Глава 20

— Что он оставил? — напираю, голос срывается. — Мам, это важно! Ты не понимаешь, насколько это важно!

— Да что важного такого?! — морщится она. — Сивцев не имеет к нам никакого отношения! Он просто…

— Просто! Конечно! Просто купил квартиру. Просто испарился. Просто попросил тебя что-то сохранить на будущее, да? И ты — конечно, как разумная женщина — согласилась. Ну раз он посторонний, раз он вообще никто — какая, мать твою, разница, что он там оставил? В чём проблема мне это отдать? Или… Или он попросил сохранить это? Специально? На будущее?

Мама выглядит так, будто я только что расплескала ей на колени кипяток. Её губы поджимаются в линию, руки сжимаются в замок, пальцы побелели.

— Валентина, — вздыхает она. — Немедленно прекрати этот фарс. Я не собираюсь обсуждать это дальше. Неважно, что оставлял Сивый или когда. Это не имеет значения. Нужно вычеркнуть это и забыть.

Сивый?!

Дыхание перехватывает, мне кажется, что у меня начались звуковые галлюцинации.

Сивый. Она сказала «Сивый»!

Не «Сивцев». Не «он». Не «этот человек». А именно Сивый.

Я не говорила ей этой клички. Точно. Клянусь всем Уголовным кодексом и даже учебником по нотариату — не говорила.

Не говорила же?!

Мозг начинает бешено обрабатывать информацию, будто прокурор зацепился за важную улику в показаниях свидетеля.

Значит, она знала кличку? Знала, кем он был. Знала, что не просто Сивцев, а Сивый?

Сердце бухает на пределе возможностей. Кровь гудит в висках. Я смотрю на мать, и внутри меня загорается что-то яркое, злое, сверкающее.

— Отдай мне то, что оставил он, — голос звучит резко, почти отрывисто. — И я не буду спрашивать, откуда ты знаешь его кличку.

— Что? Нет… — мама теряется. — Ты сама сказала…

— Нет. Не говорила.

Наверное. Возможно. Но это неважно, потому что у меня, наконец, появилось преимущество.

Мамино лицо слегка искажается. Губы поджимаются, глаза бегают, будто ищут камеру, свидетелей, адвоката.

Вот она — растерянность. Лицо у неё бледнеет, щёки теряют румянец. Она пятится, будто я её ударила.

Она попалась.

Я чувствую этот момент всем телом. Гордость плещет через край, словно в меня влили весь запас прокурорской уверенности за год.

Я хочу закричать от ликования, но вместо этого сохраняю каменное лицо.

Покерфейс, Валя. Только покерфейс.

— Будешь родную мать шантажировать? — шипит она. — До чего ты докатилась, Валентина?

— Буду, — не моргнув, отвечаю. — Потому что это очень важно. Для меня. Для моей жизни. Для понимания, кто я.

— Да что важного в какой-то старой, потрёпанной книге?!

Книга. Он оставил книгу.

В груди поднимается горячая волна — настоящая, трепещущая надежда.

Может быть, это послание? Записка? Или просто знак, что он думал обо мне?

— Покажи, — прошу. — Мама, пожалуйста, покажи сейчас же. Мне нужно это. Я должна…

— Ладно, — мама закатывает глаза. — Покажу. Только одно условие: ты больше не поднимаешь эту тему. Ни разговоров, ни расследований. Это тёмное пятно, которое нужно вычеркнуть. Поняла?

— Хорошо. Когда отдашь книгу — ничего спрашивать не буду.

Я киваю. Горло пересохло. Мне всё равно. Забери меня хоть спецназом потом — я должна это увидеть.

Мы выходим в коридор. Таир стоит у стены, говорит по телефону.

— Минуту, — бросает в трубку.

Он не сбрасывает, но и не говорит больше ничего. Видимо, опасается, что кто-то услышит о его тёмных делишках.

Мама двигается по коридору дальше, а я оборачиваюсь. Даже не скрываю победной идиотской улыбки.

Внутри всё ликует. Мне хочется поделиться. Даже с этим надменным, хищным зверем в костюме.

Я поднимаю два больших пальца вверх. Таир закатывает глаза. Выразительно.

Сноб!

Мы входим в мою комнату. Здесь? В комнате, где я росла, всё это время хранилось что-то от отца?

Ох, боже. Я даже не знала. Даже не догадывалась.

Мама открывает дверь на застеклённый балкон, где обычно хранится всё, что ненужно, но жаль выкинуть.

