Глава 16

Марика в моих объятиях напряглась. Не просто напряглась, словно каменной стала. Неловко высвободилась, пробормотала:

– Пойдем в дом, – и под взглядами собравшихся быстро-быстро потянула меня за собой.

Идти здесь было недалеко, три избы – и вот уже ее домик, точнее, ее семьи. Во дворе, стоило нам шагнуть за калитку, подскочил и залаял Полкан. Правда, узнав меня, тут же заколотил хвостом, бросаясь ко мне и обтираясь об платье. Я присела, чтобы его погладить, и тут же получила щедрый собачий поцелуй в лицо.

– Все, хватит, пойдем, – несколько нервно произнесла подруга и дернула меня за плечо. – Вставай, Алин. Ну пойдем уже!

Она утащила меня в дом, захлопнув дверь перед носом пса.

– Марика! Марика, ты там с кем? – донесся голос ее бабушки, и подруга тут же суетливо забормотала:

– Да ни с кем. Ни с кем, бабуль, одна выходила, Полкашу покормить. Вот он и разбрехался от счастья.

Бабушка Марики давно уже не вставала, и сейчас подруга приложила палец к губам, проводя меня в дальнюю комнату чуть ли не по стеночке, чтобы та не услышала и не увидела. Я была настолько поражена, что даже не нашлась, что сказать. Молчала до тех пор, пока она не привела меня в погреб, где тут же принялась изображать видимость деятельности. Переставлять банки с припасами и протирать полки.

– Ты садись, я сейчас что-нибудь постелю, – опомнившись, произнесла она. – Вот, например…

Она взяла какую-то старую, сложенную вчетверо тряпку, кинула ее на один кособокий стул, который тут был вместо лестницы. Я об этом знала, потому что мы вместе с ней забирались на него, чтобы достать варенье. За что нам не раз и не два влетало в детстве.

– Марика, что происходит? – на стул я, разумеется, так и не села.

Подруга замерла, потом откинула за спину тяжелую косу.

– А что происходит?

– Вот это вот все. Ты мне даже с бабушкой не дала поздороваться. Не говоря уже о том…

– Алин! Ну ты тоже меня пойми. Мне ж вообще-то, в отличие от тебя, еще здесь жить, – Марика уперла руки в бока. – И вот так открыто с тобой общаться…

Я вообще ничего не понимала.

– Почему нельзя открыто со мной общаться?

– Да потому что ты любовница! Верховного бестиара и его племянника! – выпалила Марика, сверкая на меня глазами. – Нет, ты не подумай, я тебя не осуждаю. Но я – это не все. Не могу я просто по деревне с тобой расхаживать, как будто ничего не случилось. Да и тебе, в общем-то, здесь особо нечего делать. Ты на себя посмотри, как ты выглядишь! И как я.

Вот что, значит, обо мне думают. Не то чтобы это стало полной неожиданностью, но вмиг сделалось горько. Так горько, что хоть воды проси, чтобы это запить. Вот только чувство запить не получится.

– Значит, вот как, – произнесла я, закусив губу.

Подруга перестала сверкать глазами, вздохнула:

– Алин, да ты не подумай, я ж не в обиду тебе. Ты просто устроилась хорошо, кто б от такого отказался? Но и общаться как прежде у нас с тобой не получится. Меня же заклюют просто. А мне замуж еще выходить… ну и вообще…

– Я! – перебила подругу я. Та осеклась, хотя явно собиралась продолжить. Я же сжала кулаки: – Я бы отказалась, Марика! Если бы у меня был выбор.

Справедливости ради, выбор у меня все-таки был. Умереть. Но я для этого оказалась слишком слабовольной, а еще у меня были родные, но при мысли о том, как я стала «любовницей» Михаила, внутри все словно снова перевернулось. Меня просто затрясло, хотя казалось, все давно должно было остаться в прошлом. Оно и осталось, наверное! Просто сама мысль о том, что меня обвиняют в этом, от меня шарахаются, чуть ли не прокаженной считают, ударила больнее плети.

Не позволив подруге и слова вставить, я шагнула к ней вплотную. Сжимая кулаки, прошептала:

– Богдан… он меня спас. Ты даже представить себе не можешь, что произошло. Он просто… он совсем другой. Не такой, как его дядя. И он…

– Ну так уж и другой, – хмыкнула Марика. – Бестиар он всегда бестиаром останется. Я, конечно, рада, что ты нашла в нем свое утешение…

В ее голосе невольно мелькнула зависть.

– Но вот обнадеживать не стану. Милен-то давно мертв, подруга. Помнишь еще такого?

– Что? – я моргнула. Мне показалось, что я ослышалась. Милен не может быть мертв. Милен – самый добрый парень в нашей академии. Самый добрый и самый светлый. И при чем тут вообще Богдан?!

– То! – уперев руки в бока, Марика мотнула головой. – Нулевую магию тогда у него обнаружили. И все. Уж не знаю, чем тебе там голову задурили… Хотя знаю, конечно.

Она снова окинула мой наряд раздраженным взглядом.

– Но случись тебе в такой ситуации оказаться, твой Богдан и тебе голову снесет, не раздумывая. Да и без нулевой магии… использует и выбросит, когда надоешь!

