14

— Проходи, — тихо пригласила я.

Беглого взгляда через порог хватило, чтобы понять — Нире понадобилась пара часов, чтобы вернуть мой прежний дом к жизни. В камине горел огонь, на журнальном столике стояли цветы, а на кухонном — бумажные пакеты поменьше, рядом на полу — побольше. На улице уже стемнело, и границу тепла и зимы мягко посыпало снегом.

— Мы за тобой, — так же тихо отозвался Киан. Сын уснул, стоило выйти на воздух, и теперь спал на руках у папы в теплом конверте.

Вообще, Киан казался таким спокойным, будто ему каждый день вручают ребенка и выпроваживают с ним из больницы в незнакомый новый мир. Ребенок был весь в папу. И только у одной меня внутри все дрожало. Я переживала, что все мои знания и опыт неприменимы к настоящему малышу-оборотню. Потому что ему, на первый взгляд, они не нужны. А нужно что-то, чего у меня нет…

— Тут гостиная, — сделала я неуверенный шаг на порог и зажгла приглушенный свет. — Илая надо раздеть…

Пока я говорила, Киан уже уложил теплый конверт с ребенком на ближайшее кресло и дернул молнию:

— Не нервничай, все хорошо. Ты же слышала своего друга — ребенок здоров. И, кроме молока, ничего не нужно…

— Да, — закивала я, беспомощно глядя, как Киан уверенно достает сонного ребенка, осторожно высвобождая ручки из рукавов. — Ты уверен, что у тебя нет детей?

— У меня нет к себе претензий и вопросов, — улыбнулся он и огляделся, уложив сына себе на руку. — Вот у тебя точно уютно.

— Ну, не совсем у меня. — Я направилась к пакетам. — Есть хочешь?

— Хочу.

Тут я спохватилась, что мы оба с приезда ничего не ели, но Нира и это учла. В пакетах нас ждала свежая горячая выпечка, в холодильнике — печеный лосось и картофель с овощами. Я грела еду и накрывала на стол, поглядывая на парочку медведей в гостиной. Киан с Илаем неслышно направились изучать дом.

— А Джастис тут часто бывал? — спросил Киан.

— Да, — не стала врать. — Мне было грустно, и он… в общем, ночевал тут на диване…

Я подхватила тарелки и направилась к столику в гостиной.

— А сегодня тебе снова стало грустно? — В голосе мужчины можно было услышать укор, если постараться. Похоже, медведь решил устроить мне сценку ревности в оттенках ледяного спокойствия.

— Он много для меня сделал. И он уезжает. — Я подняла взгляд, но не заметила на его лице никакого напряжения по этому поводу. Наоборот — огонь в камине бесновался бликами в его глазах, а усмешка, затаившаяся в уголках губ, напомнила, с каким хищником имею дело. — Ты же знаешь, что причин мне не верить нет…

— У тебя бы не было возможности дать мне эти причины, — и он усмехнулся ярче. Но тут же нахмурился. — Мне непривычно тут. Слишком много самцов на одной территории. И слишком человеческие законы…

— Тебе привычней жить там, в снегах? — напряженно задала вопрос.

— Нет, — неожиданно возразил он. — Я жил с людьми до того, как попал к волкам. И та жизнь была обычной, человеческой. Я ходил в школу, строил планы на будущее, изучал интересные мне науки, возился с техникой… Мой отец был человеком.

— Ух ты! — искренне удивилась я и ляпнула, не подумав: — Я думала, что ты… дикий.

— Диким меня сделали волки.

— А отец…

Киан поднял на меня по-настоящему темный взгляд:

— Он попытался меня спасти…

Я застыла, будто снова оказалась на промозглом ветру ледяной пустыни. Даже вдохнуть стало так же сложно.

— …Я не видел, — глухо прозвучал его голос. — Просто знаю.

Даже огонь затих в камине под тяжестью сказанных слов. Я сгорбилась на стуле, глядя в его лицо. Илай завозился, и Киан прижал его к себе, осторожно поддерживая под спину и голову, потерся о его щеку носом и прикрыл глаза.

— Как ты вообще… — начала было я хрипло. — Как вообще решил договориться с волками? — Теперь это показалось чудовищным… И он же говорил, что хочет всех их утопить, а я предлагала не рисковать нашими жизнями. Что тогда творилось у него в душе — невозможно представить. — Как они вообще посмели тебя просить о помощи?

— В них слишком мало человеческого, чтобы испытывать угрызения совести. А я слишком долго всех ненавидел, Лали… И чуть не убил этим тебя.

Я только прикрыла губы ладонью, сжимая пальцы. Внутренняя сила этого мужчины не поддавалась осознанию.

