6

Его взгляд тяжелел с каждой секундой, брови сдвигались на переносице, а губы кривились в злой усмешке. Он медленно вскинул руку и отнял трубку от моего уха:

— Да, Нейл…

Я тяжело сглотнула, но на этом все, потому что он будто держал меня своим взглядом на прицеле. Дернусь — мне конец.

— …Да, все нормально, — отвечал он ровно полицейскому. — Не переживай. Доставлю в целости… Да, до связи…

Он не вернул мне аппарат. Убрал его в карман куртки. То, что у меня есть еще один, выданный отцом, немного успокоило.

— Я тебя знаю, — заглянула я в его глаза.

— Я знаю, что знаешь. — А теперь его голос задрожал злостью. — И ты мне все расскажешь…

— Расскажу, — согласилась с готовностью.

— Садись, — приказал он, кивнув на заднее сиденье.

Я растерянно нахмурилась:

— Зачем?

— Ты же на базу собиралась. Вот и проедемся, — приблизившись вплотную, он навис надо мной. — Расскажешь с экскурсией, в красках, какого черта там происходило и что вы со мной сделали…

Тут я поняла, что все мои предчувствия, что все будет хорошо — дурь. Рассказать ему, что у меня ребенок от него? Он прибьет меня тут же, потому что подумает, что ради этого его и держали.

Почему нет? Он один остался, а людям нужны оборотни его уровня для контроля остальных. Только медведей боятся дикие волки, расплодившиеся как в лесах близ Смиртона, так и здесь на Севере.

Логично предположить, что его накачали и заставили овладеть человеческой женщиной… как и друга Рэма. Вика рассказала, что люди ставили над ним эксперименты, пытаясь подобрать женщину. Даже думать об этом страшно, не то что пережить…

И мой Медведь, скорее всего, подумает так же. Я не смогу ему доказать, что наша связь — случайность, а ребенок рожден мной в секрете от людей.

На что вообще я надеялась, подчиняясь — непонятно. Но выбора у меня не было. Если он не отдаст мне свою вещь, я не спасу своего сына. А если не спасу… какой тогда смысл вообще?

В его глазах черным пламенем горела жажда жизни и свободы. И решимость перегрызть глотку каждому, кто встанет поперек дороги. Потому что после всего, что с ним сделали, жить, видимо, у него получается плохо. Иначе не хватался бы так за возможность все узнать, рискуя снова оказаться в клетке. Это я знаю, что ему ничего не угрожает и что он давно под защитой прав оборотней. Он мне не поверит.

— Ты точно не хочешь поговорить тут? — сделала я робкую попытку. — Нам не нужно…

— Я буду решать, — перебил он угрожающе. — Садись.

Я повиновалась. Уселась на сиденье, он пристегнул меня ремнями и при этом задержался на секунду взглядом, сузив злые глаза, но тут же отвернулся и сел за руль.

Снегоход тронулся, и в лицо ударил холодный ветер. Я опустила на глаза маску и натянула капюшон. Понятия не имела, к чему это все приведет. Найти целого папу вместо его свитера могло бы показаться удачей, о вряд ли ей было. Я понятия не имела, какой он человек. Да и зверь — тоже.

***

Я гнал по пустоши, вцепившись в руль, будто пытался убежать… Только как, если то, от чего бежал, сидело позади? Пока стоял от нее на расстоянии, было легко — надавить, усадить в снегоход и установить свои правила. Но когда подошел ближе, чтобы пристегнуть, мне в грудь будто выстрелил кто, и дыру заполнило жгучим пламенем…

Это ее я видел во сне. Это ею пахли простыни в той комнате! Это она не дает мне жить воспоминаниями о себе! И взгляд этот я уже видел раньше… Эта девчонка точно знает все.

Я стискивал зубы, надеясь, что наваждение пройдет, ветер выбьет из головы туман и остудит мысли. Но стоило слуху уловить позади ее крик, жар подскочил к горлу и выбил воздух из легких. Я сбавил скорость и остановился. Впереди возвышалось подножие гор, и нам предстояло взять правее…

— Прости, можно передохнуть? — отстегнулась она. — Чаю выпить… Я не завтракала.

Я обернулся, не подумав, и, зло дыша, залип на тонкой фигуре в белом комбезе. Она пахла теперь даже с расстояния. Как же захотелось курить! Хоть немного бы забил ноздри другим запахом! Но, к несчастью, я давно бросил. А девчонка самозабвенно расчехляла свой рюкзак.

