Глава пятнадцатая: Влад

Все верно — я хочу вернуть Кузнецову.

Как кобылу в стойло.

Хочу, чтобы она кипятком по мне ссалась, как последняя сучка, чтобы буквально дышать без меня не могла, чтобы скулила от тоски каждую минуту, которую меня не будет рядом.

А потом, когда она будет на вершине блаженства, забудется в сладкой неге и будет готовиться ко второму дублю нашей свадьбы и покупать посуду в наш новый дом… я ее, на хуй, пошлю.

Хочу посмотреть ей в глаза в ту минуту, когда она будет медленно падать с вершины своего выпестованного счастья прямо в полную колючих камней пропасть и осознавать, что все это было ложью. От первого до последнего слова. Что все, во что она верила и с чем строила планы до конца жизни — пустышка, мой злой розыгрыш.

Такой план.

Но посвящать в его «тонкости» Нимфетаминку я не собираюсь. Кто знает, вдруг она относится к тому маленькому числу женщин, которые воспевают адекватное сестринство и несмотря на первое знакомство с Кузнецовой, упорется открыть ей глаза на то, как все обстоит на самом деле.

— Ты хочешь ее вернуть? — переспрашивает Нимфетамин.

Вот все в ней хорошо, но дурная привычка заставлять меня по несколько раз повторять одно и тоже может стать проблемой в наших с ней деловых отношениях. Сегодня я еще бухой и не очень хорошо соображаю, но когда мозги вкрячатся на место, нужно будет провести с Аней серьезную беседу на тему того, что можно и нельзя делать в отношениях со мной.

Даже в фиктивных.

Или, скорее, особенно в фиктивных.

У нас же с ней договор, земли, бабки, она мне торчит за героическое спасение их с мелкой, так что закрывать глаза на то, что меня парит ради ее красивых глазок или роскошных сисек, я точно не буду. Хотя, положа руку на сердце, я в принципе не люблю все вот эти поддавки: я делаю девочке красиво — я ее и танцую. Спасибо, Кузнецова, за бесценные уроки жизни.

Олю я любил как двинутый.

Реально буквально крыша текла с первой минуты как ее увидел. Уступал ей во всем и всегда, думал, что именно такими и должны быть отношения — когда мужчина делает все, чтобы его любимая была счастлива, чувствовала себя в безопасности и все ее заботы сводились к цацкам, шмоткам и красивым ноготочкам.

Я мысленно показываю средний палец фантомной боли из прошлого и снова переключаюсь на сидящую напротив Нимфетаминку. Нет, все-таки хорошо, что у меня на нее «встает» только мозг, потому что кандидатуры лучше на роль моей девочки просто и быть не может.

— Я ее пиздец как люблю, — улыбаюсь максимально по-джокерски. — Первая любовь, первая гроза, вся вот эта хуерга.

— Странная у тебя любовь, — кривится Аня.

Складка между аккуратными бровями цвета скорлупы кокосового ореха ей очень идет. Или, может, я просто отвык от натуральной мимики, потому что вокруг меня наперебой одни обколотые ботоксом куклы? Даже Дина, при всей своей охренительности, сделала со своим лицом абсолютно весь прайс косметологической клиники.

— Ну, Нимфетамин, тебя моя любовь, строго говоря, ебать никак не должна.

— А можно матерится не так… обильно? — недовольно хмурится.

— Нет, нельзя. Есть еще что-то в списке претензий?

— Оденься, — она сглатывает. — Пожалуйста.

— Нет. Следующий пункт?

— Забудь. — Она на секунду закатывает глаза, и когда снова на меня смотрит, то это, мать его, целое преображение века: лицо сосредоточенное, деловое, ноль эмоций. На секунду подвергаю сомнению крепость моего ума, предполагая какую-то феерическую подмену, но это, конечно, очередной «плюс» в и без того солидный список достоинств этой милой целочки. — Правильно я понимаю, что прямо сейчас мы будем обсуждать условия нашего сотрудничества?

