Глава 9

Алина

Мне нравилось просыпаться под пение птиц. Летом птицы всегда поют громко, и неважно, где ты находишься – в городе, в селе или в академии. Их трели неизменно доносятся из окна, потому что птицы просыпаются с солнцем, а вместе с ними просыпается их любовь. Я тоже просыпалась с любовью в сердце, но сегодня любви во мне не было. Я почувствовала ее вязкое удушающее отсутствие, стоило мне только себя осознать. Я вспомнила все, что было вчера, и грудь сдавило, как от нехватки воздуха.

Вопросы «за что» и «почему» уже не были для меня столь важны, скорее, во мне просыпалось нечто холодное, мне незнакомое, злое. Я не хотела так, но ничего не могла с этим поделать. Оно накрывало меня, накатывало с головой, как колючие волны северного моря. Вот только волны имеют обыкновение отступать, а это чувство не отступало. Я лежала, не открывая глаз, не чувствуя ничего, кроме этого леденящего гнева.

Я никогда никому не делала зла.

Я никогда никому его даже не желала, но сегодня впервые за все время, мне захотелось, чтобы Верховный упал с лошади и свернул себе шею. А еще – чтобы его дети, те самые дети, которые меня оболгали, остались наедине с его телом, и смотрели, и понимали, что это чудовище – их отец, мертв, и что их больше некому защитить.

– Алина.

Голос Богдана заставил невольно открыть глаза.

Я обнаружила себя в его покоях, снова. Только на этот раз он не лежал рядом со мной, а сидел в кресле, поодаль. Конечно, кому нужна использованная девка. От осознания того, какой он видел меня, внутри все сначала сжалось, а потом я поднялась. Вскочила так резко, что у меня закружилась голова и пришлось ухватиться за столбик кровати. Богдан поднялся одновременно со мной, но увидев, что я устояла, остановился.

Разумеется, ему теперь ко мне даже прикасаться противно!

– Я хочу уйти, – негромко произнесла я. Собственный голос стал чужим, сухим, хриплым и незнакомым. – Отпустите меня. Мне нужно к родным.

– Твоих родных больше нет поблизости. Мой давний друг попросил об одолжении, и я отправил их к нему и его жене. Твой отец вполне может помогать присматривать за садом, а брат и сестра будут ухаживать за животными. Они ведь любят животных, Алина?

Я снова пошатнулась. Вот только на этот раз от боли и облегчения, они нахлынули одновременно. Первая – потому что я не успела с ними попрощаться. Второе – потому что Михаил до них уже не доберется. Не доберется ведь?

– Где… – я не сразу смогла справиться с чувствами. – Где живет ваш друг?

– На юге. У моря. Не волнуйся, их отвезут и проследят, чтобы они добрались благополучно.

Я прижалась к столбику кровати и меня затрясло. Я обнимала его, как лучшего друга, а слезы просто градом катились по щекам, оставляя на них мокрые дорожки. Хотя какие дорожки, они были залиты ими сплошь, как городская мостовая после проливного дождя. Мне так хотелось обнять папу, Дашу и Тима, но я понимала, что чем дальше они от меня, тем им лучше. Осознание этого спровоцировало новый поток слез, а еще у меня по-настоящему перехватило дыхание. Я охнула и согнулась, упираясь в колени ладонями и пытаясь справиться с этим, а Богдан в одно мгновение оказался рядом со мной. Перехватил, мягко побуждая выпрямиться, вглядываясь в мое лицо:

– Что случилось, Алина? Где болит?

Я подняла на него глаза и натолкнулась на темный взгляд. Бездны в нем сейчас не было, но было нечто иное. Что – я так и не смогла понять, да и не к месту сейчас разбираться во взглядах.

– Благодарю, – прошептала, чувствуя себя крайне неловко в его руках. – Благодарю. Нигде не болит. Просто… просто…

Ладонь на спине будто клеймила, я чувствовала, как она жжет. Так же бесконечно пылало в груди. От этого невыносимо хотелось избавиться, и я рванулась. Быстрее, чем смогла это осознать.

Богдан изменился в лице, а я прошептала:

– Простите.

К счастью, на мне была сорочка. Сорочка из плотной ткани, которая скрывала мое тело с головы до пят. То самое тело, которое… у меня задрожали пальцы. Я смутно помнила события после кабинета Михаила, но я помнила, как Богдан меня лечил. То, что я жива сейчас – так это только благодаря ему. То, что моя семья в безопасности – только благодаря ему. Как он это сделал за одну ночь? Тут уже явно не обошлось без артефактной связи. То, что он не брезгует меня касаться – грязной, использованной, это уже совершенно иное. И то, что я противна сама себе, но не противна ему – это стало последней каплей.

