3

Когда нервы окрепли, я попыталась дать своему врачу свободу, но он вдруг оказался против. После недолгих препирательств было решено встречаться пару раз в неделю — один на ужин и один на завтрак. Очевидно, Аджун пообещал Джастису какой-то заоблачный гонорар…

Прошло три месяца с переезда. Я пообвыклась в окружающей тишине, тем более она каким-то образом проникла и внутрь. И мне, наконец, стало спокойно. Пару раз я возвращалась в Смиртон на консультации по диссертации, увидеться с матерью и просто надышаться городом, потому что когда появится живот, поездки закончатся.

— Доброе, — послышалось позади. Ну вот как он проскользнул внутрь так, что я не заметила? — Ммм… яичница с кровяной колбасой?

— Доброе, док, — оглянулась я, мазнув взглядом по помятому виду Джастиса. — Или нет? — Он выглядел непривычно уставшим и будто потухшим. — Что с тобой? — насторожилась я.

— Ничего. А что такое? Хвост забыл втянуть?

И он покрутился на месте в поиске несуществующего хвоста.

— Ну да, — закатила я глаза и пошла в гостиную ставить чайник. — Хочешь — можешь поспать на диване…

— Теперь хочу яичницы, — буркнул он позади, и я обернулась.

С ним совершенно точно что-то было не так. Смотрел на меня, как тут не принято говорить, «волком».

— Я тебя достала, да?

— С ума сошла, — разозлился он неожиданно. — Нет.

— Ты Вику видел?

— Я ее часто вижу. — А тут вдруг успокоился, будто я свернула вообще не туда. Но мы же выяснили, что он к ней неровно дышит.

— И что? Нормально все между вами?

— Иногда хочу придушить ее. — И снова стало «горячо», глаза недобро заискрили. Но я не понимала, о чем он.

— Джастис, что случилось?

— Ну почему ты такая умная у меня, а? — обошел он меня на свист чайника и подхватил его с печки. — Чаю?

— Ладно, не мое дело. Рожу как-нибудь без тебя, если что…

— Я тебе рожу, — прорычал устало позади. — Пошли завтракать…

Я уселась за стол, а он начал меня обслуживать, будто это он ждал меня к завтраку.

— Встречаюсь тут кое с кем, — вдруг тихо сообщил, накладывая мне из сковородки.

Наши взгляды встретились на короткий миг, и я отвела свой, пожимая плечами:

— Ну и что?

— Ничего, — глухо прозвучал его голос.

Имел право. И встречаться, и быть недовольным, да и вообще — любым. Он мне ничего не должен. Но… мне вдруг стало зябко. Будто лизнуло забытым холодом, а по спине прошла волна озноба.

Мы позавтракали молча.

— Какие планы? — нарушил он тишину, когда я взялась за чашку.

— Работать, — пожала плечами. — Слушай… а я точно не могу помочь в больнице? Не хотелось бы сидеть тут у Рэма на шее. Честно говоря, я надеялась, что приглашение о работе не будет липовым…

Джастис посмотрел на меня так странно…

— Что? — не выдержала я.

— Поговорю с Викой, — отвел он взгляд. — Она боится тебя нагружать, ты ведь ждешь ребенка…

— Я чувствую себя так, будто и не беременна вообще. Неужели нельзя работать?

— Можно, — улыбнулся он устало.

— Было бы здорово. Не хочу терять квалификацию…

— Ничего ты не потеряешь. Тебе нужен был отпуск.

— Три месяца более чем достаточно. И ты меня излишне жалеешь.

Он снова удостоил долгого взгляда.

— Слушай, иди уже к своей… с кем ты там встречаешься? — усмехнулась я, чувствуя себя все более неуютно.

— Ты предлагала поспать на диване, — подпер он нагло щеку.

— Может, не стоит? Я бы расстроилась, если бы ты… ну, в смысле… — Кровь хлынула к щекам, и я едва не выронила чашку, нервно брякнув ей по блюдцу. — Если бы была на ее месте, а ты бы спал у другой…

— Хочешь меня выгнать?