— Не не, Ань, прямо сейчас я пьяный. Все разговоры завтра, на трезвую голову.

— Разумно, — соглашается она. — А сейчас… мы с Мариной…

Аня тревожно оглядывается.

— Пока ты под моей крышей — я про дом, если что — ты в безопасности. Выбирай любую комнату, какая на тебя смотрит, еда в холодильнике, если что-то нужно — там есть номер карты на бумажке заказывай из доставки все, что нужно тебе и мелкой. Об остальном не парься — в шесть утра приходит уборщица.

А меня что-то реально пошатывает с непривычки.

Давно не бухал, чтобы прямо вставило и развезло. Вот что ЗОЖ с людьми делает — можно свалиться рожей в бетон от пары стопок. Та чашка кофе, которую Аня разлила, находясь под глубоким впечатлением от моего, без преувеличения, охуенного мышечного тела, заметно улучшила бы ясность моих мозгов, ну уже хер с ним. А вот Аню надо бы надрессировать не пялиться на меня как на детородный орган в шоколаде, а то наш с ней план заглохнет на первом же вираже.

Я успеваю добраться до выхода, когда Аня решает еще разок пройтись по моей уверенности в том, что она — адекватна и с ней можно вести дела.

— То есть мы теперь твои пленницы? — с легкой, этакой высокомерной иронией, типа у нее нет выхода, но мне надо обосраться от счастья, что я посадил под замок ее принцесскины булки.

К слову, булки прям зачет, я даже пару раз пожалел, что без трусов.

— Нет, радость моя, ты прямо сейчас можешь валить на хер на все четыре стороны. Вот прямо как Лазарь — встань и иди!

Правый уголок ее рта начинает заметно подергиваться.

— Проблема в том, что моя безопасность и мои правила распространяются только там, где я хочу. Например, мой дом — это крепость. Здесь тебя не достанет ни чувак с нимбом, ни хрен с рогами. Но если ты хочешь отправить свою жопу в закат — кто я такой, чтобы запрещать тебе самовыражаться? Но если там найдутся желающие выебать твой симпатичный задок — это будет твоя проблема.

— Я поняла, довольно.

Ах ты ж ёб твою мать.

Слово-то какое выковыряла из своего хорошего воспитания — я думал, такие только в «Вишневом саду» остались и то в театре.

— Нет-нет, малая, погоди. — Иногда, очень редко и в основном по «особенным случаям», меня несет. Как именно это случается — часто просто рандом. Но Дина, например, примерно вдупляется, когда уже нужно закрыть рот, потому что если продолжать продавливать, то я эффект будет примерно как от разорвавшейся пружины. Ане еще предстоит осваивать тонкое искусство взаимодействия с моими сальпугами и скорпионами, но один важный урок я могу преподать ей уже сейчас. — Я не буду за тобой бегать, Нимфетамин. Это вообще не моя тема — возвращать, уговаривать, убеждать, выпрашивать. Вышла — иди на хуй сразу, без оглядки. Большая, сильная и самостоятельная? Вали! Выход там! А если ты маленькая, беззащитная и нуждаешься в моей спине — значит, ты играешь по моим правилам.

— Каким пунктом стоит целование твоего королевского зада, господин?!

Ну и взгляд у нее сейчас.

Милая кошечка голубых кровей врубила шипелку на полную громкость и даже выпустила когти?

Бля, зря я трусы не надел, потому что это какая-то ёбаная загадка мироздания: почему у меня уже третий раз за пару часов встает на девочку, которая в плане секса меня не привлекает от слова «вообще»? Недотрах, что ли? В последнее время было так много работы, что даже не вспомню, когда последний раз как следует отрывался.

— Ты точно это хотела сказать, Нимфетаминка? — понижаю голос на полтора тона — ни больше, ни меньше. В меня эту способность однажды вколотили палками и пиздюлями — без всякого гребаного преувеличения.

