4

Мне хотелось остаться там…

Кожу не жгло холодом, было тепло… А еще я слышала его дыхание, чувствовала кожей жар выдыхаемого им воздуха. Я была дома. Измученная, сломленная и потерянная, и только там в его руках меня собирало по кускам в целое. Я не хотела обратно…

Но дыхание сменилось противным писком прибора, тепло — холодом, а запах его кожи сдался под напором антисептиков…

— Лали, — послышалось хриплое, а по волосам скользнули нежные пальцы.

Я не нашла в себе сил отозваться — дышать не хотелось. Я не могла узнать, не находила в себе сил спросить, что с ребенком. Меня будто выгребли изнутри до основания.

— Дай ей время. — А это Вика.

Да уж, зря ты его ко мне приставила. Теперь мы оба сломлены чувством вины друг перед другом. Джастис сжимал мои пальцы между своими и тем самым окончательно развеивая чувство чужого, но такого необходимого касания.

Кто он? Почему мне кажется, что он рядом? Зачем мне это?.. Я не понимала. Невозможно тянуться к тому, кого не знаешь, кого, может, нет в живых. Видимо, схожу с ума.

— Не пойму, в чем проблема, — устало выдохнул он. — Они оба здоровы, но будто несовместимы…

— Значит, проблема в другом. — Вика говорила тихо, не хотела, чтобы я слышала. — То, что она пережила…

— Ты пережила то же самое, — перебил он ее раздраженно.

— Над Рэмом никто не издевался, — возразила Вика чуть громче.

— Я помню, — усмехнулся он зло. — Рэм загнал тебя на крышу осознанно. А этот — в бреду. Здесь что-то другое. Мы ничего не знаем о тех, кто живет дальше Климптона… Может, они не могут создавать пару с человеческими женщинами?

— Вы можете. Почему они не могут? — Послышался шорох, и голос Вики стал дальше — похоже, Джастис отталкивал ее намеренно. — Лали просто родила недоношенного ребенка. Но мы его выходим. Все будет хорошо… И Лали тоже поправится.

Ее слова о том, что с ребенком все будет хорошо, запустили жизненный ток — я вздохнула глубже, найдя в себе, наконец, силы открыть глаза.

— Привет, — склонился надо мной Джастис. — Как ты?

— Что с ребенком? — мотнула головой. Показалось, все тело начинили свинцом — даже держать глаза открытыми было тяжело.

— Малыш в порядке. Сейчас на аппарате… Но ему ничего не грозит.

— Мне надо его увидеть…

Было чувство, что вместе с ним у меня сердце вынули. Тоска невыносимо сжимала грудь. Я ведь ему нужна…

— Лали, пока нельзя двигаться. — Джастис достал стетоскоп и принялся меня обследовать. Вика стояла рядом. — Ничего не болит?

Я отрицательно мотнула головой и перевела взгляд на Вику. Она мне осторожно улыбнулась, но я не нашла в себе сил ответить. В душе зашевелилась зависть — у нее все хорошо. И дети, и мужчина, который не вызывает вопросов и готов ради нее любому горло перегрызть, что бы там ни говорил Джастис. А у меня — сплошные вопросы. К себе, мужчине, который потратил на меня семь месяцев жизни, не получая ничего взамен, к самой жизни, которая протащила меня через это все… Я не испытывала никакого оптимизма и не понимала почему. Вика же сказала, что все будет хорошо. Что ребенок восстановится, я поправлюсь… Я перевела взгляд на Джастиса, и чувство, что все не так, усилилось. Все неправильно, так не должно быть! А как должно — непонятно.

— С тобой все хорошо, — удовлетворенно заключил Джастис. — Молодец…

— Я хочу увидеть малыша, — прошептала, посмотрев ему в глаза.

— Хорошо, — сдался он.

И я знала, что сдастся. Слишком жалел меня, прогибался и, сам того не подозревая, оставлял мне пустоту, на которую невозможно опереться.

— Он плакал? — глухо спросила, когда он усадил меня в каталку.

— Очень, — улыбнулся. — Сильный.

— Мальчик? — поинтересовалась опасливо.