— Будешь чай?

Я только отвернулся, стиснув зубы:

— У тебя пять минут.

— За пять минут я не успею.

— Твои проблемы.

Она помолчала позади, и я уже думал, заткнулась.

— Твои проблемы — не моих рук дело, — заявила вдруг.

— Неужели? — повернул к ней голову.

— Я пыталась тебя спасти.

И посмотрела на меня так уверенно и серьезно, что в другой ситуации меня бы это, может, и заинтересовало. Но сейчас грудь сдавило знакомой жаждой, и та ударила в живот горячей волной. Я вообще не мог думать в ее присутствии и вспомнить, чего от нее хотел. Потому что все больше хотел одного…

— Рот закрой, — рявкнул грубо. — Две минуты.

А сам зачерпнул снега и протер лицо. Я буду гнать снегоход всю ночь, лишь бы побыстрее в моем распоряжении появилась стенка, к которой припру девчонку…

…Но планы мои ей не понравились. Когда начало темнеть, она встала в позу… чуть не плача.

— Я не могу больше! — доносились в спину ее крики. И в груди все же шевельнулась жалость — она день не разгибается в кресле.

Жалость… Давно забытое слово в этих местах, и даже те, кто приходят издалека, перестают отдавать ему должное. А я вдруг вспомнил. Свернул в сторону своей обычной стоянки под защиту скалы и уже через полчаса соскочил со снегохода.

Она слезла следом:

— Спасибо! — хрипотца в ее голосе не позволила язвительности расцвести в полной мере.

Я молча осмотрелся и прошел к прицепу. Не было времени принюхаться — не хотел чувствовать запах девушки. Стащил палатку в чехле и принялся за установку. Слышал — снова взялась за термос. Наверное, и проголодалась… Стоило тряхнуть башкой, чтобы выбить из нее несуразные мысли. Какое мне дело? Ей было дело, когда я торчал там — в клетке на базе? Спасительница…

От злости дело спорилось быстрее — через полчаса утепленная палатка уже грелась теплопушкой. Я повесил внутри светильники, разложил кровать. Ей. Спать с ней в одном пространстве казалось не то что невозможным, а фатальным. Хотя какая-то другая сущность довольно взирала на то, как девчонка юркает за полог. Прячется в мое жилье. Вся она — моя…

Я зарычал, недовольный подсказками. Мой зверь сходил с ума? С чего ты взял, идиот, что она — твоя? Кто так задурил твою голову?

Я скинул чехол в прицеп, зло стиснув зубы. То, что отношения с людьми возможны, я знал…

…но стоило закрыть глаза, и память ставила шерсть дыбом на загривке от воспоминаний…

Начало собственной жизни не задалось. Я рос в стае белоглазых тварей — помесей на редкость жутких людей с волками. Не было в них ничего ни человеческого, ни животного. Год за годом я видел кровавый снег во сне и стеклянные глаза матери, глядящие в небо.

Но волю к свободе сломать несложно. И я жил вопреки жажде смерти, обеспечивая стаю убийц неприкосновенностью перед другими такими же тварями. Климптон стоял на границе самого красивого уголка мира снаружи и самого ужасного — в глубине.

Я никогда больше не подхожу к лесам в низине, предпочитая бродить в самой холодной части материка. Рывок на свободу едва не стоил жизни, и больше я не испытывал шкуру на прочность.

До этого времени.

Я не позволю кому бы то ни было прогибать меня под себя и угрожать смертью…

— Прости, я не знаю твоего имени… Ты будешь есть?

Я прикрыл глаза, замирая к ней спиной. Внутри все дернулось в ее сторону, но я остался стоять, будто примороженный.

— Тепло не выпускай, — глухо прорычал, оборачиваясь. А она и не выпускала. Стояла перед плотно опущенным пологом с чашкой горячего чая. — Не надо мне казаться милой.

— Я не планировала казаться тебе милой, — устало качнула она головой. — Мне просто страшно, что ты уйдешь.

Я сощурился на нее недоуменно. Она боится, что я ее тут брошу?

— Я еще не знаю, есть ли мне за что тебя ТАК наказать.

— Нет, — вздернула подбородок девчонка, и зверь внутри одобрительно зарычал. — Но ты же меня не слушаешь.