По лицу вижу, что ей очень хочется фыркнуть, вмазать мне по роже всеми коготками — не зря же она их выпустила. Но даже в эту минуту малышка не теряет голову, помнит, что на территории кота ебут кошечку, а не наоборот. Поэтому Аня просто поджимает губы — ее лицу это очень не идет — выравнивает спину как будто собирается выходить на подиум в платье из золота и прет мимо меня, не сказав ни слова.

Даже даю ей это сделать.

Ну, почти.

Хватаю за локоть в тот момент, когда Нимфетаминка уже выскользнула наружу и успела сделать вдох, наивно понадеявшись, что на этом наш маленький конфликт будет исчерпан. Хрена с два, малая, лучше я тебя сейчас щелкну по носу, за маленький проступок, чем ты накосячишь по-крупному.

За локоть подтягиваю ее к себе, подавляю сопротивление, надавливая на маленькую ямку под костью, которая на пару секунд лишает ее способности даже пальцами пошевелить.

— Я не люблю, когда мне целую зад, Ань, — на ухо, почти касаясь губами кожи, которая моментально становится горячей. — Но раз уж ты спросила… Я люблю, когда женщина сосет, стоя передо мной на коленях. Люблю, когда не стесняется ни единого звука, который издает с моим членом во рту. Люблю при этом держать ее за волосы и натягивать рот на себя по самые яйца. Люблю, брать ее за горло и пальцами чувствовать как напрягаются каждая мышца, потому что она старательно заглатывает. И кончать тоже предпочитаю в рот.

Она так напрягается, что локоть в моих пальцах становится деревянным.

Дергает, как от удара током.

Отстраняется так отчаянно, как будто мысленно уже попрощалась если не со всей рукой, то с большей ее частью точно.

— Это мерзко, Влад, — говорит ее рот, но взгляд откровенно халтурит.

— Это кайфово, Нимфетаминка — когда тебя трахает большой заряженный мужик без комплексов. И вот поэтому я не терпеть не могу целок — вы пиздец наглухо застегнутые. Поэтому, — разжимаю пальцы и даю ей отойти на безопасное расстояние, — можешь выдохнуть — на тебя вся это мерзость не распространиться ни при каких обстоятельствах. Это была просто маленькая демонстрация, что некоторые вопросы лучше не задавать, чтобы потом не пришлось мучительно краснеть и бежать на исповедь.

Она сверлит меня своими серыми глазами с такой злобой, которую может генерировать только эго глубоко обиженной женщины. Но прикол в том, что Нимфетаминка вряд ли понимает, что на самом деле в ней говорит тупо недотрах, и даже если бы я сказал все то же самое в шекспировском сонете, она все равно бы хотела моей крови.

Потому что, бляха, девочка давно созрела.

А вот почему она до их пор сохранила себя «для мужа» — это загадка покруче той, что находится на дне Мариинской впадины.

Кто, блин, вдалбливает девочкам в головы, что секс и любовь — это одно и то же? Что трахаться надо только по большой любви, что если ты не кончаешь в койке так, что об этом завтра напишут все газеты — это, на хуй, не повод корчить терпеливую страдалицу, а повод валить от этого убогого на поиски нормального члена? И еще вот это, мое любимое: трахаться можно только с одним и до гроба, ну максимум с двумя, при условии, что первый сдох. А если вдруг по какой-то ужасной трагедии в твоей вагине побывало больше двух членов — ты блядь и проститутка, и не смей целовать в лобик молочных младенцев.

Готов поспорить, что несмотря на все факторы «против» такого однобокого взгляда на женско-мужские отношения, Аня именно так и думает. Ну, типа, сначала любовь, потом — ритуальное вагоноприношение.

Меня можно считать циником, но подобный трэш меня только забавляет.

— Я хотела бы принять душ, Влад.

И-и-и-и-и, на моих глазах снова происходит чудесная подмена — Аня собрана, серьезна и чертовски официальна. За что ей, конечно, мое бескрайнее уважение и почтение.

— Любая комната — твоя, будь как дома. — Киваю за спину, давая понять, что более не нуждаюсь в ее компании.

