Глава 19

Богдан

Бездна внутри сходила с ума. Она бесновалась с того самого момента, как он увидел целующего Алину Усольцева. Сам не понимая, что с ним такое случилось, ведь раньше сила всегда поддавалась его контролю. С самого детства, сначала когда его учили направлять, распределять, грамотно сдерживать свою магию. Затем – первые ростки Бездны, после первого выезда с отцом и другими бестиарами к Разрыву. Он знал все признаки раскрытия магии, своей и поглощенной, но сегодня едва сумел ее обуздать. Вовремя остановить: целующий Алину мальчишка был в двух шагах от своей смерти.

В отличие от человеческой магии, Бездна не терпела ограничений. Она уничтожала то, что считала врагом, уничтожала то, что считала угрозой. Не разбираясь, направляя своих тварей, как единый пчелиный рой на того, кто посмел встать у нее на пути. Сегодня она так восприняла Усольцева. Пока Богдан относил Алину в экипаж, Евгений вышел во двор вслед за ними, и мальчишка успел сбежать. За что Евгений уже выслушал много всего приятного, но, может, и к счастью этот несчастный Усольцев успел улизнуть.

Вот только Бездна, не получив крови, выжигала изнутри, и, направляя все силы на внутреннее сражение, в котором он не имел права проиграть, Богдан сам не заметил, как причинил боль девушке, которую поклялся защищать и оберегать. Ото всех. Может быть даже от самого себя. В первую очередь от самого себя.

Сегодняшний день это показал ясно. Сорвавшись на нее, сначала сказал про руны. Ясно же, что в ней неоткуда взяться иной магии, кроме той, которую он видел сразу, и о которой Алина говорила сама. Видимо, сам что-то не замкнул, сосредоточившись на контроле над Бездной. Не поставил какой-то штрих.

То, что он сказал потом… Богдан и хотел бы все изменить, обернуть время вспять, но не мог. То, что клубилось внутри, разъедая посильнее не получившей выхода Бездны, вытолкнуло эти слова. Злое, темное, жестокое. Он и сам не представлял, что делал бы, если бы она согласилась.

Сейчас же не представлял, что делать вообще. Алина – такая хрупкая, нежная, светлая, от нее все плохое отскакивало как от выстроенного щита. Даже странно, что Михаила не разорвало за то, что он с ней сотворил. Но и он сам оказался немногим лучше. Поэтому когда Алина спросила, верит ли он ей, спросила так искренне, так открыто, внутри снова все зажгло и сдавило. На сей раз от стыда: думать о ней так, как подумал он – что она сама согласилась на это свидание, что сама хотела этого поцелуя, было низко. Жестоко.

Поэтому он и ответил так, как ответил. А после снова замкнулся, не представляя, о чем дальше вести разговор. Она же чуть подалась к нему, коснулась его руки и тихо произнесла:

– Я счастлива.

Ни слова о том, что он на нее чуть ли не накричал, ни слова о том, как он ее оскорбил. Хотя… оскорбить можно того, кто такое по отношению к себе позволяет. Алина не позволяла. Никогда. Ни ему, ни Михаилу. В каком-то смысле эта хрупкая нежная девочка оказалась сильнее их двоих, вместе взятых.

Она даже смотрела на него сейчас так, словно этой грязной сцены не было и в помине, и Богдан не удержался, заключил ее лицо в ладони.

– Прости меня, – произнес, глядя ей прямо в глаза. – Прости за недоверие. За то, что сказал. За то, как я себя вел.

Алина улыбнулась. Так удивительно светло, сказала:

– Прощаю, – и Богдана окончательно повело. Втянув ее к себе на колени, он впился жестким поцелуем в нежные губы, вплетая пальцы в ее прическу, стягивая волосы, заставляя ее запрокинуть голову. Она всхлипнула, и сама эта беззащитность заставляла его дуреть так, как ничто и никогда. Касаясь губами открытой шеи, бешено бьющейся жилки пульса, он прихватил ее губами. Чуть ниже – впился зубами в кожу, оставляя на ней свои отметины, словно клеймил.

