5

Я пришел в себя посреди бескрайнего снежного поля. В памяти — черная дыра, в теле — дикая тяжесть и отголоски неясной пульсирующей боли. Я лежал медведем под слоем снега и тупо взирал на мутный горизонт. Утро.

Вспоминать было физически больно. Голова взрывалась на каждое шевеление мысли. Последнее, что помнил — адское жжение между лопатками. Я тогда только отошел от перевалочной станции, налегке — хотел просто прогуляться… И все — пропасть. Смутное ощущение подсказывало, что со мной кто-то что-то сделал, но что — непонятно.

Кое-как поднявшись, я побрел в сторону Климптона. Желудок крутило от голода, но охотиться не было сил. Проще добраться до города. Ну как проще… Хорошо, что в Климптоне нет запретов на прогулки в животной ипостаси, только я старался не светить своей уникальной шкурой.

Доплелся до окраины ночью и с трудом обернулся у первого же открытого бара. Ввалиться здесь голышом куда-либо не было странным — Климптон больше город оборотней, чем людей. Хотя и последних это не смущало. Карты тут не в ходу именно потому, что в зубах их не потаскаешь. Вышибала у входа окинул меня суровым взглядом:

— Шмотку?

— Да, — прохрипел, еле стоя на ногах.

— Арден! — рявкнул он в злачное нутро и кивнул мне следовать за подошедшим парнем. — На счет только пиши.

Парень кивнул, и вскоре я уже шарился в узком тесном шкафу секонд-хэнда. Так уж повелось, что шмотка для вернувшихся из льдов есть в каждом общественном месте — тут это маленький бизнес. Добираешься до дома и отправляешь вещи обратно.

Руки подрагивали, жутко мутило. Когда нашел более-менее подходящее, выполз, сел за барную стойку и заказал еды.

— Что, охота не удалась? — усмехнулся бармен.

— Видимо, удалась.

Только не у меня. Голова болела все сильнее, и еда лишь немного сняла общую слабость, а в целом я остался едва ли не дохлым. Раздумывал возвращаться ли в квартиру недолго. Предпочел отель.

— Номер, — устало выдохнул на ресепшене и приложил отпечаток пальца к сканеру.

— Добрый день, мистер Нолдридж, — улыбнулась мне девушка и протянула ключ.

***

На следующее утро я понял, что дурнота — не единственная и далеко не самая серьезная моя проблема. По телу волнами, пульсируя все сильнее, разливалась боль. Спазмы сбивали дыхание, кожа покрывалась холодным потом, и смутное понимание, что именно происходит, ни черта не радовало.

У меня была ломка. Никогда не употреблял, но имел смутное представление, в основном, благодаря единственному другу, работавшему в больничке. Ему я и позвонил, еле набрав номер дрожащими пальцами.

Юджин примчался через полчаса. Я еле расслышал стук двери и быстрые шаги — так звенело в голове.

— Киан, мать твою! — разнесло тишину номера его возгласом.

— Тише, — зашипел, стискивая голову. — Не ори.

— Ляг…

Я кое-как навел резкость на друге, полулежа на диване. Со смены — глаза красные, светлые волосы торчком и весь пропах кофе и медикаментами.

— Пульс шкалит, — отнял он пальцы от моей артерии и загремел чемоданом. — Я уже Нейла подключил тебя искать.

В Климптоне без связей и знакомств тяжко. Без них искать не будут и в гостиницу к тебе спасать от ломки не прибегут.

— Сколько прошло? — выдохнул между приливами дурноты. Желудок держался за то, что удалось в него запихнуть, но с каждым вдохом угрожал сдаться.

— Две недели от тебя не слышал ничего. Думал, ушел снова фотографировать. — Юджин пошарился в чемодане, потом перетянул от души руку и всадил иглу. — Но сейчас же бури на пустоши.

Бури… Время бурь я планировал провести дома, передохнуть между вылазками. Точно помню, как забивал холодильник едой, чтобы никуда не выходить и не отрываться от обработки материала.

— Киан, следов инъекций нет. Либо кололи в звериной ипостаси. — Мутным взором я смотрел, как он регулирует колесико капельницы на штативе. — Сейчас полегчает. Но ломка налицо.

Устроив руку на подушке, он осмотрел меня с ног до головы.

— Хрень, — выругался. — Кто ж тебя так?..

— Я не помню ничего, — прохрипел на вдохе, пытаясь сдержать новую волну дурноты.