— Только не надейся, что это что-то особенное, — ворчит мама, задвигая пару коробок. — Не понимаю твоего воодушевления.

— А что он тогда сказал? Когда отдавал? — осторожно спрашиваю.

— Мы договорились. Ни слов об этом. Хватит вопросов.

Я мысленно цокаю. Обещание уже перестаёт быть важным, потому что я хочу знать. Всё!

Каждый фрагмент. Каждую крошку информации, что осталась от него.

— Мы договорились молчать, когда ты дашь мне книгу, — говорю я, глядя ей в спину. — А ты ещё не дала.

Мама вздыхает. Глубоко, демонстративно, с той самой театральностью, с которой она умеет подавать раздражение, как французский сыр.

— Вот умеешь ты, Валентина, — бормочет. — Всё перекрутить, выкрутить, повернуть.

— Сочту это за похвалу.

— Это была не она, — пф-ф. Ну да. Как будто я ещё не поняла, что похвалы не будет. — Ты слишком поверила в свои возможности находить лазейки.

— Ты же сама настаивала на юрфаке. Я что, не имею права задать простой вопрос?

Мама не отвечает. Продолжает шарить в старом пластиковом ящике, кряхтя и шурша.

— Да ничего он не говорил, — наконец хмыкает. — Да где же она? Он вообще эту книгу просто забыл.

— Забыл?

— Да. Приехал тогда, документы на квартиру привёз, спешил куда-то. Встревоженный был, суетной. Всё носился с этой книгой, из рук не выпускал, а потом — положил на полку, пока обувался, и ушёл. Ну, я и оставила на всякий случай. А он не вернулся. Значит, не такая ценная книга была.

Забыл? Или специально оставил, надеясь, что мама не выбросит ту книгу?

И ведь не выбросила! Мама её сохранила, берегла.

Мама, которая выкидывала старые открытки с моих дней рождений, потому что «захламляют пространство», вдруг сохранила книгу случайного знакомого?

И мне так много хочется спросить. О чём он говорил. Почему торопился. Что было между ними. Чем это закончилось.

— А, вот она, — вдруг вскрикивает мама.

Я вздрагиваю, как будто в комнате прозвучал выстрел. Оборачиваюсь. Мама закрывает ящик, держа в руках книгу.

— Дай, — шепчу.

Почему-то мне кажется, что в этой потрёпанной книге хранятся ответы на все мои вопросы.

Мама протягивает книгу. Без слов. Но с выражением лица, будто я попросила урну с прахом.

Я беру её бережно. Словно в руках не книга, а фарфоровое сердце, которое может расколоться от одного неверного движения.

Пальцы касаются корешка — шершавого, стёртого. Края обложки потрёпаны, как у солдата, вернувшегося с войны.

Мои пальцы медленно разворачивают обложку. Хруст — тонкий, сухой, хрупкий. Бумага старенькая, но крепкая. Чуть шершавая, с желтоватым оттенком.

На полях страниц — пометки. От руки. Мужской почерк, чуть резкий, угловатый.

Я замираю. Это папа писал? Его заметки?

Судорожно переворачиваю страницы. И вдруг, на десятой что-то выпадает. Я ловлю на лету.

Картонка. Плотная. Чуть потрескавшаяся по краям. Похоже на старую визитку, которую использовали как закладку.

Я сжимаю визитку, как последний билет в прошлое. Как ключ или компас.

— Это он оставил закладку на этой странице?! — вскрикиваю, голос дрожит. — Мам?

— Мы договорились, Валентина, — цедит мать, вытянувшись как струна. — Хватит вопросов.

— Это последний, — пока что. — Мне просто интересно. Вот ты говорила, он с этой книгой носился. Интересно, где остановился.

— Это я читать начала. Но не поняла, что в ней такого стоящего, чтобы таскаться с ней повсюду. Слишком… Тяжёлая. Заумная. Всё про какие-то поиски смысла, страдания, то да сё.

— Я думала, ты любишь высокоинтеллектуальные произведения?

— Где это уместно. Здесь же… Мысли ради мыслей. Но Саше, видимо, нравилось.

Мать чуть дёргает уголком губ, отворачиваясь. Скрывает эмоции, но я их вижу.

Это сквозящая нежность в мужском имени. Эта подрагивающая лёгкая улыбка.

Ох, как бы мама не врала, они не были случайными знакомыми. Не были посторонними.

Между ними было что-то глубокое, сильное. Если даже спустя столько лет у мамы такая реакция на Сивцева.

— А не помнишь, где была закладка? — уточняю. — Он всю прочитал? Или это твоя визитка?