— Иди в палатку, — процедил. — Я не брошу тебя. Меня друг попросил тебя вернуть, и я не могу нарушить обещание.

— Хорошо, — приняла она мою гарантию. — А есть ты будешь?

Непонятный смешок сорвался с губ быстрей, чем я успел его подавить.

— Я смотрю, тебе не особенно нужна была палатка, — сузил зло глаза. — Может, поедем дальше?

Повторять дважды не пришлось — она скрылась за пологом, а я опустил плечи. Чувствовал себя так, будто сутки лазил по скалам с самым тяжелым объективом. Руки дрожали…

Только в одну секунду все ощерилось и напряглось внутри, а потом ветер донес волчий вой. Я влетел в палатку и, не глянув на девчонку, принялся раздеваться.

— Что случилось?

— Волки, — глухо выдавил.

— Это опасно?

И она тихо села на коврик. Я глянул на нее из-за плеча. Без пуховика она была еще меньше, а съежившись вообще вызывала недоумение — как такая додумалась сюда припереться? Этот мир не для нее.

Я отвернулся, сцепив зубы, стянул футболку и штаны и вышел наружу.

***

Я долго не могла себя заставить пошевелиться. Хоть в палатке быстро потеплело, тело сковало ледяным страхом.

Этот мир никогда еще не был так близко. Занесенный снегом и прекрасный издалека, он был невероятно опасен в каждой своей детали. Ледяной воздух и низкая температура грозили смертью каждую секунду, если бы не специальная одежда и вот такие вот приспособления бывалого ходока, каким оказался папа моего малыша. Он чувствовал себя здесь так, как я в теплой гостиной собственного дома в солнечный день.

Только новость о волках привела его в полную боевую готовность.

Странно, ведь медведи диких волков особо не боятся, а в Аджуне волки вообще живут спокойно…

Когда снаружи послышалось глубокое рычание, я подкралась к пологу и отодвинула край. В свете луны перед палаткой встряхивался огромный медведь, загораживая вид на долину внизу. А я так и замерла, завороженная зверем…

Каким бы обыденным это явление ни стало для нашего мира, оно все равно с трудом умещалось в голове — превращение из человека в животного, которое лучше приспособлено к жизни в мире, понимает его законы и чувствует тонкости. Как ошибочно люди полагали, что создали ограниченное существо. Черта с два! И неудивительно, что эти полузвери ввергают нас в ужас — мы не контролируем их, не знаем их законов.

Осознание своей беспомощности пугало… но раскрывало величие этого края и самого сильного его хищника.

Когда медведь вдруг заревел, я вздрогнула и захлопнула полог.

Чего он боится? Что волков будет очень много и не одолеет? Но вроде это для них не проблема — волки их не переносят генетически, сколько бы их ни было…

…Ночь прошла нервно. Я привела себя в порядок, переложила вещи, поужинала… Особую ненависть в таком походе вызывали памперсы, но зад на улицу не высунешь — отмерзнет вмиг. Поэтому приходилось принимать условия и с трудом добиваться комфорта. Когда чай в термосе кончился, я заварила новый. Сидела, покачиваясь, на кровати — о сне не было и речи. Но неясная полудрема то и дело одолевала. И я снова возвращалась в тот день, когда появился сын… и чувству, что я в надежных руках. Я же не хотела возвращаться тогда в реальность — так мне, казалось, было необъяснимо хорошо в той иллюзии. Только реальность оказалась жестокой.

Медведь вернулся через несколько часов, но становиться человеком не спешил. Я слышала, как порыкивал и ворочался у палатки. Опасность все еще была? Или дело в чем-то другом? Мне невыносимо хотелось его потрогать, поговорить… Чтобы из взгляда исчезла ненависть и злоба, объектами которых я стала по стечению обстоятельств. Но как к нему подступиться, если он рычит на любую попытку?

***

Волки ушли, но то, что оказались вдруг так далеко от леса, мне не нравилось. Какого черта вышли на равнины к горам? Эта территория — не их, и выгнать их сюда могла только крайняя необходимость.

Потеря защиты для стаи Разии могла обернуться войной с обиженными их самоуправством и безнаказанностью кланами. Рано или поздно все в округе прознают, что медведь не защищает больше стаю… Дела у Разии так плохи, что волки сбежали на равнину? Могли. И это нервировало так, что я еле заставил себя утром обернуться. Да и то лишь сунув морду в палатку и глянув на спящую сидя девчонку. Осознание огрело больно — медведь защищал ее, как свою самку!

