8

Я ходил туда-сюда по комнате, пытаясь сбросить напряжение, которым налились мышцы — все, что осталось от привычной боли, мучившей месяцами. Но даже это уже не устраивало. Девчонка оказалась лучшим лекарством. И я убеждал себя изо всех сил, что люди мне должны, и я взял то, на что имел право. Только было тошно…

Зверь дергался внутри, будто снова был в клетке и не находил покоя.

Я же не смогу ее держать здесь. Девчонка лечила меня — я больше не нуждался в обезболивании, только в ней. Но ресурс не вечен. Люди не живут в пустоши. Им нужно много всего — семья, друзья… Все то, что так редко нужно мне. Если она заскучает, затоскует о родных и загнется тут у меня, то и лечения больше не будет.

Зверь зарычал на эту мою потребительскую мысль, и я уперся кулаками в стол. Не могу ее держать тут насильно… Кого я обманываю? Я же насмотрелся на это до тошноты, никогда не смогу так же. Но и без нее мне, кажется, не жить больше нормально. Что-то рычало об этом внутри, дергало за живое и не давало покоя.

Мой зверь — одиночка. Если его не устраивает положение дел, то мне и подавно не найти покоя.

С губ слетел смешок. Пройти через все, что едва не убило, и в итоге проиграть без борьбы. Я растянулся на кровати и прикрыл глаза. Наверху мела метель — я слышал завывание ветра в трубах. Иногда казалось, что в нем пульсирует волчий вой. Перед глазами снова неслась поземка, уши забивало рычанием и криком.

Мне было пятнадцать, когда мы с матерью, охотясь, попали в засаду. Я пытался защитить ее, но волков было слишком много, и не зубы они использовали для того, чтобы взять меня в плен. Мне тогда прострелили ноги, а на шею надели ошейник с шипами внутрь. Белоглазые севера — изощренные твари, безжалостные и беспринципные. Несмотря на то, что большинство оборотней живут цивилизованно, эти просто не умеют. Никогда не видел таких бездушных монстров…

На долгие десять лет стая Разии стала моей семьей. Семьей, которую я ненавидел каждой порой. Снег был кровавым грязным месивом, крики стали тишиной… Иногда казалось, что прежняя жизнь мне привиделась — детство с матерью в Климптоне, школа, мечты о будущем… Я был цепным псом Разии, ее персональной смертельно опасной игрушкой… и самцом. Мне доставляло удовольствие делать ей больно в постели, оставлять глубокие раны от зубов и метки. И она позволяла. Никто не понимал почему, но она носила мои метки так, будто я ей бриллианты дарил вместо очередной глубокой отметины на шее. Сколько раз хотелось перекусить ей горло, но не мог — убить ее тогда, когда не могла защититься, казалось мне верхом низости, а я и так был втоптан в грязь по горло…

Мне казалось, что те уродства затянулись в душе, но теперь видел их так ясно, будто их оставили вчера. И невыносимо тянуло к девчонке — показывать их снова и снова, все до единого. Пусть смотрит, кого вздумала спасать…

Сознание уплывало, образы размывались, и вот я уже сжимал Разию за горло, подминая под себя податливое тело. Волчица привычно рычала и огрызалась, но послушно подставляла мне зад.

— Ненавижу тебя, тварь, — рычал ей в шею, яростно насаживая на член. — Убью тебя…

— Не сможешь. Никогда не мог, — скалилась она, болезненно морщась. Мокрое тело скользило под пальцами, и я безжалостно выпустил когти. Ноздри забивало резким неприятным запахом мокрой псины и крови. — И теперь не сможешь, Киан!

Она смеялась, извиваясь подо мной, а я хладнокровно следил, как в груди скапливается ярость такой силы, которую не смогу сдержать. Удар зубов по вене был таким стремительным, что я опомнился лишь тогда, когда в пасть ударила теплая струя крови. Тело подо мной дернулось, пальцы заскребли по полу… и к ногам упала Лали с порванным горлом.

