Глава 9

Я машу головой, пытаясь выбросить прочь из сознания её острые, не знающие милости слова. Голова сильно-сильно кружится, а сердце отчаянно дергается в груди, будто вот-вот выскочит из тела. Будто его тисками оттуда вырывают невидимые клешни.

Женится? Как женится? А я тогда зачем ему нужна?

— Не может быть. Они женятся…

— Вот так. Такие у нас, собственно, дела семейные. А ты расскажи что-нибудь о себе. Ты что, беременна? Кто там у тебя? В животике? И где отец ребенка? И почему Данте привёз тебя к нам?

Я не знаю, что ей сказать. У меня гудит в ушах и перед глазами всё плывет, раскачивается. Я даже неосознанно цепляюсь пальцами за шторы, как раз в этот момент та самая Аннета в белой норковой шубе бросает на меня резкий взгляд. Испугавшись, я отскакиваю на шаг назад от окна.

— Эй, с тобой всё нормально? — девчонка машет перед моим лицом ладошкой.

— Д-да, просто я с утра ничего не ела.

— Это не дело. О! Смотри! Они уже уходят, возвращаются в дом. Значит, скоро нам подадут ужин. Я тоже изрядно проголодалась.

Я слушаю Роксану через раз. С отчаянием смотрю на роскошную блондинку, которая с величественной грацией, как подобает королеве, выплыла из беседки и на каблуках, придерживая подол модельного платья, цокает в сторону дома. У них сегодня праздник какой-то, что ли? Только не говорите мне, что это их повседневная одежда? Знать должна всегда оставаться знатью. А Аннета, между прочим, вылитая мисс мира. Я на её фоне — кусок сухаря.

— Вы ещё здесь? — я вздрагиваю, когда слышу ледяной голос позади себя. — Рокс, что я тебе сказал?

— Так все уже чешут в обеденную залу, Рослый уже доложил о срочных сборах.

— Идём, — Данте впивается в мою руку, как бойцовский пёс в свою жертву, и торопливо ведёт меня вглубь дома, в одну из комнат. Просторную, светлую, в центре которой стоит огромный стол. — Садись, — он вальяжно обходит вокруг стола, подталкивает меня к одному из стульев, жестом приказывая занять свободное место. Рокси опускается на стул рядом со мной. Она молчит. Больше не смеет шутить с братом. Напряжение в доме нарастает нешуточное. Я волнуюсь как никогда прежде. Будто ожидаю приговора в зале суда. Мне кажется, если Данте собрался «под венец», то новость о беременности не очень обрадует всё его холеное семейство. Надеюсь, они не устроят мне тёмную.

«Очнись! Ты связалась с бандитами! Да тебя на куски порубят, долго церемониться не будут, если посчитают нужным быстро избавиться от неожиданной проблемы», — мой внутренний голос не просто бьет тревогу, он уже рыдает вовсю, пока тело колотит мелкой дрожью.

Я слышу шумные голоса. Они становятся всё ближе и ближе. Я сжимаюсь в комок, задерживаю дыхание, когда вижу, как те самые люди, за которыми я наблюдала издали, во главе с предводителем — главой семейства, величественно входят в залу. Главный — Вильмонт. Тот седоволосый, ну вылитый мафиози, в шляпе и с дымящейся сигарой в зубах, в старомодном на вид костюме. Хотя я знаю, что стоит это «старьё» запредельно дорого. Такой стиль. Они держат свою марку, свою изюминку, своим внешним видом всем дают понять, кто здесь правит миром, хоть и выглядят странно.

— Данте, что за суета? К чему весь шум и гам? — серьёзно плюет тот самый Вильмонт, обращаясь к сыну.

— Есть разговор. Очень серьёзный, — вкрадчиво произносит мой покровитель.

— Хм, не знал, что у нас гости, — глаза у папочки будто волчьи. Как я ещё до сих пор не грохнулась в обморок при виде всех этих бандитских рож?

Теперь все семейство мафиози разом, как по команде, впились в меня цепкими взглядам. А мне что делать? Встать? Поздороваться? Нет, если дернусь без указок Данте, сделаю лишь хуже. Встану из-за стола — мой живот станет мишенью для пяти пар хищных глаз. Определенно я здесь лишняя. Овечка на пире у шакалов. Их свежее мясцо.

Боже, ну почему Данте просто не вышвырнул меня из города? Никто бы не узнал. Я бы затаилась мышкой в каком-нибудь Мухосранске, если он так сильно переживает из-за своих недругов. Меня бы такая серая жизнь вполне бы устроила. Я устала от проблем. Будто сижу на пороховой бочке с того самого момента, как Слава-козёл затащил меня в этот портала ада на земле — их чёртов город. Данте отшил бы меня, забыл обо мне — и всё, проблеме конец. Но нет, держит меня цепко. Давит моё мнение, ни на шаг от себя не отпускает. Или… есть какой-то скрытый мотив? Может, я… ему в душу запала? Ох, нет! Жена! Та белокурая цаца его будущая жена! Противно, гадко от этих грустных мыслей. Мне очень больно чувствовать себя третьей лишней, его обузой. Теперь еще и проблемой. Когда внутри, временами глядя на бандита, я чувствую странное тепло.

