Глава 12

Я ждала его с накрытым столом в самом красивом платье, из всех купленных Эллен, с распущенными до поясницы волосами и в чулках. Неизменном атрибуте соблазнения.

Ужин дразнил ароматом, красиво сервированный стол ломился от блюд, приготовленных лично мною без помощи поваров, я украсила его красиво сложенными салфетками и мелкими свечами. Посередине стояло две бутылки вина. Красного и белого. Так как я не знаю, какое именно он любит.

Примерно час меня распирало от эйфории. Я представляла себе, как он войдет в зал, как увидит весь этот стол, как будет восхищен моими стараниями. Я представляла себе, как он сметет со стола пустые тарелки и возьмет меня почти голую на этой белой скатерти, а потом мы будем лежать на пушистом ковре у камина и пить вино.

Через час мысли начали испаряться, и я уже не фантазировала, а начала искать недостатки в ужине, нагрела все еще раз, переложила заново вилки, протерла ножи. Сменила музыку на блюз и подошла к окну. С неба срывался первый снег. Девственно белый, прозрачный кружевными тоненьким хлопьями падал на землю и тут же таял.

Примерно так же, как и моя эйфория, мои фантазии, мои ожидания. Около десяти часов вечера я нагрела ужин в четвертый раз, сменила догоревшие свечки в третий раз и попросила принести холодное вино, а это отправить в холодильник.

Где-то по коридору сновал радостный Гитлер вместе со злорадствующей Виолеттой. Я слышала их голоса, но не выходила к ним, а так и сидела за столом, как идиотка.

Ближе к двенадцати я поняла, что он не приедет. Но еще не хотела в это верить. Ведь еще не поздно. Совсем. Бывало, он приезжал и в три часа ночи, и под утро. Но внутри меня уже начало подтачивать разочарование и какая-то отвратительная тоска. От нее ныло в груди, и запах ужина уже казался мерзким, а сами блюда дурацкими, неудачными и сервировка убогой.

В полпервого я вышла в коридор и, обхватив себя за плечи, прошлась к парадному входу, отворила дверь и посмотрела во двор. Тоскливо, пусто и холодно. Тишина, шуршит ветер в деревьях, дорога совершенно пустая.

Вспомнилось, как кто-то сказал, что вечером Петр занят, и в это время ему лучше не звонить.

Это был первый раз, когда я вспомнила обручальное кольцо на его пальце. Вспомнила, как оно аккуратно сидит на своем месте и поблескивает ехидным, злорадным блеском, говоря мне о том, что этот мужчина никогда не будет моим. И я вдруг представила их вместе. Ее…пока что без лица, но чем-то похожую на Эллен в молодости, и его. Как они держатся за руки, ужинают вместе, смотрят телевизор, разговаривают и смеются.

Их дом уютный, там горит свет и тоже пахнет едой, потому что она приготовила ему точно такой же стол. Они пьют вино…и он становится позади нее, кладет руки ей на плечи и наклоняется, чтобы поцеловать ее в шею. Им хорошо вместе и…он никогда не назовет ее вещью или подстилкой.

Глаза обожгло слезами, и я быстрым шагом вернулась в зал. Первым желанием было стряхнуть все со стола, но я заметила бутылку с вином. Схватила штопор. Долго пыталась открыть. Не вышло. Выскочила обратно в коридор.

И наткнулась на Глеба, снующего там с рацией. Ночной обход.

— Глеб? Вы мне очень нужны!

От неожиданности он встал как вкопанный. Он смотрел на меня, и я видела, как вспыхнули его глаза, когда взгляд остановился на моих обнаженных плечах и глубоком декольте. И мне это понравилось. Ощутить себя красивой, ощутить, что кто-то не смотрит на меня, как на вещь.

— Я не могу открыть бутылку с вином. Поможете мне?

— Да…только у меня обход.

— А вы быстро. Откройте и все.

Наверное, это называется строить глазки. Когда вот так взмахиваешь ресницами, вначале опустив взгляд, и прикусываешь нижнюю губу. То ли смущенно, то ли…то ли соблазнительно. И видишь в ответ, как он отводит свой взгляд, как прячет рацию и послушно идет в зал.