Алина выгнулась в его руках, текучая и гибкая, как лоза, хрупкие пальцы скользнули по грубой ткани мундира. Он же почувствовал так, словно по обнаженной коже.

– Не останавливайся, – попросила она, когда Богдан оторвался от ее шеи, обожженной поцелуем-укусом, горящим на ее коже красным пятном.

Не останавливаться? Да если бы даже он мог, не стал бы. Она была нужна ему как воздух, как свет. Как сама жизнь, и хрупкие застежки ее наряда под его руками срывались с ткани. Сначала Богдан потянул вниз платье, потом – ослабил шнуровку корсета, освобождая упругую девичью грудь. Алина вскрикнула, когда он сдавил нежные вершинки пальцами, закусила губу и потянулась к ремню на его брюках.

Алина

Сама не ожидала, что так осмелею. С другой стороны, сегодня во мне словно что-то окончательно изменилось. И это окончательно толкало меня на безумства: например, упоительно-медленно расстегивать брюки Богдана, ерзая на его бедрах. Он, впрочем, в долгу не оставался, стянув платье до тех пределов, до которых оно вообще с меня стягивалось, сдавил мои ягодицы, заставляя чувствовать каждый отпечаток его пальцев на моей коже.

В тишине, которая звенела в летящей на огромной скорости карете, было слышно только наше дыхание, и мое уже звучало так, что это было неприлично. Но… Богдану нравилось. Я точно знала, что ему нравится, потому что даже сейчас, слыша срывающиеся с моих губ выдохи-стоны, он под моими ладонями становился все тверже и горячее.

И вот это уже будоражило меня. Заставляло выгибаться в его руках, желая большего. Совершенно ненормальное чувство, когда вместе с лаской тебе хочется боли, но я уже привыкла. Привыкла, что это нормально для меня, что это нормально для него, старалась не думать о том, что то, что сделал со мной Михаил, изменило меня навсегда.

Поэтому лишь громко вскрикнула, когда Богдан одним движением перевернул меня на колени, шлепнув по ягодице поверх панталон. По телу растекалась сладкая нега, с любым другим мужчиной от такого я бы чувствовала себя грязной. С любым другим, но не с ним, а с другим я уже не буду. Никогда.

Сама эта мысль оказалась такой же оглушающе-звонкой, как следующий шлепок.

– Ай! – я даже не заметила, когда он успел стянуть панталоны ниже. Теперь я при всем желании не могла освободиться, запутанная в них и в платье, как в паутине. Странно, но даже эта несвобода рядом с ним не пугала. Не заставляла желать побыстрее освободиться. Наоборот.

Особенно когда он проводил пальцами по вспыхивающим от ударов ягодицам. Кожа становилась такой чувствительной, невыносимо-горячей, а его прикосновения то обжигали еще больше, то покалывали прохладой. Подозреваю, что без рун тут не обошлось. В противовес этой ласке на грани чувствительные вершинки сосков терлись о нежнейший бархат обивки, заставляя меня стонать и кричать еще громче. Выгибаться в желании насадиться на его пальцы, которые иногда касались влажных пылающих складок.

Вот только Богдан не позволял, когда начинало казаться, что вот-вот, он убирал руку, и на ягодицу обрушивался следующий удар. Мне даже подумалось, что ему все равно, но, единожды обернувшись, я натолкнулась на такой темный плывущий взгляд, что у меня пересохло в горле. Особенно когда я увидела, что он уже готов. Насколько он уже готов.

– Иди сюда, – скомандовал он, помогая мне развернуться, приподнимая.

А потом одним рывком опуская на себя.

– А-а-а-х!  – Я приняла его так остро, сжимаясь, что он зашипел сквозь зубы, удерживая меня за талию, на мгновение продляя это ощущение первого проникновения. Я же чуть все не испортила: от такой растянутости, болезненно-сладкой, от прикосновения горящих ягодиц к грубой ткани его брюк, внизу живота все сладко сжалось, готовое вспышкой наслаждения растечься по телу.