— Твари. Тебе в больницу надо.

— Я не знаю, кому попался. Но не хочу снова.

— Думаешь, кто-то из прошлого?.. — И он протянул мне воду с каким-то порошком. — Давай, пей все.

— Ведро принеси на всякий, — мрачно глянул на стакан.

После первого глотка с едой все же пришлось расстаться. Я кое-как выпрямился и завалился обратно на подушки.

Спустя час усилиями Юджина мне все же полегчало. Боль почти прошла, осталась только слабость.

— Пожрать организуешь?

— Ага, — и он выбросил пустую банку из-под энергетика. — Мне тоже не помешает.

За окном медленно светало. Когда в номере стихло, а Юджин тихо засопел, скрючившись в кресле, я уставился на снег, бившийся в стекло.

Что-то было не так. Я помнил боль и мучения, темное забытье и чей-то голос. Меня не оставляло ощущение, что надо куда-то бежать. Не валяться тут, а нестись к кому-то, кто нуждается в помощи. Эти чувственные обрывки воспоминаний танцевали на кончике сознания, дразня и нервируя, будто кто щекотал пером.

Но вспомнить так и не вышло. А потом стало неважно.

После детоксикации полегчало — я мог существовать почти нормально. Но боль осталась. Она возвращалась волнами, била по рукам, сбивала дыхание и опускала на колени, застилая взгляд кровавой пеленой.

Юджин все же уложил меня в больницу через неделю после моего возвращения. Арендованное шмотье пришлось сменить на пижаму. Ему даже удалось снизить боль до приемлемой и поддающейся обезболиванию. Но на этом успехи закончились.

Я вышел из больницы с рецептом на сильнодействующие таблетки. И, наконец, направился домой…

…Квартира встретила настороженной тишиной. А потом робким:

— Боже, мистер Адам…

Из кухни выглянула миссис Вон — моя уборщица.

— Ваш друг приходил, Юджин, оставил мне записку, что вы в больнице. Что с вами?

— Уже все нормально, — огляделся я. Показалось, что ушел отсюда год назад. — Не переживайте.

— Я так испугалась, когда через неделю все в квартире осталось нетронутым… — нерешительно замерла женщина у входа в кухню.

Да, она убиралась у меня раз в неделю. В той жизни, в которой я надеялся, что мне это будет нужно всегда.

— Спасибо, миссис Вон. Но я хотел бы остаться один и ничего не объяснять. И вы уволены. Я отправлю вам расчет на карту.

Я бросил сумку на диван и осмотрелся. Мрачная безжизненная гостиная с рабочим столом и мониторами в углу были моим местом обитания. Спальня справа и кухня слева — все мое логово. Но сегодня меня до зубовного скрежета дернуло обратно в пустошь.

Ощущение какой-то безысходной необходимости бежать к кому-то изводило не хуже боли. Но ее можно было на время притупить пилюлей, а чувства — нет.

— До свидания, мистер Адам, — прошелестело тихое позади и щелкнул замок.

Квартира безмолвствовала. А в душе поселилась какая-то упругая пустота, отталкивающая прежние воспоминания. Я медленно скользил взглядом по своей прошлой жизни и чувствовал равнодушие. Ничто не находило отклика, все стало бесцветным. Реальной осталась только боль… и чей-то зов.

Я так и не прошел дальше дивана в тот день. Растянулся на подушках и уснул. И выпал в чужую жизнь — солнце, теплый город, стук каблуков по асфальту, обрывки голосов… А потом чувство тепла и кого-то другого рядом. Девушка. Она плакала. Я даже чувствовал влагу, скатившуюся с ее щек на плечо…

Проснувшись, провел пальцами по коже — промок от пота, будто в океан рухнул. Ледяной душ немного привел в себя и примирил с существованием в таком варианте. Но меня интересовала жизнь…

Когда-то я многое сделал, чтобы вернуть ее себе. И не собирался отдавать снова.

***

Месяц прошел в тупом созерцании. Я пытался вернуться к работе, но не выходило. Листал кадры, которые ждали обработки, туда-сюда… и не мог вспомнить, что меня привлекло в них. Все казалось пустым. И это пугало до холодного пота. Потому что однажды увлечение фотографией спасло меня.

Я сбежал в этот мир из прошлой жизни, полной крови и боли, и родился заново. Жизнь восстанавливалась кадр за кадром. И, наконец, приняла меня. Ужасы прошлого забылись.