— Как ты…

— Не я — ты, — спокойно посмотрел на меня. — А еще тебе надо есть, Лали. Давай начинать новое…

— Хочу к тебе на руки… — прошептала я глупое.

А он притягательно усмехнулся:

— Ну наконец-то!..

…Есть было не очень удобно, но очень хорошо. Мы расселись на диване, уложив Илая на колени папе. Я прижалась к Киану сбоку, глядя на огонь в камине. Он все еще казался чужим — этот северный зверь. Но мне хотелось сделать все, чтобы он теперь остался и почувствовал себя своим… Хотя что говорить? Я сама здесь лишь гость. Да и неплохо это, наверное. У нас обоих все развалилось в жизни до основания, зато можем строить то, что захотим.

Все необходимое для Илая я нашла в подарках от Ниры — одежду, игрушки, памперсы. Первое купание вышло спокойным, хоть у меня и тряслись руки… до момента, пока Киан не залез в ванну с сыном и не уложил его себе на живот. Оказалось, что нет способа удобнее вымыть месячного ребенка.

— Нет, у тебя совершенно точно за плечами курсы родительства, — улыбалась я, поливая спинку ребенка теплой водой.

— У тебя тоже — ты ведь не кричишь, что это не гигиенично, — устало усмехался он.

— У меня нет таких загонов, — фыркнула я. — И он же будущий медведь…

Киан прикрыл глаза:

— Он не медвежонок…

Я так и замерла с опущенной в воду рукой:

— В смысле?

— Мой отец — человек, — напомнил он, будто это могло мне все объяснить. — Поэтому у тебя были проблемы с беременностью, и у Илая — после рождения.

— То есть он мог и не выжить вовсе, — тяжело задышала я. Сын вдруг показался таким хрупким, что и правда захотелось отобрать его у Киана и поменять ванну на тазик дистиллированной воды!

— Не нервничай, — тяжело вздохнул Киан, — это ничего не меняет. В нем достаточно от меня, чтобы выжить и быть гораздо крепче людей.

— А Джастис…

— Я сказал ему.

— Почему вы не сказали мне?

— Потому что тебе нужно время. — Его голос зазвучал жестче. — Ты любой чих теперь будешь превращать в катастрофу, и это нормально. Но никакой катастрофы нет. Дай полотенце.

Я беспомощно проследила, как средоточие спокойствия поднялось из ванны, укутало ребенка и шагнуло мимо. И с ужасом осознала, что он прав — я напрочь забыла о том, что вообще-то врач. Свой ребенок казался уникальным, да он и был таким. И единственный спец по таким детям теперь вне досягаемости… Паника раскручивалась внутри спиралью, злость сменялась отчаянием…

— Почему ты не сказал мне сразу? — поднялась я следом за Кианом и направилась в гостиную. — Надо было обсудить с Джастисом возможные варианты отклонений…

— Сядь, — вдруг непривычно жестко рыкнул он, оборачиваясь. Я ошарашено моргнула и опустилась на диван, а Киан протянул мне закутанного в полотенце сына: — Корми. И слушай меня внимательно…

Я завороженно кивнула, прижимая Илая к груди, а Киан опустился на колени и посмотрел мне в глаза:

— …Я точно знаю, что с ребенком. Кто он и как себя чувствует, а еще — будут ли у него проблемы или нет. Уверен — ты тоже это знаешь. Просто дай шанс тишине и настоящему. Или доверься мне.

Он протянул руку и коснулся моей щеки.

— Хорошо, — кивнула я, застывая от его касания.

И только потом до меня дошло, что Киан не делает разницы. За своими переживаниями я даже не подумала, каким открытием это стало для него. А стало ли вообще?

— А тебе… — начала было я, но осеклась под его взглядом.

— Что мне? Все равно? — усмехнулся он и покачал головой. — Я даже рад…

— Рад? — непонимающе моргнула я.

— Да. Мне не нужно будет воспитывать его звериную часть, рискуя в пустоши нарваться на кого-нибудь…

…Как его мать.

Мы замолчали на время, давая шанс тишине, как Киан просил. Тихо трещал огонь в камине, умилительно причмокивал и сопел Илай на груди, и меня понемногу заполняло пониманием: все же людям иногда надо быть больше зверями и жить в моменте… Ведь все, наконец, хорошо. Нужно просто дать этому шанс.

— Мне очень жаль твоих родителей, — прошептала я.

И вздохнула полной грудью. Илай даже сосок выпустил и удивленно квакнул, собираясь расстроиться, но не успел — у него тоже все быстро наладилось.

— Мне тоже. — Киан медленно поднялся. — Чай будешь?

— Да.

