заблокировала канал ствола, – продолжаю, и голос срывается на хрип, – все давление от нитропороха пошло в обратную сторону.

Не имею права сказать ей, как это было. Но точно знаю, что Голицына должны были хоронить в закрытом гробу, ибо…

Аля смотрит в упор. Пытливая мольба во взгляде–выстреле.

Пока я уворачиваюсь от дурной правды.

– Разорвало ствольную коробку, – жестко чеканю, не узнавая собственный голос, – взрывная волна с осколками ружья пошла в лицо и шею.

Достаточно.

Але хватит.

Больше никаких подробностей. Глеба можно было спасти, шанс был ничтожно мал, но он еще был. К счастью, Аля не разбирается в медицинских заключениях. Там информации было больше. И если верить ей, то в последнюю долю секунды Глеб отвел ружье…

Профессионализм сработал на автомате.

Или боевая интуиция.

Травма была тяжелой, но его можно было спасти. Шанс был. Впрочем, эту информацию смогу уточнить уже завтра. Из первоисточника.

Теперь моя очередь задать Але всего один вопрос.

– Аль, на той охоте был Савин?

Алька тяжко вздыхает и поднимает на меня грустные, бедовые омуты.

Качает головой, сжимается вся.

– Наверное. Он всегда был рядом. Он отвечал за безопасность, за личную охрану папы и меня. Я не знаю точно, но скорее всего был.

Медленно выдыхаю. Аля не должна считать ярость. Нет у меня такого права.

Как и права сказать Але, что Глеб Голицын умер от болевого шока и истек кровью.

И все это время Савин, сука, был рядом.

Ждал .

А потом, годы спустя, все это спокойно подбросил дочери Глеба. В обоснованной уверенности, что она не разберется.

За полуоткрытым окном шумит ночной ветер в высоких верхушках елей. Аля молчит и боится даже шевельнуться. А я себя чувствую последним мудаком, но вариантов – нет.

– Это выглядит как банальная ошибка на охоте, – говорю, и ярость накатывает горячей волной, – любой следователь решит, что Глеб перепутал гильзы. Перепутал патроны. Остальное – наши предположения. А их к делу не подошьешь.

Мысленно выругиваюсь.

Уже и сам начал говорить словами Михалыча. Нелегка его доля, понимаю.

Аля медленно кивает.

Её губы дрожат, но она сжимает их, не давая себе расплакаться.

– Доказать, что папа не сам ошибся… практически нереально, да?

Киваю. Умная девочка.

Она уже все поняла.

– В той гильзе был другой порох и пуля, – говорю жестко, – без вариантов, Аль. Случилось то, что должно было случиться. Несчастным случаем это не было. Заключение – подставное. Тебе дали ознакомиться с материалами дела только потому, что Савин был уверен – ты просто запутаешься в выкладках. А он останется формально чист и вне подозрений.

Аля вздрагивает. Слеза срывается и падает на мою руку.

Горячая. Живая.

– Я найду их, Аль, – хрипло выдыхаю, – найду того, кто это сделал. И заставлю ответить.

Аля поднимает голову. Смотрит на меня.

– Обещаешь? – шепчет она.

Обхватываю её лицо ладонями. Заставляю смотреть мне в глаза.

– Слово офицера, маленькая. Никто не уйдет от ответа.

Медленный кивок. И влажный, доверчивый взгляд, в котором я пропадаю. Без сигнала бедствия, мои корабли тихо идут на дно.

Мокрые ресницы делают пару взмахов. Аля бледная и отчаянно пытается переварить то, что я ей сейчас выложил. Всего лишь малую часть правды. На большее нет права.

Остальное – потом.

Сейчас важно не дать ей сорваться в истерику. Переключить любой ценой. Только так, чтоб Аля не сорвалась. Надо ей там немного зажить.

Держи себя в руках, боец.

Показательно шумно вдыхаю воздух.

– Пахнет вкусно. Что готовила?

Влажные васильки светятся колдовскими огоньками.

Вспыхивают огнецветом.

– Блинчики, – смущенно делится Аля, – я еще мед к ним нашла. Он же на травах, да?

– Кипрей, – уточняю ей и слежу за ее реакцией, – он же Иван-чай.

Аля с интересом вслушивается, а я залипаю на ее эмоциях. В этой девочке мне важно все. И еще важнее прямо сейчас заземлить ее, переключить. Любой ценой.

Тех, кто стоял за убийством Глеба Голицына я выведу на чистую воду. Но впутывать в это Алю – нельзя.

Оружие – не её мир.