Пришлось закусить губу, чтобы удержать себя на этой грани, а Богдан снова запустил пальцы мне в волосы. Прошептал, так рычаще-низко, что его голос вибрацией зазвенел в каждой клеточке моего существа:

– Али-и-на. Сладкая моя девочка.

Мое имя никто так не называл. Никто. Никогда.

Чтобы вот так, до странного наваждения, до невыносимой нежности, откровенно и порочно одновременно.

– Богдан, – прошептала я, глядя ему в глаза.

Темные омуты, в которые мне хотелось окунаться снова и снова. До умопомрачения.

Хотя куда уж сильнее…

Я положила руки ему на плечи, медленно приподнимаясь. И опускаясь. Поднимаясь и опускаясь снова. И снова. И снова.

Наслаждение вновь набирало силу: от прикосновения ягодиц к его брюкам. От движений внутри, когда я скользила наверх или вниз, принимая его в себя на всю длину и чувствуя себя наполненной, одной с ним единым целым.

Я и сама запустила пальцы в его волосы, пропуская между ними шелк иссиня-черных прядей, задыхаясь от накатывающего наслаждения и от кружащейся в его глазах Бездны, ворвавшейся в меня. А следом ворвалась та самая сладкая вспышка: просто на очередном движении Богдан сдавил мои ягодицы, а я сжалась так сильно, что уже не выдержала. Он опрокинул меня на спину, и еще спустя несколько резких сильных движений я ощутила внутри знакомую пульсацию, вцепилась ногтями в его плечи, снова и снова содрогаясь от текущей сквозь жар сладости в том месте, где соединялись наши тела.

Мне так хорошо в его руках, так спокойно, что я даже не сразу вспоминаю, где мы находимся. Потом, правда, понимаю, что мы полулежим на диванчике в карете, которая несется к столице, или уже в столице… и краснею. Кажется, так, как никогда не краснела. К счастью для меня, занавески задернуты с двух сторон, и мне остается только уткнуться носом в плечо Богдана. Он же гладит меня по волосам, так нежно и так ласково, а потом говорит:

– Я не убивал Милена. Он погиб до меня.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него. Само то, что он мне это сказал, так важно для меня. Действительно важно. Хотя ничего изменить уже нельзя, мой друг мертв, но… Богдан его не убивал. Тогда кто?

– Как? – спрашиваю я.

– Ты правда хочешь это знать? – Богдан всматривается в мое лицо, вздыхает, а потом продолжает: – Отравился. Точнее, все выглядит так, будто он отравился.

– Выглядит?

– Из того, что я и люди Неверского узнали об этом парне, я в это не верю. Скажи, Милен из тех, кто мог свести счеты с жизнью? Под страхом казни? Испугавшись нулевой магии?

Кто такой Неверский, я не знаю, но это сейчас и не важно. Я качаю головой. Мне так не кажется. Милен был обычным парнем, но убить себя… нет, это совершенно на него не похоже. С другой стороны, кто знает, как себя поведешь, когда в тебе просыпается такое. Как нулевая магия влияет на человека. Говорят, она сводит с ума. Превращает в слепое орудие Бездны. Но Бездне незачем убивать свое же орудие. Того, кто способен помочь ей совершить прорыв.

– Так и знал, что это тебя расстроит, – хмуро произносит Богдан. – Поэтому и не хотел говорить.

– Жизнь состоит не из одних только радостей. Скорбь – это тоже часть жизни. Говорящая о том, что мы умеем чувствовать. Умеем любить, – я плотнее прижимаюсь к нему и озвучиваю свои мысли: – Нет. Нет. Я так не думаю.

– Я тоже так не думаю. Но возможно, ты замечала что-то необычное в его поведении? Какие-то странности?

Я пожимаю плечами.