— Ну конечно, — усмехнулся он. — Ты думала или надеялась, что я ошибся?

— Ну мало ли…

Когда коридор закончился, я вцепилась пальцами в подлокотники, изо всех сил стараясь усидеть и не добавить Джастису забот. Но когда увидела ребенка в кувезе, подключенного к датчикам и аппарату дыхания, чуть не рванулась к нему.

— Дышит сам, не переживай, состояние хорошее, просто еще слаб… — Джастис присел рядом.

— А это нормально? — тяжело выдохнула я, не моргая.

Какой же этот комочек был маленький!

— Нормально. Все будет нормально с вами, не переживай. Ты справилась…

— Это ты справился… — Я тяжело вздохнула и перевела на него взгляд. — Спасибо.

— Пожалуйста, — устало кивнул он и приложил пальцы к артерии на моей шее. — А теперь в койку, пульс поднимается.

— Я с тобой не расплачусь…

— Тебя только это интересует? — усмехнулся. — Хорошо… Мы что-нибудь придумаем…

***

Потянулись дни, еще больше похожие один на другой, чем раньше. Когда стало можно, я сама уже ходила к ребенку и часами смотрела, как он дышит. Изучила каждую ямочку на его личике, каждую венку на прикрытых веках… Как же хотелось обнять, прижать к себе… Я говорила с ним, рассказывала, как он окрепнет, и мы выйдем из этой ненавистной больницы — рисовала картинку нам обоим, в которую хотелось верить.

Но чуда снова не случалось. Не случалось даже заурядного ожидаемого прогноза. Ребенок оставался слабым, но стабильным. Развивался, но не был готов жить самостоятельно. У него будто не было ради чего отсюда выходить, и в мои картинки он не верил.

Прошла неделя, потом следующая. Мир все никак не хотел играть красками, заметенный сугробами за окном и внутри меня. Я перестала быть здесь пациентом, но оставалась жить в гостевой комнате. Хотя жизнью это вряд ли можно назвать. Стоило труда смириться с тем, что я снова жду, когда моя жизнь начнется… Вроде бы рукой подать, но она упиралась в прозрачный бокс.

— Эй…

Я обернулась, устало вздыхая. Джастис прошел ко мне и подал чашку кофе:

— Держи.

— Спасибо…

Он оперся на стол, сложив руки на груди, и прикрыл глаза. Мы почти перестали общаться. Первые дни он еще пытался отвлечь меня, таскал на улицу, заботился, но мне хотелось лишь одного — чтобы оставили в покое и тишине. Мне все больше нравилось смотреть на снегопад — как снежинки тихо падают на землю, бьются в стекло и носятся в завихрениях у окна. Почему-то тишина казалась важной, будто я хотела что-то услышать…

Сны больше не пугали — я ждала их не меньше, чем встреч с сыном. Только в них все вставало на свои места и казалось правильным — чужие касания успокаивали и согревали, и смотреть на бурю становилось не страшно.

— Сегодня все так же, — тихо сообщил Джастис. — Развивается нормально…

— Но сам дышать не хочет, — закончила я обреченно. Он промолчал. — Джастис, мне не станет лучше… Не надо ждать.

— Я не жду. Я просто хочу быть рядом. Это мой выбор.

Чашка невыносимо нагрела руки, и я отставила ее на столик, хоть это и выглядело отказом от его заботы.

— Ждешь. Я же знаю.

— Чего мне ждать?

— Что что-то изменится…

— Изменится, — упрямо возразил.

— Мне уже кажется, что нет. С ребенком что-то не так. И никто не знает, что именно…

— Дай ему время. Ты устала — это нормально.

— А если нет? — я медленно поднялась, глядя в его глаза. — Долго ты будешь меня успокаивать?

— Сколько понадобится, — решительно взглянул на меня.

— Не надо.

— Хочешь тонуть в горе в одиночку, — нахмурился он.

— Да, хочу, — разозлилась я.

— Нет. Пока твой ребенок в больнице — я буду тут. Поняла?

Я только сглотнула ком в горле, опуская глаза. Кого я обманываю? Я же совсем упаду духом без него, но использовать его — еще хуже.