И с некоторым удивлением констатирую, что только после ее ухода член в штанах с горем пополам расслабляется. Ладно, видимо, мне все-таки нужно решить эту проблему с парой горячих «сосок», но не раньше, чем разгребу дела насущные.

Оформить договор купли-продажи.

Завещание ее папаши должно быть у Рогова. Если завтра (точнее, уже сегодня) это мразина не приползет ко мне на брюхе, придется сделать так, чтобы ползти в мою сторону ему пришлось исключительно при помощи зубов.

Нужно подключать Кирби — этот засранец вытащит на свет божий даже трусы Сатаны, если ему за это хорошо заплатят и если это будет моя просьба. Никогда не пойму, зачем он, имея на плечах настолько гениальную голову и возможность за час выпотрошить любой банковский счет, прозябает в своем темном тату-салоне. Хотя, нужно отдать ему должное — руки Кирби ничуть не уступают его голове.

И еще нужно разобраться с опекой мелкой.

Она, в отличие от Ани, явно на моем полюсе интересов.

Нужно приготовиться бодаться с Шубой. Я хорошо знаю этого мудака и в курсе, что он не станет бить сразу. Для начала, подготовит тылы, попытается взять меня за жабры. А вот хуй ему.

Старый гандон.

Воспоминания из прошлого, как всегда, накатывают внезапно. Сколько лет уже «на свободе», а до сих пор не научился предсказывать их появление. Валит просто сразу наглухо бетонными блоками всей той грязи, которую меня натаскивали делать.

Сначала — Алекс.

Потом — Шуба.

Если бы не Кирби — я, возможно, так и остался бы в роли «гвоздя». Да, главного, даже самого ценного, но просто «гвоздя», главная задача которого — пугать, разводить и рвать.

Я пытаюсь протолкнуть прошлое в свой внутренний слив, но ни хрена не получается.

Курить тянет.

Кофе меня определенно взбодрил бы, ну да ладно.

Заглядываю в телефон, пролистываю длинный список пропущенных от Кузнецовой.

Она еще и сообщения прислала — на отметке висит штук двадцать, но я, не читая и даже не открывая, удаляю сразу всю стопку. Чем больше женщину мы дрочим и все вот это вот.

Нужно проветрить голову.

Именно поэтому я в свое время выложил абсолютно все, что у меня было, чтобы купить землю на пляже. Купил этот участок, купил чинуш, которые ни в какую не хотели отгрызать в мою пользу кусок «общественного пляжа» (а по факту — давным-давно закрытой для посетителей зоны), даже забашлял парочке «зеленых» организаций, чтобы не гундели за тяжелую долю черепах и креветок. Когда взял в руки документ о праве собственности — впервые в жизни чуть не расплакался. А потом еще два года жил буквально на коробках под открытым небом, потому что бабла осталось только на китайскую лапшу и растворимый кофе.

Тогда надо мной кто только не ржал. Само собой, не в лицо, потому что это прямая дорога в отделение челюстно-лицевой хирургии, но слухи распускали как пердеж. Даже кто-то умный начал принимать ставки, когда и за сколько я толкну кому-то свою землю, чтобы не остаться совсем без штанов.

Теперь мой дом — восьмое чудо света в нашей морской столице.

А половина тех «умников», что ставили на проигрыш Короля, давно на дне.

Я стаскиваю кроссы и с наслаждением окунаю босые ступни в мокрый прохладный песок.

Для меня это до сих пор самый большой кайф — просыпаться от того, что солнце щекочет нос, чувствовать ветер на лице, ходить босиком по песку и просто окунаться в пять утра в холодное море. Поэтому в моем доме нет ни тряпок на окнах, ни жалюзи. Для кого-то это может показаться максимально неуютным, но мне, после жизни на помойках и в подвале, плевать на чьи-то разбалованные вкусы.

Ни и самое главное — до сегодняшнего дня в моем доме вообще не было посторонних (не считая охраны и обслуживающего персонала). Самое время задуматься, не дохера ли исключений я делаю для одной маленькой целочки?