Я опустилась на колени и, склонив голову, прошептала:

– Я сделаю для вас все, господин. – И потянулась к пряжке его ремня.

– Алина! – резкий голос Богдана заставляет вздрогнуть. А следом – ругательство. Я разное слышала у нас в селении, но сейчас, вопреки всему, у меня краснеют уши. Бестиар же вздергивает меня на ноги, подхватив под локти. – Посмотри на меня.

Приходится поднять взгляд, потому что это приказ.

– В другой ситуации я счел бы подобное предложение оскорблением. Ты что, считаешь, что после случившегося я на тебя наброшусь?

Ну разумеется, он считает меня грязной. А я невыносимо глупая. От ужаса этой ситуации, от унижения снова перехватывает дыхание, щеки пылают.

– Простите, я не…

– Я не закончил. И не разрешал опускать глаза.

Мне снова приходится поднять взгляд. Выдерживать его внимание сейчас невыносимо, особенно после того, что он сказал. Но я все-таки смотрю ему в глаза.

– Я разве просил называть меня «господин»?

– Нет.

– Нет. Как я просил ко мне обращаться, когда мы наедине?

– Богдан, – почему-то это звучит очень тихо.

Он снова хмурится. Потом сам закрывает глаза, а когда открывает – на миг они кажутся совсем человеческими, словно вся Бездна из них ушла.

– Я хочу, чтобы ты называла меня по имени. Это понятно?

– Зачем? – так же тихо спрашиваю я.

– Что значит – зачем?

– Я вам противна. Я сама себе противна. – Почему-то ненавидеть Михаила просто, а его – нет. Как будто на нем вся моя злость кончается. – Зачем вам я, зачем вы все это делаете? Для меня, для использованной, грязной…

Дыхание обрывается вместе со словами, но по-моему, я и так уже сказала лишнего. На миг в его глазах отражается изумление, а следом он качает головой:

– Ты решила, что я тебя оттолкнул, потому что считаю тебя грязной? – холодно интересуется он. – То есть то, что я забочусь о твоих чувствах, тебе в голову не пришло?

Вот теперь я чувствую себя еще более глупой. Зато, кажется, к растерянности примешивается раздражение и злость. Наконец-то! Осмелев, я вырываюсь из его рук, отступаю на несколько шагов.

– А что я должна была подумать? – Теперь уже меня саму ничто не заставит отвести взгляд. Ничто и никто. – Я ненавижу то, что со мной случилось! Я не просила о такой «милости», – слово «милость» моими устами сейчас звучит как оскорбление, – и я не могу думать ни о чем, кроме этого. Меня словно душит что-то, что-то раздирает на части! Во мне никогда не было такой злобы и такого отчаяния, и я не знаю, не представляю, как с этим жить!

Выпалив все это, я прикладываю руку к груди, словно через ладонь и впрямь смогу вытянуть из себя все то, о чем только что говорила. Но нет, не вытягивает. Оно там внутри, свернулось клубком, как змея, и шипит, раскаленным шаром полыхая в груди на том месте, где еще вчера было сердце.

Богдан пару мгновений смотрит на меня, а потом кивает:

– Собирайся. Одежду тебе сейчас принесут.

Да, вот так значительно лучше! Я не представляю, что я буду делать, куда пойду – особенно теперь, когда моих родных увезли, но все же лучше, чем в этом дворце. Хотя бы он был со мной честен. Понял, что отказаться от меня будет гораздо проще.

В уборной я с трудом справляюсь с желанием залезть в кипяток и тереть кожу, пока не сотру ее всю, эту боль, эти прикосновения Михаила, весь свой страх и свою злобу, но все-таки справляюсь. Быстро привожу себя в порядок и выхожу, но, к своему удивлению, обнаруживаю не платье и не свою старую одежду, в которой приехала во дворец. Там мужского кроя рубашка, брюки для верховой езды, сапоги.

Мне это все велико, но не сильно. По крайней мере, штаны не спадут, и на том спасибо. Чье это, кому принадлежало раньше – Ольге или еще кому, мне уже все равно. Я быстро одеваюсь, заплетаю косу и понимаю, что ее нечем завязать. Ленту не принесли. Но в комнату уже заглядывает Богдан, а значит, пора ехать. Так какая разница!

На этот раз мы идем совершенно в другую сторону, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не ускорить шаг и не обогнать его. Этот дворец хочется покинуть как можно скорее, покинуть и никогда больше не видеть.