Я вскинулся на кровати с колотящимся сердцем, весь мокрый до кончиков волос. Машинальный взгляд на часы дал знать — раннее утро. Нервы дернуло — как там Лали? Только память подкинула ее лицо в крови и мертвый взгляд.

— Твою мать, — прорычал и вывалился в коридор.

Слух сразу же уловил движение в кухни. Девчонка обнаружилась за столом с чашкой кофе и каким-то журналом. На меня даже глаз не подняла, будто не заметила. Только волоски на голых руках встали дыбом. Я развернулся и побрел обратно в свою комнату — похоже, безнадежно все между нами. Все, чем я руководствовался вчера — звериными инстинктами. Присвоить и затащить в берлогу. Прекрасно. А дальше-то что? Легенда о ее долгах мне теперь потеряла всякую актуальность. На ее лице тоже не заметил следов чувства вины.

Горячий душ — настоящее благословение в это время в этом месте. Отсутствие боли казалось наваждением, временным облегчением, передышкой, напоминанием о той жизни, которую давно не заслуживаю…

В кухню я вернулся таким вымотанным, будто не спал вообще. Девчонка нашлась на месте. Такая маленькая, хрупкая, она ежилась на стуле, как снегирь на ветке. Наши взгляды встретились, и по телу расползлось осознание — ей не место здесь. Не место в моей жизни. Все мои проблемы — только мои. Я сам попался людям, я сам оставил на ней метку… и разгребать буду сам. Жил же как-то все это время… проживу как-нибудь и дальше. Так даже спокойнее. Правильней. Меня ждали новые вызовы ледяного мира, а ее — кто-то там…

При мысли, что это вполне может быть оборотень, оставивший на ней отголоски запаха, в груди похолодело и задрожало от звериного несогласия. Лали вжалась в спинку стула. Я прошел к крану и налил стакан воды — мне нечем было облегчить ее мысли. Не думал, что не смогу совладать с… ревностью? Черт…

— Кто он? — потребовал, не глядя на нее.

— Друг, — прозвучало тихо, но твердо.

— Просто друг?

— Просто снова разложишь на столе?

Я обернулся. Она встретила мой взгляд своим колючим исподлобья. И я усмехнулся — такая же волчица. Даром что человек. Вот и как ее отдать кому-то другому, если вся она моя?

— Не хочешь на столе — разложу, где скажешь.

— Сволочь, — процедила она.

— Мягко сказано, — брякнул стаканом.

— Еще бы. Хорошим быть трудно. А вот сволочью — легко.

— И с чего ты взяла, что я — сволочь? — направился к ней медленно.

— Пользуешь меня, как шлюху…

— Беру свою самку.

Я подтянул стул и уселся вплотную, уложив руки на спинку. Лали съежилась, но позиции не сдавала. И мне это нравилось.

— А ты только «брать самку» можешь? А любовью заниматься не пробовал?

— Не доводилось.

Доставляло удовольствие гнуть ее взглядом. Тем более что у меня плохо выходило.

— Мне тоже. Но я точно знаю, что так… — она указала небрежным жестом на стол, — это… дикость!

Щеки девчонки порозовели, а сама задышала чаще, вызывая сомнения в словах. Дикость ей, похоже, нравилась.

— Мне жаль, что так вышло.

Азарт загнать ее в угол и заставить меня спровоцировать прошел. Я ясно видел, что сил у нее на это не осталось — вся зажата, дрожит…

В душе шевельнулось нехорошее предчувствие, а ее запах затанцевал приторной горчинкой на языке. Я быстро вскинул руку и коснулся ее лба. Горячий.

— Ну и какого ж ты тут сидишь? — сдвинул я брови.

Незнакомый страх быстро покрыл все в душе коркой льда — она больна.

— Кофе пью, — съежилась еще больше. И кашлянула. Нехорошо так, сухо и надтреснуто.