— К тебе Нира пришла, — тише добавил он. — Вернулась вчера в Аджун.

Новость о приезде подруги вселила надежду, что радоваться я еще умею. Она встретила меня с улыбкой, по которой я, как оказалось, искренне скучала, а стоило почувствовать ее объятия, я расплакалась прямо в коридоре.

— Малышка, — гладила она меня по голове, утащив в комнату. — Джастис говорит, с ребенком все хорошо.

— Только дышать он не хочет, — выла я.

С Нирой оказалось легко расклеиться и отдаться эмоциям на полную, и я позволила себе их на всю мощь.

Полчаса спустя я сидела, опустошенная, на кровати с распухшим от слез лицом и чашкой горячего травяного чая, а Нира рассказывала о поездке в Смиртон. Глаза ее при этом виновато, но все же блестели.

— Давай уже, — шмыгнула я носом, улыбаясь. — Расскажи о главном.

К счастью, чувство вины за счастье вспыхнуло лишь не секунду в ее взгляде.

— Гордон сделал мне предложение.

— Ух ты! — искренне восхитилась я. — И что ты?

— Я согласилась. А завтра хочу познакомить их с братом.

Мда, нелегко ей будет. С другой стороны, если Гордон выдержит Рэма, значит, действительно достойный кандидат.

— Я хочу, чтобы ты тоже пришла, — вдруг сложила бровки домиком Нира, а я так и застыла, не зная, что ответить. — Пожалуйста… С тобой мне будет не так страшно.

Я никогда еще не выходила из больницы дольше, чем на время прогулки по парку и окрестностям. Мне все казалось, что с малышом что-то случится без меня. Но ничего не случалось… Я будто и не нужна была ему.

— Хорошо, — выдохнула.

— Спасибо! — Нира обняла меня благодарно. — Завтра за тобой заеду в двенадцать.

***

С раннего утра до полудня я провела с ребенком, поглядывая то на него, то на монитор ноутбука. Недавно на глаза мне попались фотографии одного очень известного фотографа, путешествующего по Северу — Адама Нолдриджа. Критики высоко отмечали его работы, которые часто занимали обложки самых известных научных журналов, потому что такого севера никто до него людям не показывал. Он бывал в таких местах, о которых мало что известно — люди туда не добираются. При этом самого фотографа никто никогда не видел.

В одном из интервью главный редактор журнала «Уорлдгайд» обмолвился, что, скорее всего, Адам — оборотень и житель тех мест. Иначе удачливость фотографа ничем не объяснялась. Но никто не спешил удешевлять его заслуги, потому что справиться с техникой при таких низких температурах непросто, добраться до столь захватывающих видов — тоже. Умелец как-то изгаляется таскать все на себе, оборачиваясь зверем, и это делает его еще более примечательной личностью.

История этого загадочного фотографа захватила меня не на шутку. Я часами засматривалась на его работы, потому что они напоминал мне, с каким восторгом прежде я думала о поездке на север. Глядя на фотографии, я будто оживала заново, а мой мир, наконец, играл, пусть и зачастую скудной ахроматической палитрой заснеженных полей и темной воды. Образ базы-живодерни наконец померк в моем уставшем сознании, уступив место другим более прекрасным впечатлениям. Мне даже стало казаться, что и сны мои поменялись — стали легче, свободней, уводили в знакомые теперь уже места и бескрайние просторы, которые существовали где-то в реальности, а не в моих кошмарах.

— Красиво, — послышалось хриплое позади, и я едва не захлопнула крышку лэптопа. — Ты как?

Джастис тихо прошел к столу, смотря на малыша в боксе.

— Нормально. Меня Нира пригласила к себе.

— Я в курсе, — устало протер он лицо. Наверное, таким вымотанным я его еще не видела. — Езжай, все будет хорошо.

— А с тобой когда все будет хорошо? — не выдержала я.

— Со мной все хорошо, — глянул на меня, слабо улыбнувшись. — Иди.

— Спасибо. Только если что — позвони.

— Конечно, позвоню.

***

Нервничали все. Нира вообще себе места не находила — носилась между кухней и гостиной, делая вид, что каждая тарелка требует отдельного вояжа туда-сюда. Вика следила за тем, чтобы Рэм ничего не сказал и не сделал, сдерживая его молчаливый протест, сметающий все надежды сестры на принятие.