— У тебя получается, — похвалил он, соблазнительно оскалившись, и направился в кухню.

***

Мы говорили непривычно много. Лали расслаблялась, и мне становилось легче самому. Я чувствовал не только ребенка. Ее тоже. Когда она рассказывала про детство, учебу в колледже и работу, я видел, что на самом деле ею двигало восхищение отцом. Она хотела быть рядом, достойной его открытий и его мира. И становилось понятно, что без него ее мир неполный. Она страдала не только из-за тяжелой беременности и постоянной угрозы потери ребенка. Ей тяжело давалось его отсутствие в ее жизни. И то, что он вернулся и принял моего ребенка, говорило о том, что и для него Лали была важнее.

Когда Лали с Илаем уснули на диване, я подбросил дров в камин и огляделся. Мне нравился этот мир. Пожалуй, если у нас появится медвежонок, ему тоже будет тут лучше. Никаких волков и угроз…

Я достал из сумки ноутбук и прошел за стол. Мне не раз предлагали встречу с несколькими издательскими агентствами, но я даже не обращал внимания на такие предложения. Да, раньше было проще быть особенным — никто со мной не конкурировал в области географии моих фотографий. Но доказать, что я могу быть уникальным на любой территории — это ли не вызов? Фотографов, которые бы рискнули бегать по дикой местности, все равно мало. А интерес к загадочному миру за стеной всегда будет большим. Ведущие информационные агентства нуждались в тех, кто мог позволить себе такие риски.

Я еще не знаю этот мир. Но так даже интереснее.

У меня заняло около часа найти письма и разослать ответные предложения. На большинство ответили в течение пяти минут. К полуночи на почте лежало три приглашения в Смиртон, одно — в Дефорест. Просматривая входящие, я вдруг зацепился еще одно письмо с приглашением встретиться прямо в Климптоне. Не в моих правилах было встречаться с кем-то лично, и я не ответил. Потом пришло еще одно письмо. Мне предлагали встретиться и за хорошие деньги открыть координаты одного снимка, сделанного на Данорском плато в черных пещерах…

Черные пещеры образованы за счет давления, под которым временами прорывается из недр нефть. Это происходит в основном летом, когда льды на плато двигаются. Зимой все это живописно замерзает, но остается опасным местом для долгого присутствия.

Предложение было идиотским, и я забыл о письмах. Теперь же все это слишком хорошо вставало в ряд с тем, что произошло позже. Волк-хозяин приюта мог продать информацию обо мне любому так же, как и Рэму, когда тот меня искал. Да, чтобы связать меня и известного фотографа, нужно было потрудиться, но я не исключал, что этот пьянчуга мог и технику у меня в рюкзаке заметить — я не особо прятался от него. Недооценил. А перекладывать технику в прицеп где-то в снегах было чистым убийством оборудования.

Но если отец Лали не имел отношения к идее заполучить от меня стратегическую информацию, тогда кто? Нужно будет поговорить с Арджиевым. Если отец Лали не виноват, то и нести ответственность за все, что произошло, он не должен. Какая-то более амбициозная сволочь скрывалась среди его людей, мечтавших разрабатывать недра Севера. Да и с себя подозрения не мешало бы снять. Такая односторонняя презумпция невиновности никак не способствует деловым и прочим отношениям. А мне еще с людьми работать…

Сын еле слышно завозился, и я закрыл крышку ноутбука. Сопение Илая разбудило Лали, и она сонно взглянула на меня:

— Который час?

— Самое время осмотреть спальню, — усмехнулся я и подхватил ее с ребенком на руки.

Комнатка оказалась небольшой.

— Ух ты, — тихо вздохнула Лали при виде детской кроватки рядом с большой. — Нира… как она это все успела?

— А Рэм разрешает ей встречаться с человеком? — опустил ее на кровать.

— От тебя ничего не скрыть, — сонно прошептала она.

— К счастью, — и я огляделся. — Хоть тут котом не пахнет.

Лали закатила глаза и покачала головой, меняя тему:

— Рэм беспокоится за сестру. Говорит, что рядом с ребенком-оборотнем должен быть оборотень-отец… что человека недостаточно… — Она вдруг испуганно раскрыла глаза и метнулась взглядом к моему лицу. — Прости…

— Он прав. Хоть и звучит жестоко… — И я опустился рядом.