А теперь — пустота.

Жизнь уместилась в отрезок между приемами обезболивающих, а сна я ждал едва ли не больше, чем передышки от физических мучений. Все надеялся, что подсознание приведет меня к разгадке, покажет картину, расскажет о том, кого потерял. Но тщетно.

Я сидел дома, пил обезболивающие, пытаясь привыкнуть… и метался во сне в чьей-то чужой жизни.

А еще нарастала непонятная жажда. Или голод… Я не мог различить. Тело ломило то ли от последствий наркоты, то ли от какой-то непонятной потребности.

— Киан, от наркотиков может нехило по мозгам ударить, — увещевал меня Юджин. — Давай-ка пойдем к неврологу и психиатру, обследуем твою голову. Кто знает, чем именно тебя пичкали…

А я просто слушал его и молча глотал прописанные таблетки, чувствуя приближение новой волны боли. Меня тянуло не спасать свою жизнь… а что-то с ней сделать, утолить эту потребность.

Однажды во сне я извернулся схватить ту, которая не давала покоя, и даже удалось рассмотреть мельком лицо — глаза большие, голубые, испуганные… красные от слез. Губы искусанные… И пахла она так одуряюще, что у меня аж голова закружилась…

Но удержать сон не вышло, и я проснулся злой и возбужденный настолько, что в паху, казалось, лопнут вены. Ночь со шлюхой не помогла. Вымотал девчонку до полного изнеможения, но самому легче становилось лишь отчасти и ненадолго. Я будто пил водку вместо воды, пытаясь утолить жажду, а добивался большего обезвоживания. Впору было либо ложиться в больницу, либо все же отдаться зову…

Однажды утром я подошел к окну и, взглянув поверх домов, почувствовал слабый толчок жизни в груди. Меня снова потянуло в ледяную пустыню так, как никогда прежде. Чутье не подводило ни разу. Нужно было просто перестать бояться пустоши — не она меня предала. Наоборот — позволила укрыться и сбежать, заметя за мной следы. Нужно было возвращаться… и искать их.

И я больше не стал мешкать — собравшись, уложил вещи в снегоход и поехал к перевалочной базе.

— Привет, — встретил меня у ворот старик Лова. — Давно не было! Пережидал бури?

Как обычно — шапка вся в ледышках, от самого несет перегаром. Я не знал его настоящего имени, меня и кличка устраивала. Если бы он не был волком, уже бы либо печень крякнула, либо замерз к чертям собачим.

— Да, — коротко кивнул.

— А про тебя расспрашивали… — он шмыгнул носом, ожидая реакции.

— Кто? — подобрался я. — Люди?

— Нет, — мотнул он головой. — Наши. Суровые такие, в костюмах.

Я сузил глаза, глядя на горизонт, стараясь не показывать старику, что меня это волнует.

— Надеюсь, ничего не сказал им? — хмыкнул равнодушно.

— Та что мне сказать? — пожал он плечами. — Они искали белого медведя, а не кого-то конкретного.

По спине прошел волной озноб.

Откуда Лове знать, что я — белый медведь? Я тщательно заметал следы, оборачивался далеко в лесу.

— Понятно, — кивнул, сделав вид, что ничего не произошло.

Больше ноги моей тут не будет. И этого ублюдка надежней будет прикопать в снегу, чтобы не разнюхивал что-то, что потом можно продать за бутылку водки.

Когда перевалочная база осталась позади, я оставил ненужные вещи в сумке у седла, а необходимое сложил на сани и спрятал снегоход, припорошив снегом в небольшом лесу. Сани мне сделали по заказу — легкие, вместительные и, главное, система сама затягивалась вокруг тела, стоило в нее лечь.

Я не любил сутками бродить в звере. Фотокамеры требовали температурных условий, ночевки под открытым небом на холоде не выдерживала даже термосумка, в которой я их хранил. Да и фотографировать лапами не выйдет. Предпочитал ночевать в палатке с комфортом в обычном тепле, разглядывая получившиеся кадры на портативном мониторе.

Мне нравилась моя жизнь до всего этого. Полная свободы передвижения и творчества, нашедшего отклик в сердцах людей, она казалась мне идеалом. Юджин называл меня чокнутым, а мне просто нужна была страсть такой величины, чтобы заполнить чернь, что наполняла прежнюю жизнь.

В этот раз я тоже взял все с собой в надежде, что меня оживит родная стихия. Только шел я не в поиски видов, а руководствуясь каким-то чутьем, еле ясной тягой куда-то, где станет легче.