Все члены семьи рассаживаются по местам. Нахмурившись, со стальным выражением лица Данте держит курс на меня — быстрым широким шагом преодолевает расстояние до моего стула, к которому я почти намертво приклеилась, хватает меня за руку, рывком выдергивает из-за стола и тащит в центр комнаты, пока я еле-еле перебираю ногами. Он такой грозный, такой опасный, что у меня конечности напрочь отсыхают. Я чувствую себя безногим инвалидом. Ведь он так люто смотрит на меня. Боюсь. Чёрт, я боюсь его не хуже всемирного апокалипсиса. Он — мой личный конец света.

Присутствующие ещё пристальней, ещё холодней впиваются в меня взглядами, как лезвиями, когда вдруг замечают мой небольшой, но уже заметный животик.

— Кто наша гостья? — прыскает темноволосая женщина в белой жилетке из песца. Как я поняла, она — мать Данте, госпожа Лейсан собственной персоной.

Она первая осмелилась нарушить могильную тишину.

— Это Алиса, — Данте разворачивает меня лицом к семейству. Делает короткую паузу. Мой пульс пропускает удары, на мгновение останавливается. — Она… ждёт ребёнка. От меня.

Мертвая тишина разрывает хоромы обеденного зала. Все присутствующие будто по волшебному щелчку пальцев замирают, принимая образ мраморных монументов. Восковых фигур из выставочного зала, не иначе.

— К-как это? — первой оживает Аннета, распыляясь писклявым голосом. Мышиным таким писком, что режет слух острее шила. — А как же я? Как наша свадьба, договор?

— Всё в силе, — твердо цедит Данте, сдавливая мою трясущуюся и потную ладошку своей — ледяной и очень, очень сильной.

— Нет уж, — хмыкает Мирон. — Что происходит? — он скалится, будто акула, неприятный такой тип, и оборачивается к полноватому незнакомому мужчине. Его я не знаю. Но думаю, это тот самый лучший друг отца, его партнер. Отец Аннеты. И правда, они чем-то похожи с девушкой. Тот же царский взгляд, тонкие губы, цвет волос. Мужичок тоже блондин. Правда, фигуры у них разные. Слон и моська.

— Какого дьявола, брат? — голос незнакомца наполняется небывалой яростью, когда он обращается к отцу Данте. Ощущение такое, что вот-вот мужчина лопнет от злости, будто ядерная боеголовка снесёт всё живое с лица земли. — Это шутка, да? Очень смешно!

— Я сам ничего не понимаю, Вильмонт! Объясни же, сын! Что за ерунду ты нам несёшь? Надеюсь, это шутка?

— Нет, — он сильней сдавливает мою ладошку, так сильно, что мне становится больно. — Случайно вышло. Это случилось ещё до того, как я подписал брачный договор.

Что подписал? Договор? Чем больше я живу, тем запутаннее воспринимается мной здешняя суровая реальность.

— А ты уверен, что она беременна от тебя? — хмурится госпожа Лейсан.

— Нет. Лишь по подсчетам. Но когда ребенок родится, я это выясню. Ещё лучше, если мы сделаем неинвазивный тест ДНК на отцовство.

— Ну ты даёшь, брат! — в диалог встревает брат Данте. Он что? Он ехидно посмеивается, а я не вижу ничего смешного в сложившейся ситуации. Я чувствую себя так паршиво, будто это я виновата, что забеременела. Я вообще смутно помню конец той жаркой ночи. Данте ведь предохранялся? Или… Наверное, я чего-то не знаю. Презерватив лопнул. Единственный вариант. А я и не подумала выпить таблетку. Если бы знала… уберегла бы себя от проблем. А он куда смотрел? Чем думал? Не головой уж точно.

— Отправь её туда, откуда приволок! — гаркает мать. — Потом и выяснишь. Нечего ей тут делать.

— Не могу. Вы же сами знаете: если об этом узнает кто-нибудь из шавок Шамиля, она пострадает. И ребенок тоже. А он — наша кровь. Он — часть меня. Он — и наша семья тоже.