Лали прижала к себе Илая и подлезла ко мне сбоку, прижимаясь. Я сгреб ее в объятья и поцеловал в висок. Шелк ее волос скользнул по носу, и я улыбнулся:

— Я бы не хотел другого отца. А от белоглазых меня бы никто не спас…

Показалось, ей смириться было тяжелее, чем мне. Но у меня на это было пятнадцать лет ненависти. Я уложил ее с собой на кровать, обнимая разом обоих. Илай вскоре снова занялся самым главным делом — повис на маминой груди, а я улегся удобнее и не мог оторваться, наблюдая, как пыхтит и трудится, помогая себе ножками… Такой крохотный, но уже такой сильный. Но еще более завораживающим зрелищем казалась его мама. В груди задрожало тихое довольное рычание, и она настороженно покосилась на меня.

— Тш, все хорошо, — погладил ее по плечу. — Медведь доволен…

— Ааа… — усмехнулась она. — А он тоже не расстроен, что медвежонок у него впопыхах не вышел?

— Как мы заговорили, — оскалился я. Захотелось аккуратно укусить дерзкую самку за аппетитное округлое бедро. — Скажем так, мы договорились, что следующего будем делать с чувством и без спешки…

Лали сжалась на это мое обещание, но я ничем помочь ей не мог. Обещать, что дам выбор? Не дам. Она — моя женщина.

— Но мы же это обсудим? — выдохнула она.

Илай уснул, и я осторожно потащил ее с постели к себе в руки.

— Обсудим, — усмехнулся.

Не мог ничего поделать — хотелось окунуть ее с головой в ее принадлежность мне. Я — не уступчивый кот, который обтер каждый угол в ее доме, но так и не решился ни на что. К счастью для него.

Она обхватила меня за шею, когда подхватил ее под попу и понес в гостиную. Для начала надо перебить запах на диване — не выбрасывать же мебель.

Лали вздохнула особенно трогательно, когда потянул с нее футболку.

— Ты бы знала, как ты пахнешь, — прорычал , тяжело дыша.

Видел — мое желание ее пугает. И старался как мог не испугать еще больше. Но зверю было мало… И я выпустил его устанавливать свои правила и проверять границы на прочность. Уж слишком много здесь желающих отобрать у меня время с моей женщиной, и так будет и дальше. Как жаль, что потратил столько впустую, запугивая ее на базе…

Теперь же это все было невозможно терпеть — ее оголенная грудь, когда кормит сына, дразнит и провоцирует забыть, что зверь теперь не на первом месте. Каждый ее вздох, взгляд и невинное движение пальцев, заправляющих прядь за ухо, стекались каплями в чашу моего терпения. Я не буду тонуть в ней один…

То, как подхватил ее и усадил сверху, показалось резким. Пальцы на ее шее сжались чуть сильней нежного, и я влетел своими губами в ее, жмурясь. Прикосновение к чувствительной груди Лали встретила стоном, и я зарычал в ее рот, совершенно теряя голову. Я хватал губами все, что подворачивалось — скулы, шею, ключицу… Вкус молока разлился по языку, когда обхватил ее сосок губами. Член стал колом, голова закружилась, и по ушам ударило ее вскриком, когда с жадностью ворвался в нее на сухую. Черт! Как же все неправильно… Но лишь на два жадных вдоха. А потом по телу разлилась волна благодарности, когда Лали обхватила за шею и прильнула к ней губами, рвано дыша.

— Прости…

— Замолчи…

И все. И все двери открыты — врывайся в любую. Душа, сердце, тело — ничего не нужно забирать, оно все и так мое…

Первый раз вышел рваным, дерганым и жадным. Но я даже вздоха ей не дал, прижав к спинке дивана животом. Мне нужно было больше…

— Лали… Если что-то не так…

— Все хорошо…

И все равно ее вскрик ударил ножом по нервам, когда освежил ее метку. Страх накатывал волной — я боялся сделать ей больно, не разобравшись в ее эмоциях. Но она вдох за вдохом давала понять, что ей хорошо. И я все же отпустил себя снова. На ее светлой коже вновь расцвели узоры моих неосторожных царапин, перечеркивая линии ребер крестами. Я вжал ее в себя, разгоняя сердца до бешенства. Все смешалось в дикой пляске огня перед глазами — прошлое и будущее…

«Я умру без тебя…» — понял вдруг. Больше не один, и не все равно, что завтра. Я искал смерть… И не было ничего странного в том, что она оказала мне честь таким особенным способом. Не щадила — била больно осознанием, дрожала пламенем, плясала на струнах нервов, меняя негатив на позитив… И делала зависимым от маленькой, но такой желанной женщины, которая так сладко и нужно стонала на каждое мое движение. Когда Лали схватилась за мои руки, дрожа и пытаясь пережить новую агонию, я не стал щадить:

— Кричи, — приказал.

Ее послушный вскрик порешил меня с потрохами — я сжал зубы следом, хватаясь за спинку дивана…

Кажется, его все же придется поменять…