К заброшенной базе вышел через трое суток, да и то только потому, что ходил последний день кругами. Внутри все ошпарило от внезапной уверенности — это моя цель. Ту ночь я не спал — кружил медведем вокруг, принюхиваясь. Запахи людей и техники были слабыми и ненасыщенными, будто остаточными. И никаких признаков жизни.

На следующую ночь я решился подойти ближе. Добрался до люка, но тот оказался закрытым… и опечатанным. Следов сигнального оборудования тоже не нашлось.

Покрутившись у замка медведем, я вернулся днем уже в обычном облике, не таясь — не осталось сомнений, что никого тут нет. Если я проберусь внутрь, никто не узнает. Да и неудивительно — слишком далеко и холодно, датчики не выдержат.

Вскрыть двери у меня заняло еще четверо суток — пришлось вернуться в город за оборудованием. Обратно я тащил на себе много всего, что могло понадобиться на заброшенной базе, начиная с инструментов и заканчивая огнестрельным оружием. Двери поддались, и вскоре передо мной оказался темный коридор.

Я направился по нему, ступая, как по минному полю. Внутри меня все натягивалось и скручивалось пружиной — такой страх и злость вызывало это место. Я шел не по отсекам, а по натянутым нервам. Определенно, место было мне знакомо.

Но того, кто звал, тут не оказалось.

По крайней мере, не сразу…

Уже когда разобрался с генератором и запустил систему жизнеобеспечения, наткнулся на лабораторию на нижнем этаже. И вот тут зверь уперся бы всеми четырьмя, будь я в его ипостаси. И все равно заставить себя войти внутрь стоило труда. Распахнутая клетка не оставила сомнений, кого именно в ней держали. Но следы деятельности «подмели» качественно — ни препаратов, ни запахов.

Когда стемнело, я направился в жилые отсеки. Побродив по комнатам, наткнулся на одну, в которой вдруг дернуло все нервы разом. Тут не убирались. По крайней мере, запахами никто не озаботился.

И это натолкнуло на мысль, что прятали тут все не от простых людей, а именно от оборотней. Может, тех, кто приходил к старику Лове?

Но все это стало неважным, когда приблизился к кровати и опустился на колени. В груди задрожало от волнения и неясной тоски. Я сгреб простынь и притянул ткань к лицу, прикрыв глаза. По памяти, как по мокрой гальке, зашелестели смутные воспоминания — дыхание… рваное… вскрик боли и стон… чувство скольжения чужих пальцев по коже… и дикое наслаждение, на которое тело среагировало моментально.

Я сцепил зубы от удара резкой боли в пах. В глазах потемнело, и я выпрямился, делая шаг назад. Это было слишком… больно, сильно, наживую. Терпеть эту наполненную воспоминаниями пустоту было невыносимо, и я вышел, закрыв комнату.

***

Шли дни.

Я обосновался на базе. Разобрался с системами управления, превратил одну из комнат в свою рабочую зону и перевез сюда все оборудование из квартиры. Забил холодильники мясом, бегая на охоту. Отсюда до всех моих маршрутов было лапой подать, и я надеялся, что меня исцелит одиночество и работа.

Мои фотографии изменились. Белый сменился красным. Я ловил редкие моменты освещения, взбирался на вершины в погоне за закатом, начал использовать цветовые фильтры… Но фотографии продолжали охотно брать в публикации. Потому что только я мог показать им север во всех его проявлениях, и даже через призму моей боли он был прекрасен.

Процесс и правда лечил. Только превратился в гонку со смертью. В погоне за кадром я рисковал все чаще, сознательно отправляясь в опасные места. Иногда ловил себя на мысли, что лучше сдохнуть, чем вернуться без очередного стоящего кадра, который даст передышку. Я будто стал наркоманом, только зависел от адреналина и чувства удовлетворенности кадром.

Критики захлебывались восторгом — никогда я не поднимал такую шумиху вокруг себя и своих работ. А меня интересовал только очередной вызов, на который этот край был щедр. Какая мне разница, что будет завтра, если вернется боль? Какой вообще смысл? Какого черта я ждал на этой базе, покидая ее лишь ради крайней необходимости?