— А ну в постель пошла! — прорычал. И, не дожидаясь действий, дернул со стула к себе в руки. Горела. — Там, внизу, есть аптечка…

— Разве? — удивленно вздохнула. — Думала, выгребли все.

— Видимо, быстро убегали, как и ты, — огрызнулся, толкая двери в ее спальню.

А тут все расцвело ее запахом. Если раньше его отголоски хранили только простыни, то теперь все просто благоухало девчонкой.

Я положил ее на кровать, придавив взглядом:

— Лежать. Все, что захочешь, принесу.

Она молча съежилась и обняла себя руками, а я направился в лабораторию. Много всего тут оставили. Я таскал Юджину то, на что не нашел описания, но наркоты там не осталось, само собой. Самое безобидное только: обезболивающие, антибиотики и прочая стандартная человеческая хрень, которой доверия не было. Вернувшись, я высыпал добычу на простынь:

— Знакомо что-то?

— Я врач, — тяжело села она и опустила взгляд на упаковки. — Да, все что нужно.

— Отлично.

И я присел перед ней на корточки. Ничего отличного не было. Как же я проморгал? Ей же вчера уже было плохо. Но я был занят собой.

— Принеси воды побольше, пожалуйста.

Лали выудила один пузырек, другой, высыпала из каждого таблетку и бросила в рот, морщась. Снова закашлялась.

— И что за диагноз у тебя, доктор? — не шевельнулся я.

— Пока что трахеит… А в перспективе — воспаление легких.

— Таблетки помогут? — пристально глядел на нее.

— Должны, — ее голос прозвучал неуверенно.

Я принес ей воды, потом вернулся на кухню и приготовил большую чашку клюквенного чая — все, что у меня было из того, что могло помочь. На чай она настороженно глянула, но с моим взглядом уже спорить не пыталась.

— Клюква. Мед, — констатировал раздраженно. — Я не собираюсь тебя травить.

— Это было бы странно…

— Ну так и не морщи нос.

Я снова улучил момент и коснулся лба. Таблетки сбили жар, лоб остыл.

— Не кутайся.

— Мне холодно, — съежилась она, когда стянул с нее одеяло.

— Ты же врач, — огрызнулся и завернул на нее край простыни. — Должна знать…

Я смотрел, как она прикрывает глаза, и чувствовал, как страх бьет по рукам. Я не могу дать ей пострадать, не говоря уже о том, чтобы позволить умереть тут.

— Я наружу. Вернусь через полдня.

Она только приоткрыла глаза, в которых ясно читалось — боится. Видимо, лекарств может оказаться недостаточно. Поэтому больше сидеть я тут не собирался. Если эта врач себе не поможет, придется ее лечить мне.

У нас не было человеческих лекарств в стае, но волки ни одной девчонке не позволили протянуть ноги — слишком дорожили каждой отвоеванной у человеческого мира душой. Женщины тоже часто простужались, а от страха иммунитет не справлялся, казалось, даже с самыми простыми хворями. И тогда ими занималась Нелхе — старая ведьма, шаманка стаи. Она всегда вызывала во мне желание перебить ей позвоночник. Но в то, что она делала, я предпочел вникнуть — мало ли придется бороться за собственную жизнь. Мы договорились, что я приношу ей редкую водоросль со дна океана, а она делится со мной рецептом.

Разия рычала тогда и щерилась на эти наши договоренности с шаманкой — боялась меня потерять. Не зря. Чувствовала, что чем старше, тем опаснее, сильней и хитрее я становился. И что все равно не сможет удержать, как ни старалась.