Ловко откупорил бутылку и даже налил вино мне в бокал, а когда собрался уходить я неожиданно для себя предложила.

— Не хотите со мной поужинать?

— Не понял. Что сделать?

— Поужинать. Иначе все испортится. — нервно сказала я. — Все это жаркое, драники, тушеная капуста, фаршированные помидоры. Все…к черту испаршивется. Поешьте, а потом все обойдете.

Я нагло схватила его за рукав и потащила к столу.

— Вы что? Нам не положено! Мы только на кухне в свое время. Марина Алексеевна. Нет. Вы что?

— Ничего. Вы же меня охраняете, да? Вот я хочу своего охранника накормить. Имею право. Почему бы и нет. Никто не узнает. За вами же не следят.

Я тащила его насильно, пока не усадила на стул.

— Ешьте. Вот картошка, мясо. Вам положить помидоры? Там внутри рыбный паштет с яйцами и майонезом. И капусточки.

Я накладывала ему в тарелку и чувствовала, как пылают у меня щеки, как я готова взорваться, как меня всю трясет от понимания, что никто не приедет, никто не увидит этот проклятый ужин, и сегодня он отправится в мусорку. Не приедет, потому что он там не один…вот почему нельзя было звонить. Он с ней. Со своей…

Я осушила бокал с вином до дна, налила себе еще один, глядя, как Глеб за обе щеки уминает ужин, и чувствуя злость на него, на себя и на Айсберга.

Ведь он знал, что я приготовлю ужин. Ему сказали. Знал и не остановил… Потому что на самом деле ему на меня плевать.

— А вы давно работаете у…у Петра Ростиславовича?

— Около пяти лет. Два года я работал в резиденции, потом меня перевели сюда. Говорят, это место для избранных, для тех, кому ОН доверяет.

Сказал с гордостью и отломил тонкий французский хлеб.

— Глеб…вы ведь можете говорить мне правду, да? Вам ведь не запретили?

Он кивнул с полным ртом и быстро наколол на вилку мясо и картошку.

— А…а Петр, почему ему нельзя звонить в пять вечера? ВЫ же там работали… вы все знаете.

— Потому что в это время у него ежедневное совещание.

Совещание? Значит, совещание. Мне вдруг стало намного легче, и я даже смогла выдохнуть и сделать глоток белого вина. Оно приятно согревало вены и раскрепощало. Я вдруг захотела узнать больше, и мне показалось, что сегодня Глеб будет более разговорчивым, чем всегда.

— А после совещания чем он обычно занят?

— После совещания он проводит время с семьей. По вторникам и по пятницам у них так заведено.

— С семьей…, — повторила я и сдавила бокал двумя руками. И накрыло уже с новой силой да так, что перехватило горло и все картинки пронеслись перед глазами только уже намного ярче. — У них там что все по расписанию?

— Да. Конечно. Это ведь президент. Там все строго по часам. Первая леди любит ужинать ровно в шесть вечера в фиолетовой зале. Затем по вторникам они играют в боулинг до девяти, а после девяти посещают вместе бассейн и отправляются в спальню. А в пятницу…

По мере того, как он говорил, я медленно вставала со своего места, чувствуя, как немеют мои ноги.

— Как…вы сказали? Президент?

— Президент, — ответил Глеб с полным ртом.

— Президент чего? — переспросила я. — Корпорации? Фирмы? Как она называется?

Глеб усмехнулся и положил себе еще помидоров. А я поняла, что наконец-то услышу правду и хотя бы что-то узнаю о своем любовнике.

— Невероятно вкусно. Вы прекрасно готовите… А еще прекрасней шутите. Петр Ростиславович — президент нашей страны. Та еще корпорация, надо сказать. Тащить со дна и тащить.

У меня вдруг резко закружилась голова, и я схватилась за спинку стула, чтобы не упасть. К горлу подступило вино, и мне показалось, что я вот-вот исторгну все содержимое желудка на стол. Мне было очень плохо, как будто я отравилась и у меня резко поднялась температура.

— Президент…вы шутите, да? — переспросила я севшим голосом. — Вы меня разыгрываете! Это он вам сказал так надо мной поиздеваться?