Который, бляха, час?

На телефоне уже почти три ночи.

С хуя ли Кузнецова звонила мне так поздно? Набухалась с подружками по случаю похорон? Даже для бессердечной скотины типа меня это полный зашквар, но после того, как Оля однажды просто исчезла из моей жизни с объяснениями, которые уместились в десяток слов на сраной салфетке… так ли хорошо я ее знаю, даже после пяти лет семейной жизни?

— Держи крепче, — голос Александра у меня над головой резкий и такой же тяжелый, как его рука, которой от любит хорошенько мне врезать, если я что-то делаю неправильно.

А неправильно я делаю почти всегда, поэтому шишек и синяков на мне стало раза в два больше чем в те времена, когда я жил в подворотнях и питался из мусорных баков. Уже недели три, как случился мой переезд в «подвал» и с тех пор я с каждым днем все больше жалею о моей уличной жизни. По сравнению с тем, что с нами делают здесь — спать под мостом на куске газеты было просто офигенно хорошо.

Но хотя бы кормят три раза в день, и не какой-то лабудой, а кашей, мясом и свежим хлебом. Часто он еще теплый, а иногда, особенно по-ночам, я чувствую оглушительный аромат дрожжевой выпечки. Наверное, где-то над «подвалом» есть пекарня. Иногда я даже фантазирую о том, что однажды закончу кулинарные курсы и сам буду печь хлеб. Засучу рукава и буду месить долбаные булки двадцать пять часов в сутки, пока в мире больше не останется ни одного голодного рта.

— Крепче я сказал! — Александр наотмашь дает мне подзатыльник, такой крепкий, что голова едва держится на шее. — Стреляй! Не думай, блядь, представь, что перед тобой бугай с монтировкой. Ты бы тоже перед таким стоял и сопли жевал, пока он тебе башку проломит, или всадил бы в него пару грамм свинца?!

Я у меня от его оплеухи до сих пор темно в глазах, поэтому просто вскидываю пистолет примерно на высоту мишени и палю не думая. Раз и еще раз, и еще, и еще, пока звук выстрелов не сменяется глухими щелчками. Но именно они почему-то больше всего колотят по барабанным перепонкам. Потому что я заранее знаю, что как только стихнет эхо и Александр проверит мишень — мне снова влетит. Покрепче чем на улице, только там. Я хотя бы мог попытаться сбежать, а куда бежать из этих катакомб?

— На меня смотрит, «гвоздь»! — У этого мужика руки — как хватка у питбуля. И его идеальный маникюр без единой заусеницы уже давно перестал вводить меня в заблуждение. Он мне бошку может запросто отвинтить.

Александр задирает мою голову до самого верха, нарочно так, чтобы взглядом упирался в лампу на потолке. У меня почти сразу — слезы из глаз.

За что сразу получаю в табло.

— Еще раз промажешь…

Я слышу его свистящий голос, но почему-то не могу разобрать ни слова.

— А, черт! — Дергаюсь от судороги в ноге, сажусь, сгибаю колено.

Сон меня все-таки сморил и прямо на пляже.

Судя по часам — прошло минут тридцать.

Я точно не неженка, но пиздец как замерз.

Еще и дерьмо это приснилось.

Быстро встаю, шлепаю до дома и по лестнице поднимаюсь в свою комнату. Судя по тому, как стало тихо, мои гостьи тоже улеглись спать.

Быстро принимаю душ, чтобы смыть с себя песок и противное послевкусие сна. Ладонь до сих пор чувствует холод вороненой стали «ТТ». Хоть кислотой его, блядь, смывай.

Но через пару минут, наконец, отпускает.

Вываливаюсь из душа и без сил падаю в постель.

Сука, мне же всего тридцать два, а тусить после полуночи уже пиздец как напряжно.

Но прежде чем снова закрыть глаза, кручу в памяти дерзкий взгляд Нимфетаминки.

Надо ей, что ли, цацку какую-то купить на шею.