Волки сделали все, чтобы сбежать я не мог — рубили единственную полынью в округе, чтобы я мог нырнуть и вынырнуть только в одном месте. Но однажды это им не помогло…

***

Не было страха. Только какая-то тупая обреченность. И это было плохо. С одной стороны, все необходимое для лечения Киан мне достал… Но собственное состояние мне не нравилось. Нужны были внутривенные инъекции, но таких антибиотиков тут не осталось. Я послушно выпила чай, чувствуя, как сдается температура… но ненадолго. Не прошло и двух часов, а меня снова начало знобить. Я чувствовала, как дышится все тяжелей. Вскоре появились хрипы даже при простой попытке вдохнуть. Лекарства, конечно, помогут… Только если я не сдамся раньше…

Не знаю, сколько времени прошло, когда меня разбудил Киан.

— Лали.

Его холодный голос ни черта не остудил нервы.

Я попыталась ответить, но все не удавалось проснуться. И было так жарко, будто вот-вот расплавлюсь.

Он больше не звал. Подхватил на руки и куда-то понес. Когда по коже вдруг ударило резким порывом ледяного ветра, я вскрикнула и едва не задохнулась колючим воздухом. По глазам ударило ослепительным светом, а легкие запекло при попытке наполнить их. Я с трудом осознала, что лечу прямо в снег!

Секунда, вторая… Крик застыл в груди. Третья… Киан одним движением растер снег по коже. Четвертая — подхватил на руки и, закутав в плед, занес и захлопнул двери наружу.

— Что т-т-ты делаешь?! — вскричала, ошалев.

Но он не слушал. Вернул в комнату и, усадив на кровать, принялся растирать сначала в одеяле, потом укутал шерстяным пледом. Пока кожа не покраснела — не отстал.

— Пей жаропонижающее, — скомандовал сурово и куда-то ушел.

А я сгребла стакан с тумбочки и принялась жадно пить. Шоковая терапия сработала странным образом — я пришла в себя, а гипертермия пошла на спад.

Когда Киан вернулся, я уже передумала возмущаться.

Да и не было сил. Адреналин схлынул, оставив после себя дрожь и слабость.

— Садись, — подошел он к кровати. По комнате распространился пряный запах от чашки, с которой присел рядом. — Пей.

— Что это? — прошептала. Сил не было даже чтобы подать голос.

— Это то, чем лечат в моем мире таких как ты…

— От чего? — Руки дрожали, когда стиснула пальцами чашку.

— У тебя пять минут. Надо пить пока не остыло. — Не удостоил ответа, как обычно.

— Что это? — упрямилась я.

— Это «неро линеа», черная водоросль, — процедил он, злясь все больше. — Остынет — не подействует. А я могу не успеть снова нырнуть в океан за новой.

Я уставилась на него удивленно. Он нырял в ледяную воду ради меня вот за этим?

— Пей, — зарычал. Черты его лица заострились, черные глаза зло блеснули. Уговаривать он не умел, поэтому жутко бесился, что приходилось. Киан сейчас делал что-то непривычное для себя… и удивительное для меня.

Первый глоток обжег горло, и я закашлялась. Вкус оказался очень необычным — остро-сладким, обжигающим, выбивающим слезы. Но, на удивление, язык не обожгло. И я послушно принялась глотать, отмечая, что плечи Киана расслаблено опустились, хоть взгляд остался встревоженным и колючим. Он устало вздохнул и прикрыл глаза.

— Ты нырял в океан? — И я облизала горькие губы.

— Ты все допила? — приоткрыл глаза он.

Я демонстративно перевернула пустую чашку, надеясь на ответ, но он только взял ее из моих рук и вознамерился удалиться.

— Не уходи, — вырвалось у меня. — Ну… если нет дел и ты поел, выпил чаю, принял душ… — Слова дались мне тяжело, и я обессилено сгорбилась. Мысль о том, что он только что сдирал с меня мокрое белье, прокатилась горячей волной от солнечного сплетения в ноги, и стало вдруг уютно. И спокойно. И вообще как-то легко…

— Есть дела, — холодно сообщил. — Пей дальше свои лекарства и ложись в постель.