— Шучу? — теперь он казался озадаченным и даже ошарашенным. Он смотрел на меня, как на последнюю идиотку, и его глаза округлились. Он достал свой сотовый, что-то быстро там написал и дал его мне. Медленно, с опаской я протянула руку и взяла мобильный, посмотрела на экран, и все тело стало каменным. Я потеряла чувствительность ног и рук, вросла в пол.

«Президент Петр Ростиславович Батурин вместе с первой леди страны Людмилой Филипповной на открытии металлургического завода в северном городе…»

И я вижу на фото Айсберга. Он смотрит в камеру и сдержанно улыбается одними губами, в его синих глазах арктический холод и непроницаемая толща замерзшего океана, а рядом с ним красивая, утонченная, миниатюрная светловолосая женщина. Она держит его под руку и тоже улыбается. Их лица почему-то вдруг начали таять, размазываться, двоиться и вдруг оба пропали, а вместо них перед глазами стало темно. Как будто резко выключили свет.

У меня случился личный апокалипсис. Когда открыла глаза, надо мной склонилась Виолетта с каким-то ужасно вонючим пузырьком, а Гитлер хлопал меня по щекам. Они выглядели испуганными. Именно испуганными, а не встревоженными моим обмороком.

— Позвонить ему?

— И получить по голове? Сейчас оклемается.

— Может, она…?

— Исключено, я слежу за ее циклом и за приемом гормональных.

Я оттолкнула руку женщины и, вскочив, попятилась назад. Смотрела на них на всех, чувствуя, как задыхаюсь и как все еще немеет мое тело. Перед глазами экран мобильного и лица Айсберга с ней. С его женой… Поднялась на ноги, с опаской глядя на Виолетту, на Гройсмана и на Глеба. Они казались мне не просто ужасными, а гораздо страшнее. Они казались мне пособниками в каком-то чудовищно-мелком преступлении. Покрывателями маленьких грешков своего хозяина. Маленьких и жалких в виде меня. Глотая воздух, и никак не в силах им надышаться, я отступала куда-то к стене, пока не облокотилась на нее спиной.

— Президент…, — тихо сказала я и увидела, как Виолетта быстро посмотрела на Гройсмана, а он на нее, потом они перевели взгляд на Глеба.

В каком-то паническом припадке я схватила пульт от телевизора, включила и начала нервно щелкать по каналам, пока наконец-то не увидела то, что искала…ЕГО. На весь экран на какой-то конференции. Стоит на трибуне, в окружении военных и что-то говорит своим невыносимо красивым голосом. Камера едет по лицам собравшихся в зале, по репортерам и журналистам и снова возвращаются к нему. Я подхожу к телевизору шаг за шагом, пока не останавливаюсь вплотную, глядя на красивое, холодное лицо Петра, который поднял голову и посмотрел пронизывающим взглядом в камеру, прямо на меня. От его недосягаемости, от понимания высоты, на которую я смотрю из своей вечной бездны никчемности, у меня закружилась голова. Между нами не просто бездна, между нами целая Вселенная.

— Сегодня Петр Ростиславович Батурин выступил на пресс-конференции…

Отступила назад, отрицательно качая головой, бросилась к столу, к ноутбуку, который мне дали, когда я только приехала в дом, но которым я так ни разу и не воспользовалась. Открыв крышку, я вдруг в беспомощности поняла, что не знаю, как с ним обращаться. На уроках по информатике у нас был стационарный старый «динозавр», и там все выглядело по-другому, а в доме отчима строго было запрещено трогать любые гаджеты. Подбежала к Глебу, схватила его за руку и потащила к столу.

— Нннайди мне…как это ищут, покажи, куда нажимать. Я хочу видеть, я хочу знать.

— Глеб! Не смей! Выйди! НЕ подходи и не связывайся с ней! Послушай меня! Это не доведет до добра!

Виолетта казалось сейчас сама грохнется в обморок. Ее лицо побледнело и покрылось красными пятнами.

— Она все равно уже знает! Пусть увидит сама! Это разве секрет? Рано или поздно она бы узнала. Только слепой и идиот не видел своего президента в лицо! И…она…Удивительно! Просто удивительно!

— Выйди, я сказала! Значит, так было нужно ЕМУ! Понимаешь? ОН решает — кто, что и когда должен знать!