Аннета грациозно встаёт из-за стола и плывёт к Данте, будто лебёдка по озеру. Высокомерная, самовлюбленная. Эдакая царица жизни. Она очень близко подходит к мужчине. В ноздри бьёт терпкий запах дорогих духов. Её лицо как у фарфоровой куклы — белое, разукрашенной косметикой. Даже брови — и те искусственные. Она оттесняет нас друг от друга, разрывает наши руки. Теперь я чувствую убийственный холод, будто лишаюсь единственной поддержки и опоры, единственной защиты в логове мерзких змей. Красотка становится на носочки, касается плеча мужчины ухоженными ноготками и спрашивает твердым тоном:

— Ты любишь её?

Данте не медлит с ответом. Он бьет им меня наповал. В самое сердце. Оставляет там глубокий и уродливый рубец. На всю оставшуюся жизнь.

— Нет. Мне нужен лишь её ребенок. Та ночь была ошибкой.

Я пячусь назад. Будто получаю удар. Нет, серию беспощадных ударов по всему телу. От него. От того, о ком думала долгие и одинокие месяцы. Втайне надеялась, узнает. Придет. Заберет. Меня. Нас с малышом. И подарит мне другую жизнь. А вдруг полюбит? Не как разовую шлюху. Вдруг я действительно его зацепила?

Наверное, мои мысли — полный бред. Ошиблась я. Вот кто ему нужна — жена. Расфуфыренная богатая красотка. С его золотой яблони яблочко. А я дура наивная и набитая, раз смела, хоть и капельку, в бездне души, надеяться на чудо. Просто мечтать. Что я никогда больше не буду одинокой. Как и мой малыш.

Больно. Очень больно. Слёзы наворачиваются на глаза. Я сутулюсь, опускаю голову и кусаю кончик языка, чтобы телесная боль отвлекла от душевной. Не любит… А я вот забыть его всё никак не могу. Хоть и приказываю, насильно топчу внутри проклятые воспоминания о той ночи. Его сладкие губы, объятия, поцелуи и стоны. Вытравить хочется. Прямо сейчас ядом их залить, чтобы забыть подлеца!

Я здесь, чтобы исполнить свою миссию? Вот, значит, как? А потом куда меня денут, когда я рожу? Пристрелят, как щенка, и в мусорку бросят?

— Принесите контракт! — командует Мирон, вмешиваясь в разговор.

Через пару минут в комнату входит один из подчиненных и протягивает хозяину поместья красную папку. Все замолкают, пока мужчины вдумчиво читают договор. Я так и стою на месте, от нервов покусываю нижнюю губу, и напрягаю слух, пытаясь понять, о чём они там шепчутся. Ожидание угнетает.

— Здесь ничего не сказано о запрете на любовниц и многоженстве! — выдаёт отец Данте.

— Это чисто уважение. Ваше к нам. Я и не думал, что эти гадкие мелочи нужно вносить в пункт. Я полностью доверял тебе, Мирон!

— Это было до контракта. Та потаскуха обрюхатилась до нашего решения!

— Верно. Ты прав.

— Может, она вообще беременна не от моего сына.

— Пристрелить бы козу, и никаких проблем в огороде, — шикает Лейсан очень-очень тихо, но я слышу.

Боже, может, я просто уйду и они забудут обо мне? Я сама в полном не восторге от того, что нахожусь здесь. Но меня держат силой. Ещё и в чём-то обвиняют. Данте, зачем я тебе? Почему ты меня удерживаешь? Если называешь ошибкой.

— Значит, так, — выдыхает Мирон. — Брат, дорогой, от всей нашей семьи я искренне прошу у тебя прощения.

Жирдяй мнется, кривится, посматривая то на меня, то на Данте, то на своего лучшего друга. На меня он смотрит как на навоз. Он тяжело вздыхает и выносит свой итоговый вердикт:

— Ладно, раз Данте был с этой девушкой ещё до подписания нашего союза, в таком случае я не буду рушить нашу дружбу. Ребенок ведь ни в чём не виноват. Свадьба состоится. Правда, дату мы перенесем. Пока неразбериха со всей этой канителью не устаканится.

— Да, я поддерживаю твоё решение. Спасибо за понимание. Мы решим вопрос. Обязательно. Лично с сыном. Наедине. А после я оповещу всех о возможном решении.

— Ради нашей дружбы я постараюсь принять твою сторону, — уже более дружелюбным тоном фырчит лучший друг отца Данте.

Они жмут друг другу руки, даже немного улыбаются.

— Ну что собрание окончено, расходимся? — вяло тянет Демир, второй сын Мирона, который стоит в углу комнаты, скрестив руки на груди, и зевает.

— Да. А как же ужин? — спрашивает Мирон.

— Я лично не голодна, — фыркает Аннета.

— А у меня голова что-то разболелась. Дорогой, отвези меня домой, — наиграно закатывает глаза супруга Вильмонта.

