Глава 11

Когда Пётр ушел из комнаты, уже темнело. Я, совершенно голая, лежала на постели в обрамлении смятых простыней, разбросанных подушек и исковерканного одеяла. Телевизор все еще был включен и начал меня раздражать. Я потянулась за пультом и вдруг увидела на экране лицо того ублюдка, который пытался меня изнасиловать в переулке. Голос диктора за кадром заставил меня прислушаться и сжаться от ужаса.

— Вчера нашли изуродованные тела двух мужчин, их избили до неузнаваемости, несчастные скончались от полученных травм задолго до того, как их обнаружили случайные прохожие. Предположительно оба убитых …, — она назвала имена, и на экране появилась скорая помощь, носилки, накрытые простынями, а из-под простыни выглядывает окровавленная рука. Я сдавила простынь сильнее, и сердце тревожно забилось. — Оба были найдены неподалеку от другого места преступления. Как мы и сообщали в прошлом выпуске новостей, водитель такси был обнаружен в собственном автомобиле, в котором сгорел заживо в безлюдном переулке буквально в километре от парка. Сейчас следствие устанавливает — была ли связь между таксистом и двумя другими трупами.

На экране появилось изображение водительских прав и лицо седого таксиста, а меня затошнило. Я вспомнила, как Айсберг сказал мне:

«Их найдут и разорвут на куски…Обещаю».

— У вас отвратительный вкус, моя дорогая. С таким вкусом надо телятам хвосты крутить в деревне.

Эллен в очередной раз швырнула выбранный мною наряд на кожаное кресло, вышло это красиво и в то же время демонстративно. Продавец тут же заметалась перед ней, начала предлагать воду или напитки, но мадам вежливо отказалась.

— Теперь идите и примерьте то, что выбрала я.

Эллен восседала на высоком стуле, скрестив стройные ноги в тонких чулках. Я была уверена, что это именно чулки. От нее веяло аристократическим холодом, надменностью и непримиримой враждебностью. Хотя она и скрывала свои эмоции под маской милого и нежного презрения. Из ее неизменной тонкой сигареты в длинном мундштуке струилась струйка дыма, пахнущего табаком и вишней.

— Для того, чтобы быть женственной, не обязательно выглядеть, как проститутка на вокзале. Я, конечно, понимаю, что вас не в жены выбирали и даже не в любовницы, но издавна роль куртизанки отличалась тем, что ее исполняли воспитанные, умные, талантливые особы с отменным вкусом и невероятной харизмой. По вам же плачет вокзал и большая дорога.

— Вы так хорошо знаете о способностях привокзальных путан, это личный опыт или книг много читали?

— Невоспитанность и грубость так же отличительная черта плебеев. Чем ниже интеллект, тем выше оскорбления.

Я закусила щеку и стиснула кулаки, пытаясь успокоиться. Каждое ее слово, как пощечина. Мне хочется вернуть ей. Хочется ответить так же омерзительно, но я кусаю губы и молчу. Не сейчас. Мне было слишком хорошо в эти дни, я была впервые счастлива. Если все вот это можно назвать счастьем. А в моей жизни можно пересчитать на пальцах одной руки, когда на самом деле я ощущала такую радость. Мне хотелось угодить Петру, хотелось увидеть блеск и одобрение в его глазах. Эти три дня он приезжал ко мне каждый вечер, и это были лучшие вечера в моей жизни. И от одной мысли, что так будет и впредь, мое сердце стучало так сильно, что казалось, сейчас пробьет грудную клетку и выскочит наружу. Я не знала, как это называется, не знала, что именно со мной происходит, но если бы я умела сочинять стихи или писать музыку, то именно сейчас у меня получились бы шедевры… Мне даже казалось, что я умею. Потому что внутри меня играла музыка. Особенная. Я нигде ее раньше не слышала…она играла, когда я думала о том, как снова увижу ЕГО вечером, и о том, как он обхватит своими сильными руками мое лицо и вопьется чувственным ртом в мои губы.

Поэтому я вернулась в примерочную и надела узкую серую юбку с персиковой блузкой с пышными гипюровыми рукавами и воротником-стойкой. На удивление вещи сели очень красиво, и когда я вышла, мадам приподняла одну бровь.

— Весьма недурно. Расстегните первые три пуговицы. Нам не надо показывать соски, но нам надо намекнуть, что если расстегнуть еще одну, то они будут близко. И ради Бога, прекратите носить идиотские колготки.