Когда он вышел, я хотела послушать отголоски пустоты, что осталась после его ухода, но глаза начали слипаться, и я быстро проглотила таблетки, запила водой… и отключилась, едва донеся голову до подушки.

***

Ночь прошла тяжело. Меня снова знобило и трясло, выматывала невозможность очнуться от болезненного забвения. Я только чувствовала, что Киан рядом, хоть почти не просыпалась, едва справляясь со слабостью. Только послушно открывала рот и глотала все, что он в меня вливал. Казалось, только он держал меня в реальности — его прикосновения и напряженное дыхание над ухом стали всем моим миром.

Я вдруг подумала, что надо ему сказать о ребенке. Если я не справлюсь, он должен узнать. И я пыталась ему об этом сказать, но каждый раз понимала — все сон. В одном он меня не понимал, хотя внимательно слушал. В другом — никак не среагировал и просто ушел. И я продолжала метаться по мокрой постели и стонать.

Только в какой-то момент меня поймали жесткие уверенные руки, и тело вжалось в чужое. Я слушала его сердце, дыхание и будто сама вспоминала, как дышать заново. Уткнулась носом в грудь, скользнула губами по коже, слушая одобрение в низком грудном рычании.

— Спи, — недовольно приказал хриплый уставший голос.

И агония с кошмарами закончилась. Стало тепло, спокойно и уютно, как было когда-то во сне. Где-то завывала вьюга, и я сильней жалась к теплу, чувствуя, как ожили чужие пальцы на шее — зарылись в волосы, скользнули по скуле вместе с горячим протяжным выдохом. Кажется, я слабо улыбнулась… и спокойно уснула…

…Проснулась в тепле, закутанная в чистую простынь. Ноздри дразнил знакомый терпкий запах.

— Давай просыпайся, — послышалось рядом.

Я приоткрыла глаза насколько смогла. Киан сидел рядом на кровати, уперевшись локтями в колени, и держал чашку.

— Ты все таки нырнул снова? — прохрипела я, приподнимаясь на локтях.

— Одного раза было достаточно, — вздохнул он устало. — Как себя чувствуешь?

Этот вопрос был настолько неожиданным от него, что я даже растерялась.

— Как… человек с шансом на завтра.

— Ты так и пациентам своим говоришь? — и он протянул мне чашку.

— Я не работала толком с пациентами — не успела, — поспешила я схватиться за ручку, чтобы он не обжег ладони. Понятия не имела, интересно ли ему, но мне не хотелось снова молчать или вступать в пикировки — не было сил. — Я занималась исследованиями, писала диссертации…

Он ничем не дал понять, что попытка продолжить разговор его раздражает. А я смотрела на его профиль… и хотела прикоснуться. Таким он казался сейчас холодным и далеким, но в то же время тем, к кому хотелось тянуться. От него зависела моя жизнь с самого первого шага в его сторону. И он ведь не подвел ни разу. Даже когда был далеко, все равно приходил во сне…

— Я видела тебя во сне все это время, — прошептала зачем-то.

Говорила ему ведь уже. Как и он мне. Но мы не слышим друг друга…

— Это был не сон. — Он смотрел перед собой, будто терпел меня рядом. — Я был с тобой… сегодня.

Еще и не понимаем то, что слышим.

— Не только сегодня.

Он перевел на меня взгляд, и я замерла, задержав дыхание. Как ему удавалось смотреть так пронзительно? А мне захотелось, чтобы отвернулся снова.

Я бы так и смотрела на него незаметно, как на огонь...

Но когда Киан отвел взгляд, стало холодно, несмотря на то, что очередной глоток его напитка привычно обжег. Кажется, я простила ему за эту ночь все. Он спасал меня, не бросил. И этот уставший взгляд говорил о том, что не позволил себе отдыха. А уж нырять на дно океана ради меня…

— Ты можешь отдохнуть. — Я попыталась стряхнуть напряжение, искрившее в воздухе, опустила плечи и прикрыв глаза. — Меня не нужно больше караулить.