– Михаил запретил меня лечить, – неожиданно вспоминаю я. Получается дерзко, но как уж получается, говорить о Верховном почтительно – да я скорее себе сейчас язык откушу. – Он обещал, что тот, кто…

– Уже разрешил. – Богдан почему-то улыбается, но потом вновь становится серьезным. – Не переживай, Алина, никто из-за тебя не пострадал.

Звучит так, будто он видит меня насквозь. Это обескураживает.

– Я не переживаю, – получается сердито.

– Ну разумеется.

Мы сворачиваем куда-то, спускаемся, идем через незнакомый, присыпанный песком двор, на конюшни. Значит, поедем на лошади? Хорошо.

– Не боишься? – спрашивает Богдан, когда конюх выводит к нам молодую белоснежную кобылку. Она смешно прядет ушами и фыркает, а я тяну к ней руку. Лошадь доверчиво тыкается носом в раскрытую ладонь в поисках яблока или печенья. Обиженно фыркает, когда ничего не находит. Жаль, что мне нечем ее порадовать.

– Я люблю лошадей.

– Рад это слышать.

Он легко, одним движением взлетает в седло, а после помогает взобраться мне. На мгновенье захватывает дух: я правда люблю лошадей, но никогда раньше на них не ездила. В академии они предназначались только для преподавателей и мужчин-студиозусов, в селении единственный конь был у нашего старосты, но он никому не разрешал к нему приближаться. Потому что считал, что его могут отравить.

Ворота перед нами распахнули двое дюжих мужчин, Богдан пришпорил лошадку, и в лицо мне ударил ветер. На мгновение показалось, что я лечу, пьянящий запах лета, едва разогретый утренний воздух, аромат свободы был настолько ярким, что мне захотелось кричать. От раздирающих меня чувств, готовых освободиться под натиском новых, незнакомых мне ощущений.

Вместо этого я вцепилась в седло, чувствуя, как тесно прижимается ко мне сзади Богдан. От этой близости снова стало не по себе, и пейзажи, раскинувшиеся справа и слева от нас, едва безднов дворец остался за нашими спинами, вмиг утратили краски. Словно колосья в поле мгновенно выцвели, а пение птиц стало глухим и тусклым.

Богдан словно что-то почувствовал, потому что чуть подался назад. Ладонь, правда, с моей талии не убрал. Он управлял лошадью, легко удерживая поводья одной рукой, вот только я, погруженная в свои мысли, не сразу заметила, что мы свернули точно не к моему селу и даже не к академии.

Поле осталось позади, а мы углубились в лес. Где нас мгновенно окутало прохладой, и лошадь пошла чуть тише. Правда, чувство было такое, что Богдан знал здесь все очень хорошо: очень быстро мы выехали на полянку, где и остановились. Он спешился первым, а после помог мне, подхватив за талию. Я огляделась: кусты лесной ягоды, цветы, трава – высоченная. Красиво, но что мы тут делаем?

– Я не понимаю, – произнесла с удивлением. – Зачем мы здесь?

Богдан как раз привязал кобылку к дереву, и только сейчас я заметила, что к седлу сзади прикреплен лук, колчан со стрелами и еще походная сумка. Ничего не понимая, я вопросительно взглянула на него, а он отстегнул всю поклажу и подмигнул мне.

– Для начала, Алина, будешь учиться стрелять.

Стрелять?

– Зачем? – вырвалось у меня.

– Тебе понравится, – неопределенно ответил он.

Мне? Понравится? Я бы возразила, но кто я такая, чтобы ему возражать. Богдан тем временем снял хтианы, перекинул колчан через плечо, выхватил стрелу и поманил меня к себе. Пришлось подчиниться.

– Смотри, как я держу. Видишь? – он указал глазами на руку. – Запястье нужно будет чуть расслабить. Не цепляйся за древко, и уж тем более не напрягай пальцы изо всех сил.

Да я вообще не хочу к нему прикасаться.

Этот ответ я тоже оставила при себе.

– Стрела не летит прямо. Чтобы поразить мишень, нужно просчитывать траекторию. Это приходит с опытом. Выстрел за выстрелом ты учишься корректировать направление и учитывать ветер.

Я почему-то задержала взгляд на его руках. Сильных, красивых, длинных пальцах. Невероятно, но мне захотелось почувствовать, какими будут его прикосновения. Прикосновения мужчины, который не желает меня уничтожить, присвоить любой ценой. Я вздрогнула от осознания этого, а затем – от того, что упустила момент, когда он спустил тетиву. Стрела сорвалась и влетела точнехонько посередине в ствол сухого дерева.

– Теперь ты. Пробуй, – он протянул мне лук, а следом стрелу. Достал из сумки тонкие перчатки.