— Мама! Прекрати истерику! Этот комп он сам ей дал. Она могла узнать в любой момент.

— При этом ноутбук всегда был закрыт и стоял в его кабинете! Куда ей запрещено заходить!

Мама? Она его мама? О… Боже! Мне кажется, я сегодня сойду с ума.

— Я хочу знать. Пожалуйста, пусть он покажет мне, как пользоваться ноутбуком. Просто покажет, я все найду сама. Я никому не скажу!

— Скажешь! Ты вообще не умеешь молчать! — зашипела Виолетта. — А не скажешь, он все равно рано или поздно узнает и тогда…ты его не знаешь! Не знаешь, на что он способен!

Я видела в ее глазах неподдельный страх, она не преувеличивала и не лгала… и я почему-то ей верила. Айсберг мог быть ужасным. Тогда я и понятия не имела насколько.

— Прекрати истерить, мама. Я просто покажу и уйду. Она имеет право знать. Имеет, понимаешь? Чтоб не было как с теми…

— ЗАМОЛЧИ! — Виолетта выпучила глаза и сжала руки в кулаки. — НИ СЛОВА БОЛЬШЕ!

Но я сейчас ничего не слышала, я смотрела, как Глеб что-то пишет на странице, в поисковой строке, как нажимает на значок с лупой и…следом за этим открываются списки статей с фотографиями.

— Вот здесь нажимайте и читайте. Думаю, дальше разберетесь.

Я рассеянно кивнула и перевела взгляд на ноутбук. Меня трясло, и я не попадала пальцами по буквам. Казалось, что это все происходит в каком-то сне и не со мной. Но фото, кадры там, в интернете говорили об обратном. И мне становилось страшно…от осознания, где я, а где он. От какого-то обреченного понимания, что я не просто никто, а я… я ничтожней пыли, я настолько мелкая и невидимая, что по мне можно пройтись подошвой грязного ботинка и не заметить.

А еще…их было очень много вместе. Его и ее. Мне бы хотелось сказать, что она страшная, что она старая, что она…не знаю, что она мерзкая, но все не так. Она была настоящей первой леди. Хрупкая, нежная, несмотря на округлые формы. Какая-то вся идеальная, утонченная. Таких женщин можно увидеть лишь на обложках журналов. Она ему подходила…

Открывая страницу за страницей, я погружалась в то, что казалось мне все более и более нереальным. В его жизнь. В его насыщенную, интересную, далекую от таких, как я, жизнь. Насколько же я…ничтожная. Я щелкнула по ссылке «Семья президента Батурина — его жена и дети». ДЕТИ!

Дрожащие пальцы опустились, не дотрагиваясь до клавиатуры. Да… у него были дети. Девочки. Две. Похожие на него и на нее. Светловолосые, голубоглазые, милые. Одной двенадцать, а другой девять. Карина и Кристина. Тяжело дыша, чувствуя, как слезы подступают к горлу, я смотрела на Батурина с младшей дочерью, а потом переводила взгляд на старшую и снова на жену. Красивые, глянцевые, такие…как показывают в кино.

И нет нигде в этой жизни места таким, как я. О таких никто не знает, о таких ни с кем не говорят. Таких прячут в загородных домах, держат взаперти, трахают, а потом…вышвыривают на улицу.

Наивная дурочка. Спустя годы я вспоминаю этот шок, эту боль, это ошеломление от понимания, кто я на самом деле, точнее, насколько же я НИКТО! И свои глупые мысли об улице…

Я ушла к себе, придерживаясь за стену, на немеющих ногах. Зашла, закрыла за собой дверь на замок, потом провернула там ключ еще раз и сползла по стене на пол.

Мне было страшно и как-то ужасно не по себе. Щеки горели и пекли, как будто мне надавали пощечин.

Вот почему отчим и мачеха носились, как ненормальные, когда он приехал, вот почему они стояли с ошеломленными лицами и никто из них не посмел возразить. Они все боялись. Они все знали, кто он. Все, кроме меня, идиотки.