Я поддерживала разговор с Гордоном, делая вид, что мне очень интересно все, что связано с трудностями издательства, специализирующегося на литературе для особенных детей, которое он возглавлял.

Но все больше раздражал этот надуманный тремор! Ну неужели Рэму так сложно принять мужчину, с которым его сестра счастлива?! Все равно за нее выбор сделать не получится. А так только распугает кандидатов. С таким братцем любимой поперек и слова не скажешь — проще сразу застрелиться.

Когда напряжение достигло апогея, Нира утащила Гордона на улицу подышать воздухом. Вику вызвали к себе дети громким криком со второго этажа, и мы с Рэмом остались одни. Только я не стала искать тему для светской беседы — подошла и нависла укоризненной тенью над мужчиной в кресле.

— Почему ты не разрешаешь ей попробовать построить свою жизнь так, как она это видит?

С высоты заточения в больнице, а потом — рядом с ребенком, который не хочет дышать сам, все это мне казалось такой мелочью!

— Знаешь, — вдруг беззлобно усмехнулся он, — не буду я ей ничего запрещать.

— Зачем тогда это все? — растеряла весь запал я.

Он пожал плечами, улыбаясь, потом вдруг кивнул на соседнее кресло:

— Садись. — Я послушно пустилась рядом. Мы помолчали немного, прежде чем он продолжил: — Когда отец ушел, и я остался с Нирой на руках, я жутко испугался. И вроде бы столько народу вокруг, меня бы никто не бросил… а я чувствовал себя одним в этом мире. Потому что Нира перестала есть. Ничего в рот не брала почти, так ослабла…

Что-то в этом начале дернуло нервы, и я затаила дыхание.

— Никто не мог помочь. Уже думали везти в Смиртон, потому что у нас оборудования в больнице нужного еще не было. Счет шел на часы… Нира уже болталась в моих руках тряпкой… — Рэм щурился на огонь, а я не сводила с него взгляда. — Пока я случайно не положил ее в кресло, чтобы переодеться. Она вздрогнула тогда и разревелась впервые за день. Я сразу сунул ей бутылку, и она начала жадно есть… пока не встал с кресла. Стоило отдалиться от него — она снова закрыла глаза, представляешь? Пока до меня не дошло, что на кресле висел свитер отца. Я все не убирал его, не хотел отказываться, переставать верить, что он еще вернется. Нира чувствовала его запах, оставшийся на свитере. Стоило замотать ее в него, и все наладилось. Она начала есть, спать, улыбаться… жить.

Я медленно моргнула, дрожа все сильней внутри.

— Поэтому я буду ее беречь, Лали… Чтобы никто не забрал у нее повод жить.

Тут можно было бы сказать, что Гордон — отличный молодой человек, облившийся семью потами, но не сдавшийся. И он обязательно проникнется этой философией Рэма даже элементарно для того, чтобы выжить в этой семье. Но я не могла перестать думать о его словах.

— Это часто так происходит? — прошептала взволновано я.

— Что? — нахмурился он.

— Дети… — Голос дрожал. — Ваши дети остаются без отца и перестают бороться за жизнь…

— Бывает, — задумался он. — Я тогда всю доступную информацию перевернул, опросил своих. Все боялся, что это временное улучшение, просто совпадение, и мне лишь дали время, чтобы действовать.

— Но это не совпадение, — нетерпеливо закончила за него я.

— Временами в некоторых семьях замечали такое, да. И уж совсем в бородатые времена, когда отец семейства уходил на охоту, младенцев укутывали в его вещи. Это называлось «охранением». Отец — защитник, понимаешь? Мое опасение — не блажь. Человек не может быть «охранением» для ребенка-оборотня.

Я растирала застывшую кровь в ладонях, не в силах усидеть. Мне уже было не до Рэма и Ниры. Но когда я попыталась подняться, он вдруг тихо добавил:

— Я искал твоего медведя. Но не нашел.

— Где? — опешила я.