— Попробуй работать с пациентами, а не диссертациями, — вдруг беззлобно заметил он. — Может, будешь знать, когда стоит караулить. — Мне показалось, или он не хотел уходить? — Есть хочешь?

В груди согласно заныло.

— Хочу. — Вышло ярче, чем планировала.

Он даже усмехнулся, но как-то по-новому — без ехидства.

— Допивай. Я принесу. Только… — он обернулся от двери и, мне показалось, смущенно добавил: — без изысков.

С каких это пор ему захотелось кормить меня изысканно? Я осталась с этим вопросом один на один. Захотелось взглянуть на себя в зеркало — что там его сподвигло на изыски? — но встать не получилось. Голова пошла кругом, ноги предательски задрожали, и я медленно опустилась на кровать. Пришлось пока смириться с тем, что дано, а это уже немало: я иду на поправку и не собираюсь больше умирать. Хотелось смыть с себя всю ночную борьбу за жизнь, но придется отложить.

Киан вернулся с подносом. Одна тарелка.

— А ты? — подняла на него взгляд, когда он поставил поднос на кровать.

Как дикий зверь — замер настороженно на вдох, будто я его приманиваю в какую-то западню.

— Я поел.

Ну уже прогресс — не напомнил, что это не мое дело. Но меня все равно взбесило:

— Ты со мной спать больше не собираешься?

Я немного забыла, как быстро он звереет и возвращает себе доминирующие позиции, отказываясь меня слушать. Эти звериные сложности изматывали. Как разложить на столе, поддаваясь желаниям — так нет проблем. А признаться себе в слабостях — так целое дело.

— А ты соскучилась? — предсказуемо зло оскалился он.

«Хрен тебе! — зло подумала я. — Будешь нести ответственность!».

— Может, и соскучилась, — пожала плечами. — Но у меня есть оправдание — моя жизнь от тебя зависит. А у тебя какое?

Он удивленно замер, не спуская с меня взгляда.

— Хочешь моих оправданий? — опустил угрожающе голову.

— Хочу понимать, что меня ждет, Киан. Ты — мой единственный мужчина. Я знаю, что ты не человек и не пользуешь меня из мести. Но чувствовать себя объектом постоянного срыва тоже не хочу. Мне важно понимать, чего ждать.

— А если я захочу остаться единственным? — жесткие губы дрогнули в усмешке.

— А ты захочешь? — я пыталась не проиграть борьбу взглядов.

— Ты не сможешь жить со мной. — Он выпрямился, высокомерно поднимая голову. Очевидно, противоречия рвали моего медведя на части. — Ты чуть не умерла вчера.

— Я чуть не умерла из-за тебя. — Слабо соображала, успеваю ли я поворачивать в нужное мне русло переговоров. Уговариваю его меня оставить? А план был таким? — Ты гнал чертов снегоход, не давая передышек!

— Да, гнал, — рявкнул он со злостью, но следом опустил плечи, сдаваясь: — Я чуть не убил тебя. Хочешь дальше играться со смертью? Или начнешь умолять отпустить тебя?

— А есть смысл?

Он не знал. А я не знала, что у него просить. Свитер? Или его самого?

— Ты мне нужен, — обреченно выдавила я.

Понимала, что взваливаю ответственность на себя, и не факт, что он ее разделит… Но ребенок важнее.

— Хочешь остаться здесь?

Злая усмешка затаилась тенью в уголках его губ, хотя лицо казалось спокойным.

— Нет, — мотнула головой.

— Я отвезу тебя в Климптон, как поправишься и стихнет буря, — вдруг тихо заключил он. — Не могу понять только, какого черта ты вернулась сюда и что такого важного тут оставила, чтобы так рисковать…

Я посмотрела в его глаза. Тебя я тут оставила.

Но он не дождался ответа. Забрал чашку и вышел.