— Определенно, — посмотрела смело в его глаза. — И ужины с завтраками тоже стоит прекратить…

— А если я не хочу прекращать, — оскалился он.

И снова этот его долгий изматывающий взгляд.

— Не хочу у тебя отнимать время. Ты и так его достаточно потратил на меня. И я очень тебе благодарна… — На этом он закатил глаза, напряженно вздыхая, чем совершенно сбил меня с толку.

— Ешь давай нормально! — усмехнулся, наливая себе новую чашку до краев. — Булочку тоже. А то никакой работы тебе, немочь.

— А ты любишь девушек покрепче? — подчинилась с готовностью. Лишь бы не ворчал. И не уходил.

— Мы не любим за внешность, — серьезно ответил он.

— Ну ты же не всех, с кем спишь, любишь?

— Раньше — нет. Теперь, наверное, постарел, — буравил он меня взглядом, усмехаясь.

— Ну а как ты выбрал эту, с которой встречаешься?

— По запаху, голосу, смеху… И глаза мне ее нравятся, — улыбался все шире, глядя в мои.

— А в кого на превращается?

— В занудную ворчунью временами… но все больше — в милую пушистую зайку… — При этом смотрел на меня так, будто этой зайкой была я.

— Она тоже пума?

— Я как-то не привык завязывать отношения с оборотнями, — вдруг усмехнулся он и опустил глаза в чашку. — Отвык. И человеческие девушки нравятся мне больше…

— Круг сузился. — Людей здесь было немного.

— Не заговаривай мне зубы — ешь!

— Вот разнесет меня на этих булочках!

— Буду тебя катать, — усмехнулся.

— Не очень изящная строчка в твоем резюме, не находишь? — улыбнулась. Но то, что он остался, вернуло утру краски и уют. Оставалось только забыть потом об этом в целях спокойствия, но сейчас я позволял себе эту терапию на полную. И дальше бы послушно ела булочки, если бы не телефонный звонок.

Джастис приложил мобильный к уху и вдруг тревожно глянул на меня.

— Что? — насторожилась я.

— Я понял. Дай пять минут, — сообщил он кому-то и отбил звонок. — Твой отец у ворот.

— Отец? — выдохнула я. — Что случилось?

— Хочет тебя увидеть…

Отец звонил мне несколько раз вчера, но я не отвечала. Стоило начать вспоминать события трехмесячной давности, возвращались тревожные сны, в которых мир заметало снегом. Не думаю, что ему есть, что мне сказать нового.

— Будешь с ним разговаривать? — Джастис поймал мой бегающий взгляд. — Я буду рядом.

— Хорошо, — кивнула.

— Пошли, — и он подал мне руку.

***

На пропускном пункте нас ждал Рэм. Он коротко поприветствовал меня и добавил:

— Я буду здесь на случай вопросов.

— Вы уже что-то сделали против него? — догадалась я.

— Его лишили возможность дальнейшей деятельности в северном регионе. Но это пока…

— А потом?..

— Посмотрим, — уклончиво отозвался он.

Я только покачала головой и направилась к проходу. Джастис шел следом.

— Я бы хотела поговорить с ним одна, прости…

— Не могу тебя отпустить одну, — и не подумал слушаться он. — Ты — моя ответственность.

Мы вышли вместе через проходную и оказались на широкой площадке за стеной. Отец ждал в машине, на мое появление вышел и направился навстречу.

— Лали… — Он быстро глянул за мою спину на Джастиса и вернул на меня тревожный взгляд. — Как ты?

— Нормально. Что ты здесь делаешь?

— Я хотел извиниться, — пристально посмотрел в мои глаза. — Я был не прав по отношению к тебе, не стоило так ломать твою жизнь…

Я недоверчиво нахмурилась, но сердце уже набрало обороты и защемило от тоски. Мне жутко не хватало того, что было раньше между нами.

— Мне жаль, что так вышло. И очень не хватает тебя. — Он смотрел на меня с тревогой. — Как ты тут?

— Все хорошо… — только и успела выдохнуть я, как тело прострелило болью от живота и в ноги. Колени подогнулись, и если бы не Джастис, я бы рухнула на землю. Отец оказался рядом:

— Что с тобой?!