— Не моя. И не помню. Где-то на главе с неподобающими картинками. Ужасными.

— А…

— Довольно.

Мамино лицо становится каменным. Она резко разворачивается, чеканя шаг. Оставляет меня одну.

И, странным образом, я не чувствую злости. Не сейчас. Потому что я добилась большего, чем могла ожидать. Я держу в руках то, что было в его руках.

Я прижимаю книгу к груди. Словно сердце. Словно амулет. Закрываю глаза. И у меня кружится голова.

— Закончили?! — резко звучит голос.

Я вздрагиваю так сильно, что книга чуть не выпадает из рук. Распахиваю глаза, резко разворачиваюсь к двери.

На пороге стоит Таир. Его фигура, обычно массивная и уверенная, сейчас кажется напряжённой и какой-то сжатой.

Он входит в комнату, окидывает её снисходительным взглядом, будто инспектор, пришедший оценивать порядок.

Я чувствую, как щёки начинают гореть от смущения. Господи, детская комната!

Моя старая, крошечная комнатушка с мультяшными обоями, на которых всё ещё висит маленький плакатик из какого-то подросткового журнала.

Кровать с розовым покрывалом, плюшевый медведь, жалобно свесивший лапы с полки, старенький письменный стол с облезшим краем. Окно с занавесками в цветочек.

Я краснею, словно снова четырнадцатилетняя девчонка, застигнутая в неловком положении.

— Миленько, — хмыкает Таир, кривя губы в почти незаметной усмешке.

— Я здесь не живу! — выпаливаю зачем-то. — Давно уже. Это…

— Неважно. Я здесь не для критики дизайнерских решений. Нам нужно ехать.

— Что-то случилось?

Я смотрю на него внимательнее. Его лицо словно посерело, потеряло обычную живость и уверенность. Щетина выглядит жёстче, уголки губ опущены вниз.

Он стоит неподвижно, кулаки сжаты, плечи чуть приподняты, будто он готов в любой момент броситься в бой.

Что могло случиться? Что его так напугало?

— Что такое? — повторяю я, голос срывается, становясь тревожным. — Таир?!

Он молчит несколько мгновений, сжимая челюсти, а потом выдавливает тихо:

— Ничего. Просто срочные дела и новости. Нам нужно ехать. Тебе удалось что-то узнать?

— Вроде? Наверное. Я не уверена. Возможно, если я останусь…

— Нет. Потом вернёмся, если потребуется. Но сейчас нужно ехать.

Я слышу в его тоне что-то такое, отчего у меня по позвоночнику пробегают холодные мурашки. Внутри становится вязко и тоскливо от неопределённости.

Что произошло? Что за срочные дела, о которых он говорит с таким видом, словно они касаются жизни и смерти?

Сердце бьётся слишком быстро, слишком сильно. Я начинаю чувствовать себя, словно перед прыжком с обрыва.

Дурное предчувствие буквально раздирает изнутри. В горле ком, который не получается проглотить.

Таир выходит из комнаты, и я, словно привязанная, иду за ним следом. В прихожей уже ждёт мама.

Она мгновенно расправляет плечи и надевает свою самую обворожительную улыбку, адресованную исключительно Таиру.

— Уже уезжаете? — мягко произносит она. — Чай заварился…

— Срочные дела, — резко обрубает он, но почему-то слишком пристально изучает её лицо. — Сожалею.

— Ох, ничего-ничего. У важных людей всегда важные дела. Понимаю, конечно. Хорошей вам дороги. Валентина, — мама поворачивается ко мне. — Будь осмотрительна, хорошо? Я знаю, как ты любишь заниматься глупостями, но стоит держать себя в руках, когда ты в определённом обществе. Манеры это важно. Подумай над этим, дорогая, это просто совет.

Совет, от которого у меня внутри всё болезненно сжимается. Мамины советы — это всегда тонкие, точные удары в самые больные места.

Каждый раз она умудряется подать своё неодобрение в красивой обёртке заботы.

— Вы правы, манеры важны, — внезапно соглашается Таир. — Удивительно даже, что Валентина так хорошо воспитана, учитывая, что вы не лучший пример.

— Что?! — мама буквально задыхается от возмущения, её глаза широко раскрываются.

— Вроде как главное правило воспитанных людей — не указывать другим на их ошибки. Особенно в присутствии посторонних. Особенно если их не просили. Иначе это выглядит как не очень удачная попытка самоутвердиться за счёт других. Подумайте над этим. Просто совет.