– Нет. Разве что после поездки на запечатанный прорыв ему плохо стало. Об этом тебе наверняка рассказали, но с тех пор столько времени прошло. Тем более что… – я осекаюсь и замолкаю. Потому что Милен – не единственный, кому стало плохо. Я с ним бегала весь вечер, сидела в лазарете, а когда вернулась, свалилась с лихорадкой. Думала, полежу чуть и пойду к лекарям, а проснулась уже утром. Свеженькая, бодрая и без малейших признаков недомогания. Но это ведь не может быть связано, правда? Потому что Милена только через два дня отпустили, ему все еще плохо было. А я, наверное, просто переутомилась.

– Тем более – что, Алина? – переспросил Богдан.

– Тем более что он очень любил жизнь, – закончила я. – Значит, ты считаешь, что его отравили?

– Вопрос в том, почему. Зачем. Кому это было нужно. Этот парень… он бы все равно долго не прожил.

– Испугались, что откроет Бездну прямо в Академии? – предположила я. Но тут же замерла: такое предположение означало, что это сделал кто-то из своих.

– Я обязательно разберусь, Алина, – пообещал Богдан.

Я еще крепче прижалась к нему и прошептала:

– Спасибо. Для меня это важно. Очень.

Какое-то время мы просто молчали, а потом Богдан осторожно выпрямился, увлекая меня за собой.

– Кажется, мы подъезжаем.

Карета и впрямь сбавила ход, Богдан же развернул меня к себе спиной, и я почувствовала прикосновения его пальцев к коже. Он помогал мне одеться, и в этом было нечто такое глубокое и такое близкое, что у меня перехватило дыхание. Не то от его коротких прикосновений, скольжений ладоней по моим плечам, когда он возвращал платье на место, то ли от самого факта. Я едва забывала как дышать, а потом, обернувшись, наткнулась на его взгляд. Такой… глубокий.

– Ты такая, Алина… – произнес он.

– Какая?

– Невероятная, – убирая прядь с моего лица, Богдан снова коснулся меня. Словно ему безумно, каждое мгновение хотелось меня касаться.

Моя сумочка лежала на противоположном сиденье, и я не удержалась. Потянулась за ней, достала зеркальце, чтобы посмотреть, что же во мне такого невероятного. И охнула. Прическа не пережила того, что мы творили, куча прядей вырвались на свободу. Какие-то обрамляли лицо, какие-то просто на него падали, какие-то стелились локонами по шее. На которой алело клеймо его поцелуя, а еще у меня были совершенно шальные глаза и припухшие губы.

– Да… невероятная, – вырвалась у меня со смущенным смешком.

– Моя. Ты настолько моя, Алина, насколько даже представить себе не можешь.

Вот здесь не поспоришь, правда. Любому, наверное, сразу станет понятно, чем мы тут внутри занимались. Я принялась судорожно запихивать пряди в прическу, помогая себе шпильками, но тут же остановилась. Чем я тогда прикрою его метку у себя на шее?

Вместо того, чтобы продолжать, я начала вытаскивать шпильки, освобождая волосы, чем рассмешила Богдана.

– Смущаешься? – почему-то невыносимо довольно произнес он, улыбаясь.

Вот смешно ему!

– Нет, – буркнула я. – Просто не хочу выглядеть так, будто упала с сеновала, а тормозила головой!

Богдан рассмеялся, а я развязала ленту, которая была аксессуаром на моем запястье. Перехватила распущенные локоны, выпустив длинную прядь со стороны самого заметного нашего проявления страсти. Глянула в зеркальце и удовлетворенно кивнула.

Правда, мне это не особо помогло. Потому что когда карета затормозила во внутреннем дворе, а слуга распахнул дверцы и поставил лесенку, в точности в такую же магическую карету садилась семья Верховного: Катерина, девочки и сам Михаил. Верховный стоял у своей лесенки, когда Богдан помог мне спуститься, и побагровел от злости. Особенно когда Богдан взял меня за руку и переплел наши пальцы.

Дядю он поприветствовал холодным кивком, но тот не ответил. Мы уже прошли мимо, а я все еще чувствовала черный давящий взгляд. Наполненный Бездной, он врезался мне в спину кинжалом. Даже когда я услышала шум отъезжающей кареты, все равно продолжала чувствовать его на себе.