Но Джастис уже подхватил меня на руки и бросился обратно. Мир вертелся перед глазами, ноги немели, и я задыхалась от боли.

— Срочно скорую! — послышался голос Джастиса.

— Пустите меня к дочери! — едва долетал голос отца. — Скажите, что с моей дочерью!

— Джас… — только и удалось мне выдавить, как из глаз покатились слезы. — Мне больно!

— Потерпи немного. — Его голос звенел от напряжения. — Рэм!

— Две минуты. Аптечка.

— Доставай желтую ампулу…

Я почти ничего не соображала. Хотелось, чтобы боль прошла, чтобы все закончилось. Не было страха за ребенка, только за себя, и от этого хотелось выть… Теплое безмятежное утро обернулось каким-то кошмаром. Уже в скорой мне поставили капельницу, и начало отпускать. Когда боль немного стихла, пришел страх уже за малыша, и я заплакала…

***

Я лежала в диагностическом кабинете и держалась за суровый взгляд Джистиса, который всматривался в монитор, осторожно скользя датчиком по животу.

— Сильный тонус, — заключил он. — Ничего больше…

— Ты уверен? — дрожащим голосом выдавила я.

— Абсолютно, — и он отложил аппарат. — Сейчас все позади. Ничего страшного нет, Лали.

По вискам снова покатились горячие слезы.

— Эй, — присел он рядом. — Все хорошо, слышишь? Нет проблемы… А тебе нельзя расстраиваться.

— Я же не расстроилась там… отец наоборот просил прощения.

— Это вызвало эмоциональный всплеск. Но ничего страшного…

— Было так больно…

— Сегодня останемся тут, я обследую тебя полностью. Если все нормально — завтра отвезу домой. Все хорошо…

***

Но домой меня никто не отвез.

Боль вернулась ночью, потом днем… и стала обычным явлением уже через пару суток. И, хоть никаких отклонений у меня не находилось, тело почему-то отторгало ребенка. Вскоре капельницы вместо завтрака и ужина вошли в привычку. Запах антисептиков и лекарств заменил воздух, а самым любимым временем стали обычные прогулки по парку вокруг. Теплый сентябрь ни одним намеком не выдал свою причастность к осеннему времени, вокруг все также зеленело и трещало на разные голоса, будто зимы в этом году никто не ждал.

Джастис жил в больнице вместе со мной. Катал меня, как инвалида, в кресле-каталке, развлекал и старался скрасить пребывание в неизвестности.

— Ты же с кем-то встречался, — напомнила я однажды утром, когда мы завтракали в моем любимом месте — на скале под кряжестой елью.

— Встречался, — рассеянно кивнул он, нарезая колбасу.

— Я хочу тебя уволить…

— Ты меня не нанимала, чтобы увольнять, — даже не дрогнул он. — Бери бутерброд и ешь.

— Я серьезно. Ты тратишь время…

— Я не трачу время. Не тебе это решать.

— Что важного во мне? Я неудачница.

— Не пори чушь, — удостоил серьезного взгляда. — Ты держишься молодцом.

— Знаешь, чего испугалась, когда заболело сильно? Что я умру. Не ребенок, я…

— И что тут такого? Обычный инстинкт самосохранения.

Я сжала губы в нитку, тяжело дыша.

— Лали, у всех беременность проходит по-разному. Но большинству есть, ради чего страдать — есть мужчина, муж или семья, которая поддержит, что бы ни случилось. Ты же страдаешь ради невинного ребенка, не желая быть связанной с теми зверствами, свидетельницей которых ты стала. Но у тебя есть и своя жизнь. И она не менее ценна, чем жизнь ребенка. Вы оба важны. И для меня — тоже.

Я с трудом расправила спину, чтобы вдохнуть, потому что после таких слов хотелось съежиться еще сильнее.

— Ты — свободный, красавчик… — прошептала упрямо. — Тебе нечего делать рядом со мной. Это уже вышло за всякие рамки…

— Как это нечего? Ты в курсе, что только к тебе прилагается настоящая вареная колбаса на завтрак?

Я прыснула.