— В Климптоне. Он не бездомный и не дикий житель пустоши. Твои на допросе сказали, что встретились с ним у базы, но я им не верю. И надеюсь доказать обратное…

Я не смогла почему-то поблагодарить. Поднялась пришиблено и направилась на веранду, на ходу набирая Джастису сообщение, чтобы заехал за мной. А сама едва дождалась, когда Нира с Гордоном вернутся.

— Что-то случилось? — засуетилась подруга на мое прощание.

— Слушай, идея безумная… — Я оттащила ее в уголок, заглянув в глаза. — Но рассказ твоего брата о тебе дал мне надежду… И он правда за тебя очень боится.

Мы обменялись взглядами, я благодарно сжала ее руку, ничего больше не объясняя, и вышла из дома. Мне не терпелось поделиться идеей, но Джастис моего энтузиазма не разделил.

— Никогда не слышал о таком, — выкрутил он руль и медленно повел машину с холма. — Я со столькими брошенными детьми работал… И сын Рэма, приемыш — он мой пациент.

— Рэм сказал, что не всегда. Вернее, у них сохранились рассказы о традиции «охранения», когда ребенка обкладывали вещами отца, если тот уходил на охоту, — взволнованно возражала я. — Не возникли бы они на пустом месте.

— Лали, да даже если и так, как это поможет тебе? — Он нажал на тормоз, чтобы иметь возможность посмотреть мне в глаза.

— Я могу попытаться достать какую-то вещь отца моего ребенка. — Джастис прикрыл глаза, вздыхая. А мне вдруг стало невыносимо обидно: — Я не прошу тебя верить! Я тебя вообще ни о чем не прошу! Мне не нужно, чтобы ты решал!

— Как ты его вещь достанешь? — сурово глянул он на меня, игнорируя крик.

— Попрошу помощи у отца, — решительно заявила я. — Если они взяли медведя в человеческой ипостаси, вещи должны были остаться.

— А если нет?

— Да что с тобой, Джас?! — вскричала. — Все, что ты можешь предложить — сидеть и ждать изо дня в день, когда что-то изменится?! А если нет?!

— Мне сложно давать тебе пустые надежды. Я ученый.

— А я — врач! — И я толкнула его в грудь. — Представляешь, как мне сложно верить в байку, которая единственная может объяснить, почему здоровый ребенок не хочет жить?!

Он схватил меня и прижал к себе, но я лишь повисла в его руках, пережидая. Все мысли были о том, как доберусь до комнаты и позвоню отцу. К черту все, расскажу ему правду и потребую помощи. Он мне должен, в конце концов. Это все из-за него… Эта тупая ежедневная боль стала нормой, но это не значит, что я должна с ней смириться!

— Лали, — заглянул в глаза Джастис.

— Поехали, — отстранилась я.

По приезде я сразу направилась на скамейку, не рискуя заходить в корпус — мне нужно было больше воздуха и пространства, чтобы вместило все мои надежды или их полный крах, если отец откажется помочь.

Он взял трубку сразу же:

— Лали, что случилось? — Голос уставший и надтреснутый.

— Мне нужна твоя помощь. Очень. Как никогда.

— Что такое? — подобрался он.

— Тот белый медведь… У тебя могли остаться его вещи? — Я расхаживала вдоль скамейки в свете нескольких окон двухэтажной больницы.

— Что?

— Пап, это очень важно. — Я тяжело вздохнула, прежде чем произнести самое тяжелое: — Я родила от него ребенка.

Последовало предсказуемое молчание, в котором я слышала, как учащается его дыхание.

— Ты поэтому сбежала в Аджун, — хрипло выдохнул он. — А я думал…

— Что ты думал? — насторожилась я.

— Что ты беременна от Пола, но не решилась родить… Я же видел, что ваши отношения не ладились…

Я только закатила глаза, судорожно хватая воздух. Конфиденциальная клиника радостно слила меня отцу! Да и к черту!

— Папа! Ребенок… ему нужна помощь, и мне не к кому больше обратиться! Мне нужны вещи медведя!

— Лали, — прохрипел он, — дай… дай мне несколько секунд…

Я вдохнула холодный воздух поглубже, подняв взгляд кверху. Пошел снег, и снежинки красиво кружились над головой в тишине, сгорая на моих щеках.