— Но сейчас конец ноября, и на улице невероятно холодно!

— Даже в дикий холод настоящая женщина наденет чулки и кружевные трусики, потому что лишь она и прежде всего она должна чувствовать себя сексуальной и привлекательной, и только тогда именно это почувствует и сам мужчина. Вы же не ходите пешком по морозу, Мэри.

Мэри. Она называла меня именно так и именно этим раздражала. Почему-то в ее устах и ее голосом мое имя звучало оскорбительно. Как будто издевательски. Она его произносила так…словно между строк так и слышалось: «Какая из тебя Мэри, ты самая настоящая деревенская Маруська».

Затем она затягивала на мне ремень на последнюю дырочку и заставила втянуть в себя весь кислород.

— Вот теперь вас можно обхватить обеими руками.

— Но как я буду обедать?

— Вот так и пообедаете.

— В меня ничего не влезет!

— Значит, останетесь голодной. Зря убрали корсеты из повседневной жизни, ужасно зря. В них нельзя было съесть больше, чем могло бы поместиться в сжатый желудок. Прекрасное лекарство от обжорства.

Сама она съела на обед салат с какими-то листьями и тонкой полоской мяса, запила минеральной водой без газа и закусила яблоком.

Я последовала ее примеру, только взяла себе апельсин, но Эллен велела официанту сменить апельсин на зеленое яблоко, как и у нее.

— Почему? — обиженно воскликнула я, и так чувствуя себя злой, уставшей, голодной и просто несчастной.

— Потому что апельсин сильный аллерген, и вашу прекрасную кожу испортят прыщи. Хотите ходить с гнойниками на физиономии, как подросток?

Я посмотрела на часы. Скорей бы закончился этот проклятый день. Скорей бы он прекратился или настало солнечное затмение, чтобы эта фурия просто испарилась и оставила меня в покое. Но мы зашли еще в несколько магазинов, где она выбрала для меня брючные костюмы, платья для завтрака, обеда и ужина. Нижнее белье, чулки, носки, крема для рук, ног и, наверное, даже для ресниц.

— Зачем мне все это?

— Женские руки должны быть нежнее шелка, а у вас они грубые, особенно на костяшках. Как будто вы поломойка или кухарка.

— Нежные они бывают только у белоручек, а я с детства полы мою и стираю руками. Нужно уважать физический труд. Не все рождаются в рубашке.

— Не станете ухаживать за собой, очень быстро снова начнете мыть полы. Тяжелый физический труд не вызывает уважения, а лишь говорит о том, что ума не хватило, чтобы работать мозгами. И для этого не обязательно родиться в рубашке, главное родиться с серым веществом в черепушке.

Отрезала она. Ее, кажется, совершенно не тронул мой рассказ о мытье пола и стирке. Даже наоборот, вызвал в ней еще больше презрения. Захотелось огреть ее шваброй и надеть ведро с грязной водой на голову. Я даже себе представила, как портится ее высоко взбитая причёска «бабетта», и вода стекает по напудренному лицу. Высокомерная сучка.

Расстались мы у ее дома, так как Глеб вначале отвез ее домой и лишь потом мы поехали обратно в особняк. По дороге я стянула с себя пояс, который сдавил меня так, что казалось, желудок застрял где-то в горле, и попросила Глеба отвезти меня в кафе или ресторанчик. От голода у меня кружилась голова, а ведьма Эллен так и не дала ничего перекусить. Глеб посмотрел на часы.

— Скоро ужин.

— Но я ужасно голодна, я бы съела целого слона, а Виолетта наверняка положит какие-то органические хлопья в органическое молоко или сделает фруктовый салат. Пожалуууйстааа.

Я схватила его за руку и увидела, как он быстро посмотрел на вырез моей блузки, виднеющийся под расстегнутым пальто. Кадык на его шее судорожно дернулся, и я сама немного отпрянула назад.

— Нет. Мне запрещено водить вас по таким заведениям, только с распоряжения хозяина.

И вдруг меня осенило… Не знаю, что на меня нашло.

— Тогда поехали в супермаркет.

— Зачем?

С удивлением спросил Глеб и посмотрел на меня, как на умалишенную.

— Ну поехали. Хочу устроить Петру сюрприз.

— Кому?

— Петру.

— Нам не дадут ничего из них приготовить, и вообще…даже не знаю. Это плохая затея!

Он снова удивленно хлопнул глазами.