— Вика мне ее просто так никогда не выдаст. — И он взялся за термос. — Такая только в Аджуне для больных делается.

— Представляю, какие у них завалы этой колбасы, раз я тут единственный пациент.

— В стационаре. Остальные просто ночуют дома. Но колбасу по утрам разбирают стабильно…

— Джастис, — стянула я улыбку силой воли, — я серьезно. Капельницы мне может поставить кто угодно.

— Никто к тебе не притронется кроме меня. Я хочу быть с тобой, ты меня вдохновляешь.

— А если я перестану тебя вдохновлять? — Я вдруг поняла, что уверенность в том, что рискую оправдано, сильно убавилась. А вдруг ребенок родится нездоровым, и я обреку его на страдания? Вдруг со мной что-то случится, и он останется сиротой? Когда приходила боль, страх сжимал душу в тиски.

— Это невозможно.

— Я могу струсить, Джастис.

— Трусь сколько влезет.

— Ты просто так это говоришь.

— Что бы ты не решила, я тебе помогу. Если решишь, что не можешь… — Он вдруг замялся и нахмурился. Продолжить ему стало тяжело. — Имеешь право.

— Неужели? — усмехнулась я, подумав, что это его проявление неуверенности.

— Абсолютно, — поднял он на меня взгляд. — Тебе не нужно нести это все одной.

— Что? — опешила я.

— Что слышала. Родим сначала белого медвежонка. Потом подумаем про котят…

— Ты ненормальный, — усмехнулась обескураженно я, завороженно глядя на него. Безумие этого утра начинало нервировать не на шутку.

— Мне бы так хотелось. Поэтому я не могу тебя бросить, понимаешь?

— Ну и шутки у тебя.

— Если бы…

— Если бы я была здоровой и везучей, и ты бы за мной побежал — я бы не стала сопротивляться.

— А в кресле каталке, когда не можешь никуда бежать, сможешь? — И он протянул мне чашку.

— Ты меня жалеешь.

— С чего? — покачал он головой. — Ты не умираешь. И не болеешь. А к одиноким девушкам с медвежатами у меня, видимо, генетическая слабость.

— Ты про Вику? — закатила глаза.

— Хватит меня диагностировать, — беззлобно проворчал он. — Просто услышь — я тебя не брошу. И не надо меня дергать за усы.

— Я еще ни разу не дернула, — развеселилась я. Наверное, впервые за эту неделю, полную боли, отчаяния и капельниц с уколами. — А ты покажешься мне в другом образе?

— Я видел, как ты лис шарахаешься на тротуаре…

— Тебя я не испугаюсь.

Он тепло улыбнулся:

— Ешь давай…

***

Пришла зима. Но ничего не менялось. Я не набирала нужный вес, как ни старался Джастис меня откармливать. Но с ребенком по всем показателям все было хорошо. Если бы мое тело его не отвергало…

Единственное, чему можно было радоваться — на этом сроке ребенка уже можно будет спасти, если мы с Джастисом все же проиграем. И это не давало окончательно пасть духом.

За время жизни в больнице я обзавелась новыми знакомствами — подружилась с сестрой Рэма Нирой. Девушка оказалась очень открытой и общительной. Она занималась детьми-полукровками и их адаптацией в Аджуне. У нее был свой небольшой детский сад, где оборотни росли вместе с человеческими детьми. Вряд ли такие результаты заинтересуют Смиртон, но если бы не мой случай, я бы вообще не знала о том, что оборотни как раз стараются научить будущие поколения жить бок о бок, чего не скажешь о людях. Все было совсем не так, как нам пытались представить в Смиртоне.

Отец звонил раз в неделю. Сначала мы разговаривали коротко и сухо, но с каждым разом я рассказывала все больше — что не жалею ни о чем, что мне нравятся новые знакомые, врала, что чувствую себя наконец на своем месте. Он неизменно спрашивал, когда вернусь, но я ничего не обещала.

Где-то в глубине души я простила ему все. У меня не было ресурса его ненавидеть, мне было, куда потратить силы.