Я выбирался в город закупить отличной от мороженого мяса еды, сбегать к Юджину за обезболивающим да боеприпасами запастись. Друг крутил у виска, настаивая на психиатре. Все это действительно больше казалось трюком мозгов и обманом. Потому что ночами я видел девушку. Она ходила по снегу босиком и звала за собой…

Зацепиться за ее черты не удавалось, но это и не было нужным. Я слышал звуки, запахи, обрывки каких-то фраз… И однажды — плач ребенка.

Проснулся в холодном поту с колотящимся в горле сердцем.

Тогда мне показалось, что чутье впервые обмануло, и не здесь мое место, но куда бежать — я не знал…

***

— Киан…

Я недовольно прижал аппарат к уху. Какого черта только включил его! За мной секунду назад захлопнулись двери квартиры, и я не намеревался сегодня ни с кем больше разговаривать.

— Нейл, я занят. — Невежливо вышло, но с любезностью у меня становилось все хуже.

— Слушай, дело есть. Наши очень просили. Заедь ко мне ненадолго. Ты мне должен, помнишь? Самое время вспомнить.

Я только шумно выдохнул через сцепленные зубы. Если не выеду сейчас, придется переться по темноте, а я не любил этого. Но Нейлу действительно был должен — он приложил немало усилий, чтобы мои следы потерялись в снегах и никто из прошлой жизни не смог меня найти. Создал для меня новую жизнь под именем Адама Нолдриджа…

…Я был в участке через пару часов. Потому что по улице было проще медведем пробежаться, но не проехать на снегоходе. Увидев меня в коридоре, Нейл махнул рукой тормозить и вскочил навстречу. А я смотрел, как он пробирается ко мне через затор посетителей в коридоре и чувствовал небывалое в последнее время — радость кого-то видеть.

Полный лысеющий коротышка оказался на самом деле человеком с добрым сердцем. Нас познакомил Юджин, к которому я загремел в больницу с огнестрельными. По большому счету, они оба были моей семьей. А я иногда забывал, что для семьи лучше, если ты будешь с проблемами, но рядом, чем где-то вне досягаемости.

— Привет, — выдохнул виновато, когда Нейл едва ли не выпал мне в руки, запнувшись о вытянутые ноги какого-то бомжа.

— А, черт! — встряхнулся он. — Привет! Пошли. — Он провел меня в комнату для допросов, но сесть не предложил. И только это немного смягчило следующий вопрос. — Ну как ты?

Я опустил взгляд виновато:

— Все нормально.

— Совсем себя не жалеешь, — тревожно вглядывался в мое лицо. — Последний снимок сделал в черных пещерах...

Да, рисковал я там запредельно — черные пещеры вот-вот обвалятся, подтопленные водой.

— Ты мне лекцию почитать позвал? — насупился я, опираясь спиной о стенку.

— Что у тебя происходит?

Я уже подумал, Юджин ему рассказал. Но нет...

— Тяжелые времена. Пройдет, — оттолкнулся я, выпрямляясь. — Нейл, мне правда надо спешить...

— Слушай, ко мне из Смиртона обратились, — он вытащил мобильный с заметкой. — Они просят сопровождение в пустошь. Я пообещал, что у них будет проводник.

Я нахмурился, опускаясь задом на край стола, чтобы не нависать над Нейлом, если придется отвечать ему одним взглядом.

— Кому? — хмурился я, чеканя вопрос.

— Знакомый один, ученый. Умолял меня помочь.

— Зачем?

— Я точно не знаю. Знаю только, что они базу строили где-то недалеко, ходили к нам за разрешениями. Вот и познакомились. Хороший мужик. Старой закалки, мало таких сейчас…

Хорошо, что я сел. В горле пересохло. Кого вдруг понесло на «мою» базу и что они там забыли?

Я попросил Юджина не рассказывать Нейлу о случившемся. Мое исчезновение приписали буре, мол, пережидал, когда уляжется, не успел уйти. И не зря.

— …Базу пока закрыли — не хватило финансирования, — продолжал Нейл. — Но что-то им там понадобилось снова.

— Что? — повторил вопрос.

— Что-то из оборудования. Думали, раньше вернутся, а ситуация затягивается.

— На кой тебе это надо, Нейл? — сузил я глаза.

— Наши отцы учились вместе, представляешь, — всплеснул он руками, наивно улыбаясь. — В Смиртоне. Я когда фото увидел — не поверил! А как нас разметало по миру! Я сто лет уже никого не встречал из столицы, а уж на пенсию скоро. А тут…

И он развел руками. А я закатил глаза.

— И много их? — потребовал глухо.

— Один. Одна, вернее.