— Ну поехали, пожалуйста. Дадут. Мы же ничего плохого не делаем. Мы в магазин. За вещами ж можно… а почему нельзя, например, за лимонами. Поехалииии!

Наверное, около часа я просто бродила по огромному гипермаркету и хлопала глазами. Никогда не видела таких огромных магазинов и такого изобилия товаров. Я рассматривала все склянки, коробки, упаковки и не могла остановиться. Как будто меня впустили в огромную пещеру с сокровищами, и я забыла, где из нее выход.

Глеб терпеливо шел следом с тележкой, а я бросала туда все, что на меня смотрело, и все, что я могла использовать для своего грандиозного сюрприза.

Домой ехала в невероятном настроении. Я предвкушала, как приготовлю Айсбергу вкусный ужин. Как он удивится, когда на столе будут не его привычные органические безвкусные «хрени», а настоящий ужин. И не просто ужин, а французский или марокканский, или тайваньский, а можно и просто истинно наш. Да-да. Я могла приготовить блюда любой кухни, меня этому научила повариха Люда, когда я торчала с ней на кухне чуть ли не каждый день.

— Учись, Маришка, пригодится. Мужики они, конечно, смотрят на упругий зад и торчащие сиськи, но голодный мужик думает только о жратве. А жратва, Маришка, должна быть самой вкусной только у тебя, чтоб даже когда сиськи-письки увянут, было чем мужика завлечь. Ни одна самая сладкая пилотка в мире не сравнится с виртуозно приготовленным аппетитным жаркое, сочным борщом и пирожками. Это я тебе говорю, как женщина, прожившая в браке почти сорок лет. Поняла?

Да, я поняла… и мужа ее Тимофея знала. Всегда домой, всегда с любовью говорил «моя Людочка». Красивый мужик, видный. Начальник охраны у отчима в гостинице. Ни на одну женщину не смотрел, бежал домой к своей Людочке с пятьдесят восьмым размером одежды и толстой рыжей косой, закрученной вокруг головы.

Глеб пронес сумки мимо застывших Виолетты и Гройсмана прямиком на кухню, поставил возле стола, и я принялась радостно раскладывать их по холодильнику и по полкам, когда вдруг на кухню вошли двое. Один тот самый с залысинами, который меня из гостиницы сюда вез и второй, по виду напоминающий тройной шкаф, стоящий у отчима в подсобке среди старой мебели.

— Так…выноси все это, грузи в машину.

— Что? — я заслонила собой продукты. — Как это выносить? Вы…вы в своем уме?

— На проверку. В лабораторию.

— Куда? — я выхватила у здоровяка сумку с продуктами и поставила обратно на пол.

— В лабораторию. Каждый из этих продуктов должен пройти проверку на ядовитые вещества и…

— Какие вещества? Вы больной? Я лично их купила в супермаркете. Там все люди покупают и…

— Выноси, Миш.

Они обошли меня и принялись вытаскивать сумки из кухни. Глеб с виноватым видом стоял у двери.

— Я же говорил, Марина,…говорил, что нельзя…

От обиды у меня слезы выступили на глазах, и я продолжала выхватывать сумки у охранников, не понимая, что именно они затеяли, и почему продукты должны пройти какую-то проверку.

— Что за бред? Мы что при дворе, а Петр царь? Что за глупости?

— Альберт Игнатьевич, что делать? Выносить или…

— Свяжись с Петром Ростиславовичем. Он сказал, по таким вопросам с ним говорить. — заметил Гитлер.

— Но сейчас пять вечера…он занят в это время с…

Я вся обратилась в слух. Занят с кем?

— Лучше позвонить, чтоб не было проблем. Уж поверьте, я знаю, что говорю.

Они вышли за дверь, а на меня искоса посматривал Гитлер и виновато прятал глаза Глеб. Голос Игнатьевича доносился обрывками и издалека. Я не могла расслышать, о чем он говорит. Только стояла и сжимала в руках пакет со свежей говядиной и смотрела, как из другого пакета выпали специи и рассыпались по полу. Подумала о том, что куркума оставит желтые пятна…

Дверь открылась, и я увидела красную физиономию начальника с залысинами. Он ткнул пальцем в Глеба.

— Она готовит — ты пробуешь. И…потом на ковер. За то, что без моего ведома по супермаркетам шлялся.

От радости я захлопала в ладоши и взвизгнула. Все остальные обернулись ко мне и странно на меня посмотрели. Аборигены чертовы. Ничего, постепенно начнем есть неорганическую нормальную еду.