Глава 27

Пока мы говорили, уже стемнело, но я все равно положила руки ему на плечи, задыхаясь от нахлынувших на меня чувств, от этой близости, от того, как сладко кружится от нее голова.

– Богдан, – прошептала, понимая, что еще немного – и мне станет все равно даже на это. – Богдан, нас же могут увидеть…

Окна в доме горели не самые ближние, но целоваться на крыльце, на террасе – мне кажется, это даже для Семена и Марии будет чересчур.

Вместо ответа он посмотрел на меня так, что я осеклась, а потом подхватил на руки и пошел к лестнице.

– Куда? – только и успела спросить я. Когда поняла, что мы идем по знакомой уже дорожке к морю. Мимо пальм, мимо живых изгородей южных растений, мимо цветов, по белеющим в темноте лепесткам, днем поражавшим калейдоскопом самых разных цветов.

В руках Богдана было так спокойно, так… горячо. Поразительно, как эти два чувства могли сочетаться, но сейчас сочетались именно они. От прикосновения его рук, хотя он просто меня нес, на коже расцветали огненные вспышки, голова кружилась и хотелось неизмеримо большего. Но вместе с тем приходило невероятное, глубокое понимание, что этот мужчина никогда не заставит меня делать что-то, чего я не захочу. И от понимания этого возбуждение становилось еще более острым.

Я не удержалась, коснулась губами его уха и прошептала:

– Богда-а-ан, – не без удовольствия отмечая, как по его телу прошла дрожь.

Он поставил меня на песок, у самой кромки моря, притягивая к себе.

– Иногда мне кажется, что я тебя совсем не знаю, Алина, – произнес хрипло.

– Не знаешь?

– Ты казалась такой хрупкой, когда я с тобой познакомился. Такой наивной. Но сейчас ты кажешься мне сильнее всех, кого я когда-либо знал. Сильнее. Мудрее. Соблазнительнее…

Последнее укололо в сердце иголочкой ревности, но я не позволила ей вонзиться на полную. В конце концов, я и так знала, что у Богдана до меня были женщины, а сейчас он говорит о том, насколько я для него ценна.

– Это все только для тебя, – прошептала ему в губы, чтобы потом вывернуться из его рук и броситься к морю. Сама не знаю, с чего на меня нашло подобное хулиганство, но врезавшись в волны в платье, я почувствовала, насколько оно теплое. Здесь, вблизи, оно словно искрилось изнутри, становясь уже не черным, а темно-синим. Черным над нами было ночное небо, когда я, раскинув руки, упала на спину в воду, а Богдан тут же склонился надо мной.

– Алина! Ты что творишь?

– Наслаждаюсь жизнью.

Он тоже не успел раздеться, когда влетел в море вслед за мной, и сейчас рубашка подчеркивал рельеф его плеч и груди. Такой сильный… такой красивый… Такой мой.

Это была первая мысль, а вторая – что и мое платье наверняка ничего не скрывает. Я носила белье, но не носила корсет, и сейчас почувствовала, как мокрая ткань облепляет ставшие выпуклыми соски. Не спасало даже нижнее платье. Богдан снова подхватил меня на руки, чтобы вынести из воды, а после опустил на песок.

– Мы будем все в песке, – сообщила я.

– И кто в этом виноват?

Он снова поцеловал меня в губы. На этот раз резче, сминая чувствительную грудь вместе с тканью. Это вышло почти больно, потому что в последнее время она почему-то стала больше. Тяжелее. Когда он потянул платье вниз, справившись с крючками, прямо по моему телу, я застонала. В его глазах отражались ночь и Бездна, и еще я. Сильнее всего в них отражалась я.

– Богдан, – я перехватила его руку, когда он провел пальцами по внутренней стороне бедра. Он замер, и я продолжила: – Позволь мне сделать кое-что для тебя.

Богдан хрипло выдохнул, когда я приподнялась и потянулась пальцами к ремню на его брюках.

– Ты уверена, Алина?

– Уверена.

Еще никогда я не была в этом уверена так, как сейчас, так, как сегодня. Это больше не было несмелым предложением девушки, благодарной за спасение, и уж тем более это не было тем, чем могло бы стать тогда в карете. Я в самом деле хотела это сделать для него, хотела это сделать так, и, когда в его глазах отразились звезды и искры Бездны, поняла, насколько это его заводит.