— Да что б тебя! — прорычал сквозь зубы.

Самое паршивое — боль возвращалась. Накатывала волнами, сводя судорогой мышцы. Злость застилала пеленой глаза — я ненавидел эту боль всем существом! Осознание, что все равно проигрываю, бесило. Я потерял время в городе, теперь с девчонкой… И мне нечего противопоставить своему разуму, чтобы отвлечься.

Когда вошел в палатку за вещами, она уже не спала.

— Как твое имя? — прохрипел, вытаскивая вещи из-под спальника.

Достало уже называть ее про себя девчонкой.

— Лали…

Я поморщился.

— …Что? Не нравится?

— Нет, — даже не задумался.

— А я не обязана тебе нравиться.

— И правда, — усмехнулся. Есть хотелось зверски. Но стоило ей осторожно пошевелиться, захотелось другого. Я медленно поднял взгляд и еле успел натянуть штаны, чтобы спрятать все непроизвольные реакции. — Что вы со мной сделали?

Она выпрямилась, чувствуя угрозу, но мешкать не стала:

— Я не знаю. Я не принимала в этом участие.

— А в чем принимала? — потребовал, не спуская с нее взгляда.

Мне хотелось ненавидеть ее все больше. Но зверь гнул другую линию.

— Ни в чем.

Она опустила глаза, и я машинально последовал ее примеру, только вдруг в памяти вспышкой пронеслось воспоминание: клетка, холодный кафель, мои голые ступни… и она стоит на носочках. И кусок ветчины у ног. Я моргнул, сжимая зубы до скрежета. Волна слабости прошла по телу, захотелось медленно осесть на землю и растянуться на спине у ее ног.

Как же я устал…

— А твое имя…

Голос девчонки донесся будто с того света. Я вернул на нее взгляд, хмурясь:

— Не твое дело.

— Боишься, что мне не понравится?

И так спокойно на меня посмотрела, что в венах что-то взорвалось и рванулось в голову, и я сделал к ней шаг:

— Мне дела нет, понравлюсь я тебе или нет, — прорычал, глядя, как съеживается, сдаваясь. — В твоих интересах вспомнить, чем меня пичкали и чего добивались. Иначе я могу и не вернуть тебя обратно.

Так-то лучше, а то возомнила себя тут смелой!

— А как же обещание другу? — прошептала.

Ее ресницы задрожали, а синева в глазах обдала почти ощутимым холодом.

— Не выводи, и дружба не пострадает, — усмехнулся.

— Хорошо, не нервничай.

И так это прозвучало, будто она запустила мне руку в штаны — я едва не сел на задницу. «Хорошо»?! Будто не я ее прижал, а она. Но огрызаться было глупо — она же последовала приказу. Только какого черта на меня это так действует?!

— Собирайся. — Я забросил в рот обезболивающее, подхватил пакет с тушенкой и огляделся. По-хорошему бы подогреть с кашей, но я не мог думать о еде вообще, когда она стоит и боится пошевелиться. Хорошо, что не шевелится — меньше пахнет! — Какого черта стоишь?

— Тебя боюсь.

— Мое имя Киан. — И я вышел из палатки.

Холодная тушенка стала мне наградой… а скорее — утешительным призом. Потому что территория осталась за ней. И даже зверь на нее закусил, чему я только усмехнулся.

Но стоило вернуть ее в снегоход, застегнуть ремень надежней, чтобы не выпала… и такая власть над ней ударила в голову, что та аж закружилась. Реакции зверя и собственного тела обескураживали и бесили. Что со мной сделали на этой дрянной базе?! Почему я не живу, а мучаюсь эти месяцы?!

— Не смотри на меня так, пожалуйста, — втянула голову в плечи Лали.

А я моргнул, стряхивая наваждение. Оказалось, что я просто нависаю над ней и ввинчиваюсь взглядом, будто все ответы и правда в этих испуганных больших глазах…

Только ответы эти страшные до одури. Как по хрупкому льду идти — продираться к ним. Я стиснул зубы и отвернулся, признаваясь себе, наконец, в главном.