Я перехватила их неловко, словно не зная, куда деть. Странное дело: раньше мне никогда не хотелось взять в руки оружие, каким бы оно ни было. Сейчас же я почувствовала себя на удивление спокойно.

– Стрелу держим вот так, – подсказал Богдан, быстро касаясь моих пальцев. – Теперь натягивай.

– Я не попаду в то дерево.

Оно было достаточно далеко. А еще у меня почему-то дрожала ладонь.

– У нас здесь не соревнования, мы просто учимся. Поэтому расслабься, Алина.

Я глубоко вздохнула.

– Расслабься и представь на месте мишени то, что ты ненавидишь.

Меня обожгло, стрела сорвалась на волю и улетела куда-то в лес.

Понятия не имею, куда она там воткнулась, но я развернулась к Богдану. Злая, как сто одна безднова тварь.

– Зачем это все?! – повторила в который раз.

– Ты хочешь жить с этой ненавистью? Или хочешь похоронить ее здесь? – Он не улыбался, не хмурился. По его лицу вообще сложно было понять, что он думает или чувствует, и это выдавало в нем бестиара лучше, чем даже тяжесть Бездны в глазах.

Я разозлилась еще сильнее.

Вместо ответа схватила стрелу, которую он мне протягивал, и вторая улетела куда-то следом за первой.

– Изучай траекторию, – подсказал он. – Смотри, куда стрела отклоняется. Чтобы поразить мишень, нужно видеть и чувствовать. Иногда чутье подсказывает лучше, чем все расчеты.

Еще две стрелы улетели следом за первыми.

– Ты слишком напряжена. Нужно расслабиться.

– А если я не хочу расслабляться?

– Тогда твоя ненависть возьмет верх.

– Может, оно и к лучшему.

– Тебе виднее, но ненависть превращает в чудовище гораздо быстрее Бездны.

– Вы когда-нибудь кого-нибудь ненавидели?

На миг показалось, что Богдан прикажет мне замолчать: таким на мгновение стало его лицо, а после он все же ответил:

– Мою мать отравила женщина, влюбленная в моего отца. Думала, что все сойдет ей с рук. Не сошло. Но даже после ее казни я ее ненавидел. Мне казалось, что если бы я мог вернуться в прошлое и все изменить, я сомкнул бы ладони на ее шее и душил до тех пор, пока ее глаза не вылезли бы из орбит. Мне это снилось. Я не мог сосредоточиться на обучении. Я начинал ненавидеть всех. Даже отца, который пытался жить без нее. Мне казалось это несправедливым. Казалось, что все должны упиваться горем и болью моей потери, ее потери – ведь мама была ни в чем не виновата. Она была прекрасна. Она была очень добра ко всем, и даже к той девице, которую я хотел придушить. Я не понимал, за что, как такое могло случиться. Почему эта тварь это сделала. А потом в один прекрасный момент отец вызвал меня к себе. Он сказал мне ту самую фразу: «Ненависть превращает в чудовище гораздо быстрее Бездны. Мы сражаемся с теми, кого считаем угрозой нашему миру, и зачастую становимся им подобными. Но ненавидя, мы становимся подобными им гораздо быстрее. И тогда сама жизнь, все то, что мы делаем, просто теряет смысл». – Он замолчал на мгновение, потом закончил: – Так что ответ на твой вопрос – да, Алина. Я знаю, как это чувство уничтожает изнутри. Знаю, во что оно превращает и, поверь мне, это далеко не метафора. У меня есть с чем сравнивать.

Я не знала, что на такое ответить, поэтому просто перехватила следующую стрелу. Натянула тетиву, вспомнила, как стреляла в начале, и чуть сдвинула лук вправо, и еще совсем чуть-чуть – вниз. Вспоминая, как я раздевалась в кабинете Михаила. Как он угрожал моей семье. Стрела просвистела рядом со стволом дерева.

Я схватила еще одну.

«Считай удары и после каждого говори: Я – ваша собственность».

Еще одну.

«Молчишь? Ничего, Алина. Сейчас будешь кричать. Для меня».

Третья, четвертая, пятая.

Нам пришлось собрать стрелы и начинать заново, но на этот раз я даже не останавливалась между выстрелами. Даже чтобы перевести дух.

«Глаза не закрывай. Смотри на меня!»

Я смутно видела лицо Михаила вчера, сквозь застилавшие глаза слезы, но сейчас увидела его особенно четко. Так, как если бы он стоял передо мной.

Тетива натянулась, и стрела метнулась вперед. Чтобы вонзиться точнехонько в ствол погибающего дерева. Аккурат посередине.