Пока я сидела в темноте и смотрела в никуда, я поняла, что меня не так поразила новость о том, что он президент…она, по сути, ничего для меня не изменила. Меня поразили они вместе. Он и его жена, он и его счастливые маленькие дети. И я вдруг показалась себе по другую сторону этой картинки грязной и…какой-то отвратительной. А еще мне было мучительно больно осознавать, что она ему не чужая, не какая-то насточертевшая уродливая…я видела, как он на фотографиях держит ее за руку, или приобнимает за талию. Видела, как девочки похожи на них обоих.

Вспомнила, как читала о ней, о ее благотворительном фонде, о ее вмешательстве в судьбы голодающих детей в детских домах, о помощи многодетным. Она, как ангел-хранитель, держит на руках худых детей, жертвует деньги, везет провизию, созывает какие-то комитеты. Она достойна его… Она такая, какая должна быть рядом с ним.

Я просидела там около суток. Не выходила есть, не выходила даже пить.

Меня никто не трогал. Виолетта притихла и даже не подходила к двери. Несколько раз наведался Гройсман, но я ему не открыла.

К вечеру второго дня я услышала шаги по лестнице, и мое сердце забилось намного сильнее. Я уже знала, что это ОН. Научилась узнавать по шагам… и не только. Внутри меня все начинало трепетать, мое сердце замирало и переставало биться, когда я понимала, что увижу его. Но сейчас оно сильно сжималось и дико колотилось. Я не хотела, чтобы он приезжал. Я впервые хотела побыть совершенно одна.

Ручку двери дернули.

— Открой.

— Я плохо себя чувствую и хочу побыть одна.

— Я сказал, ОТКРОЙ!

Голос прозвучал властно и очень резко. Я чувствовала в нем раздражение.

— Пожалуйста… я не могу. Я хочу побыть одна.

В дверь ударили несколько раз очень сильно, и она задрожала.

— Я. СКАЗАЛ. ОТКРОЙ. ЭТУ. ДВЕРЬ!

— Нет!

— Что значит, нет? Этого слова не должно быть в твоем лексиконе! Открыла и стала на колени готовая и покорная!

— Ты…не сказал мне! Не сказал, кто ты! Все это время ты молчал!

Грохот стих.

— Ты…Вы…как мне обращаться к тебе? Господин президент? А? Позовешь свою охрану, и они взломают дверь? Ты же все можешь!

На какое-то время воцарилась тишина. Но я знала, что он там. Стоит с другой стороны и шумно дышит. А потом дверь с грохотом разлетелась, и я закричала и прижалась к стенке. Он сгреб меня за шиворот и заставил встать на носочки.

— Кто ты такая, чтобы что-то знать? А? Кто ты вообще такая? Маленькая шлюха, которая продала мне себя в гостинице? Ты никто. Пустое место. Дырка. И я эту дырку купил!

— Если бы знала, кто т…вы…никогда бы не пришла!

— А что это меняет? — его глаза впервые горели адским бешенством. — Какая разница, чьей дыркой быть? Президента, депутата, бизнесмена? Ты ж не замуж шла и даже не в любовницы, а просто в подстилки!

Как же больно он бил. Наотмашь. Так, что дух захватывало и в горле саднило. Каждым словом в солнечное сплетение.

— Ничего не меняет…, — еле шевеля губами прошептала, — а твоя жена и дети… 1439f7c

Он впечатал в меня в стену так, что я ударилась головой, схватил за горло и зашипел мне в лицо.

— Никогда не говори со мной о моей семье, поняла, шваль? Никогда не открывай свой грязный рот и не марай им моих детей! Ясно?

Пальцы сдавили мою шею с такой силой, что мне казалось, он сейчас меня сломает. Это было больно, неожиданно и страшно.

— Ясно, я спросил?

Едва смогла кивнуть, как он разжал пальцы, схватил меня за волосы на затылке и поставил на колени.

— Будь послушной и покорной, как обещала. Скажи «аааа».

Надавил мне на щеки, другой рукой высвобождая член. Он трахал меня в рот быстрыми безжалостными толчками, оперевшись обеими руками о стену и не глядя на меня, пока не кончил мне в горло и не развернулся, чтобы уйти. Я глотала его семя, кашляла и давилась позывами тошноты. Но он так и не посмотрел на меня. Уже переступая за порог, сказал.

— Завтра мы улетаем. Собери вещи. И еще всегда помни, что я тебе сегодня сказал. И знай свое место.