Поэтому ни минуты не колебалась, когда он оперся ладонями о песок, чуть подавшись назад. Расстегнула пряжку ремня, наклонилась и накрыла его губами. Осторожно и неумело втянула в себя и чуть не закашлялась, когда он заполнил мой рот. От новых неожиданных ощущений потемнело перед глазами и все внутри сжалось – пульсацией наслаждения и предвкушения. Пальцы Богдана вплелись в мои волосы, собирая их в горсть. Стягивая почти до боли, и я плотнее сжала губы, выпуская его из себя. И пытаясь принять снова. На этот раз глубже.

От порочности того, что я делаю, от того, как сжимаются его пальцы на моих волосах, когда он тянет меня на себя, темнело перед глазами. Низ живота пульсировал, не говоря уже о том, что творилось у меня между ног. Мне безумно хотелось коснуться себя, вместо этого я коснулась его, помогая себе руками, скользя пальцами по напряженному горячему стволу. Проводя по нему языком.

Богдан хрипло застонал, когда я позволила ему скользнуть глубже, а у меня из глаз брызнули слезы. Настолько остро это было, когда он потянул меня за волосы, насаживая на себя, настолько горячо и яростно… на миг даже показалось, что я не смогу сделать вздох, но меня тут же потянули назад, и вместе с моими пальцами по его коже скользнула ночная прохлада.

Никогда бы не подумала, что это может быть настолько хорошо. Тяжелая грудь чувствительно ныла, и когда она касалась его ног, внутри меня все сладко сжималось. Так сладко, так болезненно, что я едва успевала дышать, лаская его. Но в этом была своя особая прелесть, и, когда я подняла глаза, увидев его плывущий, пылающий взгляд, устремленный на меня, вздымающуюся грудь, напряженные плечи, меня окончательно повело.

Кажется, я забыла и о том, что у меня такое впервые, и о том, насколько это порочно. Его удовольствие словно проникло в меня, словно мы стали единым целым, хотя Богдан всего лишь держал меня за волосы. И от движений моего рта, языка, губ, я вдруг ощутила его мощную пульсацию. Он выругался, потянул меня наверх, но недостаточно быстро.

Я почувствовала его вкус и то, как содрогается его тело. Казалось, это дрожь передалась и мне, потому что я на миг просто утратила над собой контроль, глотая и чувствуя, как пылают мои губы, моя кожа, и как его наслаждение течет по моему лицу, смешиваясь с дорожками слез.

Когда Богдан вздернул меня наверх, усаживая к себе на бедра, взгляд у него был абсолютно дикий. Он провел пальцами по моим губам, по уголкам, стирая и слезы, и часть себя, а после накрыл мой рот каким-то убийственно-глубоким поцелуем-укусом. Вплавляя меня в себя, телом в тело и распаляя еще больше.

Казалось, дальше уже некуда, но я сейчас словно вспыхнула вся. Как пламя, по телу бежал жар, поднимаясь от места соприкосновения наших тел, собираясь в точках наших касаний и превращая меня в подобие костра. Я даже как дышать забывала, пока его руки скользили по моему телу, путались в моих волосах.

– Алина, – произнес он таким глубоким и низким голосом, что у меня внутри все сжалось от предвкушения. – Алина-Алина, какая же ты сладкая…

Я не успела ответить, потому что меня опрокинули на спину, а спустя мгновение его губы уже касались меня между бедер. Не только губы, но и язык, скользящий между моих складок, ударяющий в самое чувствительное местечко. Я вцепилась пальцами в песок, как будто он мог мне помочь справиться с совершенно умопомрачительным наслаждением. Раскинувшееся над нами звездное небо казалось далеким, бесконечным и смазанным, а искры звезд… сейчас я уже не была уверена, что это не искры, рассыпающиеся перед глазами от чувственного удовольствия.

Что я раньше вообще о нем знала? Совсем ничего! Поэтому все, что мне оставалось сейчас – это всхлипывать, кусать губы, облизывать их, чувствуя отголоски его вкуса, пряного и горячего, и теряться в тех ощущениях, которые дарил мне Богдан.