Я не на базу ее вез для допроса — я вез ее в берлогу…

***

Сегодня я впервые увидела перед собой того, кто был рядом ночами. Что-то проскользнуло во взгляде мужчины такое, что одновременно и вернуло надежду, и посулило еще большую боль разочарования, если мы не договоримся. Мне снова захотелось сказать ему все, и будь что будет… Но на мне ответственность за малыша, который ждет. Если я проиграю, он не дождется и угаснет медленно на аппаратах — в этом не было сомнений.

Я всматривалась в ванильный рассвет над снежной пустыней и надеялась, что Киан вспомнит меня. Его имя мне нравилось. Оно казалось таким мягким, обтекающим препятствия, а не прущим напролом… в отличие от того, кто его носил.

Я ничего ему не докажу. Я обуза для него в этом мире. А мир давил своим величием.

Мы обогнули последний ледяной массив и пустились вниз по равнине. Молочное небо обещало пургу, и я лишь забилась плотнее в кресло. Через час мне уже не казалось все это красивым. В глаза мело, дыхание спирало, даже если плотно укутаться воротником. К концу дня мне казалось, я уже не встану с этого кресла.

С приходом ранних сумерек метель стихла, и Киан, наконец, сбавил скорость, а я с трудом узнала знакомый холм на горизонте.

Вход в базу прилично завалило. Пока Киан откапывал двери, я кое-как добралась до чая. Наверное, никогда еще не пила горячий напиток с таким наслаждением. Все грядущее показалось таким далеким! Только здесь и сейчас — закат над призрачным горизонтом и горячая чашка в руках.

Скрежет железа прозвучал в тишине громом среди ясного неба, и я медленно повернула голову к открытой двери. Медведь уже направлялся ко мне с лопатой:

— Отойди, — приказал напряженно, и я тяжело поднялась с сиденья. — Заходи и жди внутри. — Но я так и не нашла в себе силы шагнуть в зияющую темноту. Замерла, моргая на проход, пока над ухом вдруг не раздалось: — Заходи и жди меня у входа, — прорычал он, и его горячее дыхание опалило щеку.

Я медленно моргнула, делая судорожный вдох, и шагнула вперед.

Внутри все выглядело еще более безжизненным, чем когда я была тут. В коридоре было темно. Внутрь уже надуло снега, а ветер помчался свистеть по внутренностям базы, нагоняя на меня жути еще больше.

Я опустилась на корточки и оперлась на стену. Мутило. От этой дикой гонки кружилась голова, а стоило прикрыть глаза, перед взором снова летел снег, и казалось, от этой картины никогда не отделаться.

Мне почудилось, что я даже задремала от усталости. Потому что будто во сне открыла глаза и побрела наружу к свету. А там уже утро, и белый медведь меня ждет — стоит и смотрит с укоризной, мол, долго ты?

— Сказал бы раньше, — пробормотала я, — и я бы пришла…

— Что сказал?

Я дернулась и заморгала на яркий электрический свет. Мужчина сидел передо мной на корточках и неприязненно щурился.

— Пойдем.

— Я, кажется, не могу, — поморщилась и попробовала встать на ноги. Дрожали.

— Вставай, — безжалостно рявкнул он, схватил вдруг грубо под руку и потащил вперед.

Я моргала, осматриваясь, и едва успевала переставлять ноги. Кажется, я проиграла, не начав даже бороться за себя…

— Подожди, — попробовала упереться. — Можно передохнуть хотя бы?

Но он только дернул сильнее. На что злился — понятия не имела, но его будто с цепи сорвало, стоило закрыться дверям. Когда он толкнул меня на лестницу, а потом направо, я поняла, что тащит в лабораторию.

Даже полноценный вдох застыл в груди, не то, что звук. Тело сковал страх и отчаяние такой силы, что я была готова признаться во всем, чего не делала, и понести наказание. Потому что я помню его взгляд в этой клетке. И того, что я была по другую сторону, достаточно, чтобы он ненавидел.

На ступенях, ведущих в лабораторию, я едва не полетела вниз, а потом чуть не задушилась на собственном воротнике, когда Киан схватил за шкирку. Стоило ему отпустить, и я рухнула на пол, откашливаясь.

— Чья это клетка? — Он прошел мимо в тяжелых черных сапогах, и я попятилась. Какие-то надежды на возможность договориться рассеялись. Там, на пустоши, он был практически пушистым медвежонком, сдерживая свое истинное лицо. Сейчас я почти пожалела, что спасла его. — Я спрашиваю, чья клетка?

Он присел рядом, и я зажмурилась:

— Твоя.