Мои брови поползли на лоб.

— Киан, какая тебе разница?

— Погода сейчас нестабильна, — процедил я, тяжело дыша. — Если накроет снегопадом, можно на неделю застрять, а то и больше.

— Я говорил. Но там что-то очень важное, — фыркнул Нейл. — Ты б видел ее! Чуть не плакала…

Этого мне только не хватало.

— Платят хорошо, но я знаю, что тебе плевать. Поэтому прошу — своди девочку туда-обратно. С тебя не убудет.

Свожу, конечно. Раз она рвется по-тихому что-то забрать, значит, была там. Вдруг она знает, что произошло на базе? А вдруг и меня узнает? И тогда я из нее вытрясу все…

— А если случится с ней что? — нахмурился я. — Девушек я водить не нанимался, нежностей не обещаю…

— Тогда голову мне оторвут, — пожал плечами Нейл. — Только и всего…

Ладно, трясти придется нежно. Я молча поднялся.

— …Завтра в восемь быть тут, — правильно понял он мое хмурое молчание.

И я направился домой в мрачном предвкушении.

***

Я уже бывала в Климптоне в первый приезд на базу. Но сейчас черно-белый город, будто его черты были остро заточены, врезался своими видами в душу. Тут было жутко совсем одной. Непривычно. Город выглядел неуютно — невысокие дома, собранные в жилые районы, небольшой деловой центр с высотками и широкая полоса окраины, опоясывающая город. Ни парков, ни детских площадок. Дороги и пустыри.

Отец, несмотря на то, что не имел доступа в Климптон, пока шло расследование, и правда сделал все, что мог — достал мне пропуск в город, договорился со знакомым, чтобы меня проводили, и обещал, что обо мне позаботятся.

Из аэропорта я сразу поехала к человеку, контакт которого он дал. А когда обо всем договорились — отправилась ночевать в гостиницу.

Ночь я почти не спала, вскидываясь каждый час и упираясь взглядом в окно. Снег шел вчера весь день, и я уже испугалась, что застряну здесь надолго, но наутро неожиданно распогодилось. Окна сплошь заволокло узором, но сквозь него искрило солнце.

Прежде чем уехать, я набрала Джастиса по видеозвонку. На базе связь сбоила и раньше, и не было гарантий, что она там будет и я смогу посмотреть на малыша и узнать, как он. Джастис ответил не сразу, и это разогнало сердце за пару секунд, но вскоре в окошке вызова показалась мятая небритая физиономия:

— Лали… привет, — прокряхтел он. — Как долетела? Тебе нашли проводника?

— Да, все по плану.

— Хорошо, — он перевел экран на кювез. Ничего не менялось — датчики рисовали линии, отмерял быстрые удары сердца кардиоприбор. — У нашего бойца все стабильно. Не переживай. Читаю ему сказки, что ты оставила.

А я смотрела на своего ребенка и улыбалась, мысленно увещевая его подождать. Почему-то была уверена, что все у меня получится. Сгоняю на базу — четыре дня всего! — и на пятый уже умчусь обратно в Смиртон.

Я попрощалась с Джастисом и, еле дождавшись восьми тридцати, набрала полицейского, с которым свел отец. Он ответил сразу же:

— Ждет вас у входа в гостиницу. Такой высокий угрюмый тип со снегоходом…

Я подхватила рюкзак и быстрым шагом направилась к лифтам.

— …Вы только не обращайте внимание на его нрав, он на самом деле очень хороший и отзывчивый малый. А главное — север знает, как свои четыре лапы! Вы с ним в безопасности.

Я как раз вышла из лифта и направилась к дверям. Гостиница была маленькая, двухэтажная, а ступени занесены снегом вровень с входом, поэтому на «угрюмого типа» наткнулась сразу же, как только за мной с грохотом захлопнулись тяжелые двери.

Он стоял у большого двухместного снегохода с прицепом ко мне спиной. И правда высокий. А еще без шапки, и в легком пуховике. Ах да, оборотень же…

— Нашли? — беспокоился полицейский.

— Кажется, да, — бодро ответила я.

— Дайте ему трубку.

— Простите, — окликнула я мужчину. — Вас просят к…

И тут он обернулся. А я так и замерла с открытым ртом, холодея внутри и снаружи. Да, нужно было быстро брать себя в руки, не подавать вида… но я не смогла. Потому что это был он — мой медведь. Хозяин моих снов и отец моего ребенка.