Скольжение языка становилось то более мягким, то сильным, он то увеличивал надавливание, то делал это едва ощутимым, словно между моих ног водили мягким смоченным в воде перышком. От таких контрастов кружилась голова, я выгибалась, с трудом сдерживаясь, чтобы не кричать. Кричать сейчас, на пустынном берегу… это кто угодно может услышать, и при одной мысли о том, что нас могут увидеть, становилось еще жарче. Сейчас мне не было стыдно. Мне было сладко.

Так сладко, как никогда. Поэтому когда Богдан скользнул языком внутрь, перед глазами словно полыхнули все звезды неба вместе взятые, а после я все-таки закричала. Содрогаясь от нахлынувшего, как морская волна, наслаждения. Стирающего все остальное, оставляющего только это жаркое, безмерно горячее чувство принадлежности – бесконечное, глубокое, острое, как пульсация внутри. Которая почти начала затихать, но вспыхнула снова, когда его губы надавили на самую чувствительную точку.

На мгновение выключив и звезды. И пляж. И весь окружающий мир, сосредотачивая меня в одной лишь безграничной чувственности.

Когда я пришла в себя, во мне, кажется, каждая клеточка тела продолжала дрожать от переполняющего меня наслаждения. Я скорее почувствовала, чем поняла, что Богдан продолжает меня раздевать, но, прежде чем я вытолкнула из себя хотя бы слово, он уже подхватил меня на руки и понес в море. Вода, не так давно казавшаяся теплой, сейчас скользнула по коже лаской уютной прохлады. Так мог бы скользить шелк простыней, и все-таки я вздрогнула.

– Считаешь, что нам пора охладиться? – спросила я, глядя в его совершенные глаза.

– Как раз наоборот.

Я вскрикнула, когда Богдан подхватил меня под бедра, и мы снова стали единым целым. На этот раз в море. Покачивающем нас на легких волнах в ритме наших движений. Сначала упоительно-медленных, потом набирающих силу. Снова и снова.

Снова и снова.

Снова и снова.

До очередной ослепительной вспышки.

Мне казалось, что я не смогу идти, когда Богдан вынес меня на берег. Но мне, судя по всему, и не придется – потому что он направился к дому. Вот так, обнаженным, как был. Я тоже была полностью обнаженной, и краска прилила к лицу, как кипяток.

– Богдан, ты что?! – пискнула я, получилось приглушенно и очень тихо. – Нас могут увидеть…

Он сурово посмотрел на меня, и я затихла. Сложно сказать, что я чувствовала, пока мы шли к дому. Точнее, пока шел он. Мысленно получалось только молиться, чтобы все уже спали – и такое вполне могло быть, учитывая что нас не дождались к ужину. Я не представляла, сколько мы там пробыли… а может быть, ужин еще идет, и сейчас мы…

Я даже зажмурилась, когда мы шагнули в холл, но там было совсем темно и тихо. Сердце колотилось как сумасшедшее, пока мы поднимались по лестнице. Он поднимался, прижимая меня к себе. Но еще, помимо этого волнения, я испытывала странное дикое чувство восторга и возбуждения. Мне вдруг представилось на миг, что мы одни, в его доме… и это заставило податься к нему, вжимаясь обнаженной грудью в его.

– Вижу, тебе это нравится, – усмехнулся Богдан, пока нес меня по коридору к спальне. – Тебя заводят такие интересные вещи, Алина.

Я покраснела.

– Ты сам…

– Потому что знал, что тебе понравится.

Я даже не нашлась, что на такое ответить, тем более что сейчас мне даже собственное сердце казалось набатом. Когда мы оказались за закрытыми дверьми, я облегченно вздохнула и, когда Богдан поставил меня на пол, возмутилась:

– Мне такое не нравится!

– Неужели? – усмехнулся он. – Может, скажешь, что это тебе тоже не нравится?

Я только успела перевести дух, как оказалась перекинутой через спинку дивана, а звонкий шлепок разнесся по комнате, расцветая на ягодице пламенным цветком жара. Перед глазами потемнело, а в тело снова плеснуло возбуждением, как будто между нами на берегу моря ничего не было, и вообще бесконечно долго ничего не было. Я сглотнула, когда пальцы Богдана прошлись по месту удара, мягко надавливая и холодя.

– Ты… – Меня перебил очередной шлепок, и я вздрогнула, чувствуя, как по телу вслед за звонким эхом тянется шлейф дикой горячей неги.