Моя задача сейчас – не добить фактами, а вытащить. Переключить.

Вернуть в тепло.

Краем глаза цепляюсь за край спинки стула. Там лежит то самое, темное кружево. Не тот комплект, который я сорвал с нее, а еще один, новый. Она его достала и явно примеряла.

– Надень это, – киваю на кружевные лоскутки, – для меня.

Аля вспыхивает и улыбается.

– Только это? Без платья?

Ох ты ж, добьешь меня своим вкусным смущением.

Продолжай, детка.

– Да. Только это.

Встаю, даю ей одеться. Даже делаю вид, что отворачиваюсь. Аля неловко и смешно пытается облачиться в новый комплект белья, прямо под пледом.

– Алька, – едва сдерживаю усмешку, – я все видел и мне там все понравилось. Хватит прятаться.

Лучше б не говорил.

Плед наглухо скрывает все манящие прелести моей девочки.

Зато, она точно переключилась .

Сдергиваю с нее плюшевое покрывало и не могу сдержать восхищенного свиста.

Не иначе, как в прошлой дурной жизни я таки спас эту планету. Потому что в этой мне просто так не вручают такой приз.

– Красивая, – хрипло выдыхаю, делая шаг к ней и проводя костяшками пальцев по её голому плечу, – иди на кухню. Я за тобой.

Аля послушно идет на кухню в почти невидимом белье. И я за ней – в завязке.

Не трогать руками и даже не пытаться.

Мой боец – по стойке «смирно». Вот только это еще больше всё усложняет…

Сам виноват. Додумался, решил переключить девочку.

Вот так и переключаемся.

На орбите сознания – баллистика, черный порох, подмена гильз, предательство Савина. И Алька – в эпицентре. Имеющая право знать правду. Но до определенной черты.

Дальше – моя территория, нет там места для нежной девочки.

Завтра начнет поступать недостающая информация. Приедет Захар, может удастся пообщаться с Михалычем. Но главное – замутить для Альки настоящий праздник. Ее двадцатилетие – повод для завтрашней большой гулянки с огоньком.

И подарками.

А пока – переключать, уводить от ранящих воспоминаний.

Аля открывает крышку и передо мной оказывается стопка тончайших блинчиков. Дух захватывает, хочется съесть все, и Альку тоже. Но никак нельзя. Ей сегодня и так досталось.

– Сама готовила?

Глупый вопрос, капитан Соболев.

Полный швах с твоей квалификацией.

– Ага, – победно улыбается моя катастрофа и усаживается ко мне на колени.

Обалдело гляжу на самый вкусныйпочти-стриптиз в своей жизни. Аля отщипывает от блинчика кусок, обмакивает в мед и подносит к моему рту.

– Можно?

Девочка решила поиграть? Ну давай, моя хорошая … сыграем.

– Хочешь меня накормить? С рук?

Аля серьезна. Темные омуты шалят по полной программе.

– Хочу тебя приручить.

Сознание взрывается.

– Приручай.

Голос не слушается, сбивается на хрип. Аля явно воодушевлена успехами, а я кайфую. Блинчик с теплым медом тает во рту. Губами успеваю ухватить кончики ее пальцев. Вымазанные в меде.

Краснеет. Хорошо так.

Еще кусок блинчика. Сладкий, истекающий медом. Языком веду по ее пальцам. Она хочет игры – так я не против.

– Ты только кажешься ручным, – тихо говорит Аля, – а на самом деле…

Замолкает на самом интересном. Я бы послушал.

– Продолжай.

Синие омуты вспыхивают. Аля облизывает пересохшие губки.

– Ты специально меня переключил. Чтоб меня не занесло в истерику. Это маневр, да? Как в дикой природе – подманить поближе, усыпить бдительность.

Усмехаюсь.

Умная девочка. Моя умная девочка.

– Все мы подчиняемся инстинктам, огнецвет, – тихо, почти шепотом, отвечаю я, большим пальцем стирая липкую сладость с её подбородка и тут же облизывая палец, – и не так уж далеко ушли от дикой природы.

Время останавливается.

Звук ночного ветра за окном, шорох ореховых ветвей, гул холодильника, нервный стук её сердца – всё сливается в единый ритм.

Она наклоняется чуть ближе, её горячее дыхание щекочет мои губы. И как–то нам умудриться надо заснуть этой ночью.

– А как это называется в дикой природе?

Переключил с баллистики…

Воздух вылетает из легких. Осознаю только, когда слышу собственный голос – хриплый, чужой, сорвавшийся в полумрак кухни.

– Брачные танцы.