— Как это произошло? — наконец, тихо спросил отец.

Я рассказала. Как ходила к клетке, как попалась в лапы и открыла замок, спасая собственную жизнь. Мне было все равно, что он подумает. Я готова была сказать ему что угодно, потому что сердце уже скакало в нетерпении его ответа.

— И что с ребенком? — взволнованно спросил он. Не потребовал, почему я не сделала аборт или не сказала им.

— Он на системе поддержания жизни, родился недоношенным. Я не могу тебе объяснить все и сразу, но ты — моя последняя надежда. Сегодня мне случайно открылось, что ребенку может не хватает отца, его запаха рядом!.. Я…

Я опустилась на скамейку и заплакала — не стало сил. Казалось, я бьюсь в железобетонную стену. И если отец сейчас скажет, что все это его не интересует, я сломаюсь.

— Думаю, да, на базе остались его вещи, — вдруг прошелестело в моей Вселенной. — Но попасть туда будет непросто, Лали. Мне запрещено приближаться к Климптону.

— Папа, думай! Любая возможность! Это так важно для меня!

— Дай мне время до утра. И не нервничай. Мы обязательно что-нибудь придумаем…

Теперь я уже всхлипнула и заплакала от облегчения.

— Спасибо! — просипела на вдохе.

Он прерывисто вздохнул в трубку:

— Но что с тобой? Объясни подробней! Ты здорова? Тебе нужна помощь?

— Я нормально, — кивала, будто он мог меня видеть. — Пап, ты — моя последняя надежда.

Меня не интересовало больше ничего. Если он поможет добраться до вещей оборотня, я прощу ему все!

— Я бы хотел увидеть внука…

Внука? Я что, оглохла?

— Пап, я… пока не знаю. Я просто хочу его взять в руки, обнять, прижать к себе… Ты не представляешь, какая это пытка!

— Девочка моя…

А я уже не могла говорить. Влажные щеки беспощадно жгло холодом, и не было сил пошевелиться… пока вдруг на плечи не накинули что-то теплое и не утянули на колени. Джастис прижал к себе, и я позволила себе вжаться в него и взять тепла взаймы хоть на несколько минут.

— Пап… я жду звонка, — прошептала и убрала мобильный. Неожиданно стало легко. Я обняла Джастиса, запуская окоченевшие руки под распахнутую флисовую кофту, и прикрыла глаза, утыкаясь ему в плечо. — Не мерзнешь? — прошептала, шмыгнув носом.

— Нет, — еле слышно усмехнулся он.

— У нас с тобой ничего не выйдет…

— Я знаю. — И он провел носом по виску, порывисто вдохнув. — Ты чужая.

— Что? — выпрямилась я.

На него уже насыпало снега, и особенно очаровательно смотрелись длинные ресницы, присыпанные белым.

— Я думаю, что отец твоего ребенка жив, Лали, иначе я бы тебя забрал.

— А говоришь ученый, — усмехнулась я.

Душа мягко разворачивалась, заполняла пустоты внутри, и в этой теплой тишине вдруг все наполнилось уверенностью — жизнь наладится. Я не знала, как и когда, но все уже двигалось в нужном направлении, начиная с приезда Ниры и кончая объятиями Джастиса.

— Я оборотень, — улыбнулся он.

— Хорошее оправдание, — фыркнула я. — Мне жаль.

— Мне тоже. Но я тебя не брошу. Надо будет побежать за ним — побежишь. А я присмотрю за медвежонком.

— Да куда я побегу? Мне просто нужна его вещь.

Он пожал плечами, многозначительно замолкая.

— Малыш нормально без тебя себя чувствует. Может, ты и Рэм правы — ему нужно знать, что у него есть отец. Для севера это жизненно важно… Он все-таки очень другой. А популяция белых медведей еще не выходила за пределы своего ареала обитания.

— Теперь да, немного напоминаешь ученого, — довольно улыбнулась я.

Он рывком поднялся с лавочки и подкинул меня в руках, заставив взвизгнуть.

— Все! Греться, пить чай и спать! — скомандовал и понес к зданию.