– Я не разрешал тебе разговаривать, – наклонившись ко мне, произнес он. Обжигая дыханием спину и кожу между лопаток. Вжимаясь бедрами в мои бедра. Мне приходилось упираться руками в сиденье дивана, и, если бы оно было еще чуть помягче, я бы просто туда провалилась. Богдан же накрутил мою влажную и завившуюся еще сильнее от воды прядь на палец, выпустил локон, а после отступил и скомандовал: – Раздвинь ноги шире, Алина.

По телу прошла дрожь. Я почувствовала, что меня начинает потряхивать от предвкушения, соски уперлись в обивку дивана, заставляя дрожать еще сильнее. Богдан положил руку мне на спину, заставляя прогнуться и вжаться еще сильнее. Но, прежде чем я успела впитать эти ощущения, на ягодицы обрушился новый удар. На этот раз он пришелся еще и на нежную кожу бедер, и я охнула. И снова не успела опомниться – еще один вспыхнул уже на промежности.

Я взвизгнула от горячей, острой жалящей боли, мгновением позже сменившейся жаром, но передохнуть мне не дали. Пальцы Богдана тут же сдавили чувствительное местечко, которое совсем недавно он ласкал языком, на этот раз отнюдь не так нежно, а после уже влажные складки ожег новый удар. Я лишь хватала ртом воздух, не успевая переключаться между острыми ощущениями – пощипывания, поглаживания, сдавливания сменялись короткими ласками и ударами. Когда Богдан на мгновение остановился, между ног горело. Буквально.

Поэтому проникновение – резкое, сильное, на всю глубину, я почувствовала особенно остро. Уже не таясь, вскрикнула, выдыхая, когда он так же резко подался назад. И снова вперед, входя сразу на всю длину. Несколько таких рывков, соединения наших тел, от которых пульсирующие, горячие складки вспыхнули еще сильнее, и я готова была рухнуть в это сумасшедшее наслаждение, но… Богдан замер. Замер, а еще потянул меня назад на себя, сильнее, чтобы я не могла тереться бедрами о диван.

Сейчас мне так не хватало его прикосновений там, что я готова была умолять, но он поднес пальцы к моим губам. Пальцы, пахнущие мной, моей влагой, скомандовал:

– Оближи.

Я накрыла их губами, цепляясь дрожащими руками за диван, и Богдан протолкнул их глубже. А после снова в меня вошел, двигая пальцами вдоль моего языка, как будто снова брал меня в рот. И жестко двигаясь внутри, заставляя сходить с ума от бесконечной смены ощущений, накладывающихся друг на друга.

Мне казалось, что я просто не выдержу, каждая клеточка моего тела сейчас дрожала, поэтому чуть не заплакала, почувствовав пульсацию внутри себя. Мне так хотелось к нему присоединиться, снова почувствовать эти накатывающие внизу живота волны.

– Богдан… – всхлипнула я. – Богдан…

– Тсс, – он приложил пальцы к моим губам. Пальцы, которыми только что проникал в мой рот, а в следующий момент одна его рука скользнула на мою шею, перекрывая доступ воздуха, а вторая – между моих ног. Стоило ему сдавить пальцами чувствительный бугорок, как внутри полыхнуло.

Я застонала, прогибаясь, снова и снова. До одури, пока пульсация наслаждения не начала слабеть, и почти рухнула в его руки. По щекам текли слезы, я вообще не понимала, где нахожусь, и что со мной происходит, пока мы вместе не оказались в ванной. Богдан прижимал меня к себе, поверхность воды украшало кружево пены, а он мягко гладил меня по волосам. Так нежно и так бережно, что я с трудом нашла в себе силы произнести:

– Спасибо.

Сама не знаю, что я этим хотела сказать, но главное, что он понял. Судорожный, рваный вздох, вырвавшийся из груди, был вздохом глубочайшего наслаждения и облегчения. Я едва ли чувствовала свое тело, пока Богдан смывал с меня пену, а потом почти не почувствовала, как голова коснулась подушки, и как меня накрыло уютной легкостью летнего одеяла. Зато услышала я очень хорошо, очень отчетливо:

– Спи, моя сладкая Алина, – и в этом голосе было столько нежности, что я провалилась в нее, как в облако. И как в сон.