— Я провожу вас, — Мирон направляется к выходу из гостиной. На миг он бросает короткий взгляд на меня. Хмурый, презрительный. Я ёжусь, тут же опускаю ресницы, потому что вспоминаю слова Рокси о том, что нельзя смотреть в глаза главарю банды. Иначе… завтра не наступит. Рокси, кстати, сидит как мышка в конце комнаты, по её лицу видно, что она растеряна. Не ожидала, наверное, услышать то, что её брат скоро станет папой.

Глава мафии замедляет шаг, оборачивается, добавляя:

— Девушка пока останется у нас. Выделил ей комнату на втором этаже и проследи, чтобы ей там было комфортно.

Данте молча кивает. Хватает меня за локоть и идёт следом за толпой.

Они бредут к выходу из особняка, а мы сворачивает к лестнице. Данте мне ничего не рассказал о своей семье, хотя мог бы предупредить, подготовить заранее. Видимо, не хотел пугать. Он сам слишком сильно нервничал. Я ведь не знала его главного секрета. А он бы мне не смог его объяснить. Мы с ним слишком разные. Оба выросли в разной среде. Его семья, его дом — будто портал в иное измерение, в котором царят свои, бандитские законы и мораль. Я бы назвали их семейку… оторванной от реальности. А они? Они бы назвали меня серой тенью. Типичным рабом системы. Благодаря рабам вроде меня такие, как они, цари жизни, живут припеваючи.

Тогда я ещё не подозревала, что попала в самую настоящую змеиную нору. Они сливки этого мира, они живут по своим каким-то идиотским правилам. А я? Я стала их собственностью. Потому что во мне растёт очень ценное для их клана существо. Их кровь. Теперь во мне. Но это временно. Как только из меня извлекут эту самую «кровь», я не буду иметь для чудовищ ценного значения. Надежда умирает последней. Чтобы не сойти с ума от отчаяния, я буду и дальше надеяться на чудо, верить в свет и добро. В то, что однажды у меня получится сбежать. Жить как собака на привязи? Серьезно? Я человек. Я личность. Я и только я имею право распоряжаться своей судьбой.

Данте молча ведёт меня по коридору второго этажа бандитского особняка. Тянет вдаль коридора к самой последней двери. Распахивает её, входит внутрь комнаты. Я бегло осматриваю помещение и чувствую, как пульс начинает биться сильнее, с удвоенной частотой гоняя кровь по телу.

Когда мы оказываемся наедине, у меня сдают нервы. Я вырываюсь из его хватки, даже топаю ногой, не в силах справиться с эмоциями:

— Во что я влипла, а? Во что ты меня втянул?

Он молчит. Лишь дерет меня опасным взглядом исподлобья.

— Отпусти меня, — я снова хватаю его за руку, впиваюсь ногтями в его твердую, будто гранит, кожу. Мышцы под моей ладонью моментально грубеют. — Я уйду, просто уйду. Затеряюсь где-нибудь в глуши. И все. Нет больше проблемы.

Со слезами на глазах я молю бандита. Внутри меня идет жестокая борьба. Разума и сердца. С одной стороны, я не хочу его терять, я мечтала и рыдала в подушки ночами, моля бога о том, чтобы он подарил мне надежного мужчину. Я думала о Данте. Очень много думала. В своих порочных фантазиях мечтала вновь встретиться с ним. Но вот, послушав логику, пресекала эти гадкие мысли, считая его жестоким и опасным зверем. Глупости! Я плохо знаю Данте. Точнее я его вообще не знаю. Как можно полюбить человека за одну ночь? Это просто мое глупое плотское влечение. Как к нему, к шикарному, горячему мужчине. Богу секса, порочному дьяволу, идеалу женской мечты.

— Дай мне свободу! — я перехожу на крик. Сдавленный, разбавленный слезами.

— Нет, — твердо заявляет он, достаточно жестко отбрасывая мою руку. — Ты будешь моей второй…

Кем? Любовницей? Второй женой? Или просто вещью?

Он не договаривает, сам не знает, как меня называть?

Любовницей? У него ведь есть невеста. Их брак закреплён каким-то там супер важным договором. Иметь любовницу, не уважать друга его отца? Что уже говорить про жену. Да. Вещь. Я вещь. Это про меня.

Хриплый вздох. Он поворачивается ко мне спиной, нажимает на дверную ручку и исчезает из моего поля зрения, шарахнув дверью. Клацает замок. Данте меня запирает. Одну. В пустой просторной комнате, с интерьером как в музее.

Колени подгибаются. Я оседаю на пол, будто моё тело набивается ватой, впиваюсь пальцами в мягкий ворс белоснежного ковра и крепко зажмуриваюсь. На ресницах застывают слёзы. Всхлипнув, я сдавленно шепчу вполголоса, но жаль, что он меня не услышит. Моя фраза звучит как крик. Отчаянный вопль в пустоту:

— Я не хочу быть твоей второй. Я хочу быть твоей первой. То есть одной. Единственной.