На седьмом месяце я уже вообще боялась двигаться, но хорошо освоилась с каталкой. И каждое утро добиралась до детского отделения, где мы встречались с Нирой. Пили чай, разговаривали, обсуждали новости… Нира еще больше сгладила для меня границу между моим и непривычным миром. Оказалось, что у любых девушек переживания очень похожи.

Она встречалась с человеком, а это, как оказалось, история более сложная, чем когда мужчина-оборотень выбирает человеческую женщину. Дети в таких браках только в половине случаев становятся оборотнями. Но даже не в этом была проблема. А в том, что ребенку нужен проводник в мир животных, и мужчине тут было проще. Короче, Рэм ворчал на этот ее выбор, что расстраивало Ниру, но она стойко держала оборону от брата. С встречной стороны ситуацию смягчала Вика. Но Нире все равно было непросто. С ней я забывала о себе, чувствуя, что не пуп вселенной, как это было с Джастисом. Тот продолжал носиться со мной как с неповоротливым, но ценным по каким-то непонятным причинам тюленем.

— Давай, малышка, еще немного… — усмехался он, орудуя датчиком. — Пару месяцев, и будем бегать за медвежонком по снегу. Тебе показать мордочку?

— Не надо, — отвернулась я.

Это его обещание взволновало, я сразу же живо представила эту картинку. Пусть все забудется быстрее, пожалуйста! Пусть он родится здоровым!

Малыш пнул датчик, и я замерла. Часто после таких его пинков меня скрючивало от боли, и начиналась беготня с капельницами и инъекциями. Я провела ладонью по животу, успокаивая ребенка и успокаиваясь сама. Пока Джастиса не было рядом, я постоянно разговаривала с малышом, гладила живот… Выучила одну колыбельную и напевала ее в тишине. И мне казалось, ребенок меня слышит и успокаивается. Я будто старалась его примирить с обстоятельствами, что так вышло, убедить, что надо постараться еще чуть-чуть, и мы будем вместе…

— Как назовешь?

Вопрос, такой простой и естественный, вогнал меня в ступор. Я и не думала никогда об этом. Для меня это было почему-то непреодолимо сложно — дать ему имя. Будто я права не имею, не справлюсь с последствиями, не могу одна взять ответственность…

— Пока никак.

Я хотела сказать «не знаю». Но почему-то вырвалось именно это.

— Почему? — сузил Джастис глаза на монитор.

— Не знаю, не могу… — пожала плечами. — Не могу объяснить. Боюсь. Будто пока нет имени — нет и смерти… Я дура, да?

— Нет, — глянул он на меня. — Там, откуда родом твой ребенок, это обычно так и происходит. — И он с тяжелым вздохом вернулся к монитору. — Малышам не дают имена, пока те не окрепнут и не переживут первую зиму. Без имени смерть не заберет…

— Откуда ты знаешь? — тяжело задышала я.

— Слышал…

Я хотела было что-то еще спросить, но перед глазами уже полетели картины заснеженного мира, сердце сдавило тоской, и меня снова скрутило пополам от резкого спазма. Да такого, что в глазах потемнело.

Зря мы обсуждали, как собираемся обмануть смерть, наверное…

Это все, о чем я думала, когда коридор наполнился криками, а ощущение горячей струи между ног будто поставило жизнь на паузу. Потому что территория жизни на этом заканчивалась.

Свет коридорных ламп замелькал в глазах. Я слышала, как четко командует Джастис, чувствовала, как слаженно действуют вокруг меня врачи — инъекции, датчики, звон инструментов и вой приборов смешались в одно. А я онемела. Замерла, не в силах ни бороться, ни обещать себе, что справлюсь, ни думать о ребенке. Меня разом скрутило и выжало досуха. А еще тянуло куда-то… Туда, где по лицу хлещет морозный ветер с россыпью ледяных иголок, где воздух обдает легкие болью, не сдается теплу…

— Лали, не смей. — Щеку вдруг болезненно обожгло, а на лице заплясал жесткий собранный взгляд. Джастис обхватил подбородок и заставил смотреть ему в глаза: — Только попробуй не вернуться…

Я растерянно моргнула, но его взгляд начал таять, и его вскоре замело снегом…