Практически то же самое, слово в слово, мне сказал Михаил. Вот только слышать это от него было и в десятую часть не так больно слышать. Марика, с которой мы дружили с детства, с которой мы были не разлей вода, ударила меня так легко, что, кажется, даже и не заметила. Или же этого и хотела? В любом случае, это уже не было важно. Я больше не могла и не хотела здесь оставаться.

– Прости, что побеспокоила, – сказала я и бросилась к лестнице погреба.

Ожидаемо меня никто не остановил, а на крик ее бабушки:

– Марика! Марика, ты куда опять побежала? – я никак не отозвалась.

Вылетела во двор, не представляя, куда мне деваться. Да только куда ж тут денешься. Толпа еще не разошлась, правда, часть глазела на диковинную карету, а не на меня. Особенно ребятишки, которым Евгений весело объяснял, что и как здесь работает. Дети были в восторге, чего не скажешь об их матерях. Некоторые одергивали излишне рьяно интересующихся, некоторые и вовсе уводили. Другие же смотрели на меня, хмуро, недружелюбно.

– Что смотрите? – поинтересовалась я резко, и перешептывания стихли. – Во мне ничего не изменилось. Хотите видеть во мне врага – пожалуйста. Вот только я врагом для вас не была и никогда не стану.

Развернувшись, я быстро зашагала к своему дому. Если верить Богдану, он просто был закрыт: до возвращения моих родных. Кур и корову отдали соседям, собак и кошек у нас не было, поэтому скрипнувшая калитка встретила меня непривычной, резанувшей по ушам тишиной. Как же здесь было тихо! Словно даже пение птиц и привычные знакомые звуки деревенской жизни сюда не добирались, как сквозь рунную вязь тишины.

Я достала ключ, отомкнула замок и вошла. Чтобы оказаться в тени родного дома, в котором провела столько лет, и который сейчас выглядел уснувшим, пустым, одиноким. На глаза навернулись слезы, но я не позволила им пролиться. Прошла в комнату, где все осталось почти таким же, как в тот день, когда я уходила в последний раз. Только окна были закрыты, а занавески – кружевные, которые шила мама, задернуты.

Сама не знаю почему, но меня это подкосило. Я села на стул, уперлась локтями в стол, где мы обедали всей семьей, и разревелась. Слезы просто текли по щекам, и у меня никак не получалось их остановить. Только когда в дом заглянул Евгений, тактично поинтересовавшись, не надо ли мне чего, я вытерла их по-детски, кулаками. Сказала, что у меня все хорошо, и что я просто побуду какое-то время здесь.

Бестиар не стал ничего больше говорить, тут же исчез. Я же, всхлипнув, поднялась, подхватила ведро, что стояло в углу, и пошла к колодцу. Сколько себя помню, уборка всегда помогала мне прочистить мысли и освободиться от дурных, ну а то, что в последнее время мне просто не давали ей заниматься, вообще не беда. Евгений хотел было пойти со мной, но я попросила его остаться. Вот это уже бестиару не понравилось:

– У меня приказ Богдана, – коротко произнес он.

– Я просто пройдусь до колодца. Вон же он, даже с глаз ваших не скроюсь.

– И ведро сами понесете? – скептически поинтересовался мужчина. В сочетании с темными волосами светлые, цвета неба глаза, смотрелись как-то удивительно. По особенному волшебно, особенно для бестиара. Но в его глазах не было Бездны, особенно сейчас, а может быть, я просто привыкла.

– Носила же все эти годы. Ничего, справлюсь.

– Носили. Но тогда у вас не было меня. Пойдемте уже.

Я вздохнула и поняла, что проще с ним согласиться, чем стоять тут на виду у всех, под злыми взглядами, и препираться. Еще припишут мне третьего любовника, чего доброго. Хотя… не все ли равно!

Евгений помог набрать и донести воду, но больше надоедать не стал, а я завязала платье с двух сторон узлом. Сбросила туфли и занялась делом.

Через несколько часов дом преобразился. Исчезла зарождающаяся паутина, полы и окна засверкали, сквозь распахнутые настежь створки врывались воздух, тепло и свет. Я даже почти забыла обо всем, хотя менять воду ходил Евгений, но легче и правда стало. Бестиар смотрел на меня удивленно – взбрело же ей убираться – но ничего не говорил. Всегда неизменно оставался за дверью. Пару раз я выглядывала и видела, что он сидит на скамеечке, в тени, и жует травинку. Эту скамеечку сколотил отец, они с мамой часто сидели там вдвоем. Потому что днем здесь была тень, а ночью над ними рассыпались звезды. Красивые…

Я выставила ведро в сени, намереваясь сказать Евгению, что скоро можем уже возвращаться. Занавески не постирала, конечно, ну да ничего. Сделаю в следующий раз. Уют и тепло родного дома оказались для меня исцеляющими. Настолько, что в сердце словно разгорелось огромное солнце, и вдруг стало уже не до обид на Марику и остальных.

Я вдруг поняла, зачем я на самом деле сюда приехала. Увидеть все это, все это сделать. Понять, что что бы ни произошло в моей жизни, этот дом всегда будет меня ждать. Любовь, которая в нем жила, никуда не делась. Никуда не делись и мамины с отцом чувства. Они продолжают жить во мне, в Тимке и в Даше. А все остальное – ну так, пустое. Пустое и приходящее.

Я как раз развязывала платье, когда из-за спины донесся какой-то стук. Обернувшись, увидела, что свалилась оставленная мной рядом с дальним окном метелка. А свалилась она потому, что в дом через него влез Юрал.