Глава 18

Он взял меня прямо там у какой-то двери, пахнущей краской, в полумраке, в тишине, наполненной нашим рваным дыханием, моими и его стонами. Меня трясло от страсти. Ни разу, даже в самые долгие наши занятия сексом со мной не происходило ничего подобного, а сейчас я словно обезумела. Целовала его бешено, сильно, цеплялась за волосы, оплетала ногами и руками, пригвожденная к двери, приподнятая им под колени, с отодвинутыми в бок трусиками.

Меня накрыло после первых толчков, накрыло от его рта, вцепившегося укусом мне в шею с глухим рыком, и от рук, алчно сминающих мои ягодицы. Он держал меня практически на весу и долбился со всей мочи, набрасываясь на мой рот, на мои скулы, шею. Когда меня выгнуло дугой в преддверии оргазма, накрыл мне рот ладонью и выдохом вошел еще глубже под мои быстрые сокращения, под доносящиеся издалека первые аккорды музыки. Он кончал, вжимаясь ртом в мой рот, выдыхая в меня последний рык. Потом осторожно опустил на пол и, пытаясь отдышаться, прижимался лбом к моему лбу. Его губы пахли морем, и мне до боли хотелось опять почувствовать их требовательную мягкость на своих губах.

— Я…я скучала по тебе.

Вздрогнул и быстро посмотрел мне в глаза, словно не веря, что услыхал именно то, что я сказала. Потом тихо прошептал.

— Это хорошо.

Тронул мою прокушенную губу и лизнул подушечку своего пальца.

— А ты…ты скучал по мне?

Ухмыльнулся и сжал мое лицо ладонью, долго смотрел мне в глаза. Но так и не ответил. Поправил костюм, расчесал волосы перед небольшим зеркалом, я подошла и подтянула ему галстук, разгладила воротник белоснежной рубашки и убрала свою волосинку с плеча.

— Понравились подарки? — спросил и поддел пальцем ожерелье на моей груди. — Камни точно повторяют цвет твоих глаз и меняют оттенки на свету и в тени.

— Понравились.

Но мне нравилось то, как он это говорил о моих глазах. Нравилось то, что помнил, какие они в тени и на свету. Мне вдруг отчаянно захотелось, чтобы он думал обо мне намного чаще. Он ведь что-то испытывает ко мне…сейчас мне так хотелось в это верить.

— Спасибо.

Все еще держась за ворот его пиджака и глядя в темную заводь мрачно жестоких глаз.

— Научилась благодарить?

— Я многому научилась.

— Проверим, — ответил, продолжая улыбаться. Я чувствовала, что он уже не со мной, что ему нужно идти, и он думает только об этом. В груди царапнуло разочарованием.

— Проверь, — ответила по-французски, и Петр рассмеялся.

Расставаться не хотелось, а я понимала, что именно сейчас мы расстанемся. Он уйдет за тот глубоченный обрыв между нами и уберет мостик. А я так и останусь на другом краю в неведении, когда пропасть между нами снова сократится до нуля, до неистового трения плоти и грязного ликования моей маленькой и такой грешной души. Потянул локон моих волос, провел по щеке тыльной стороной ладони. Получить от него ласку — все равно что увидеть падающую звезду, и меня ослепило на несколько мгновений. Я рывком обняла его за шею и прижалась к нему всем телом.

— Когда я увижу тебя снова?

Медленно его руки легли мне на плечи, и он отстранил меня в сторону, освобождаясь от объятий.

— Когда будет время.

И пошел к двери. Я хотела догнать, но не разрешила себе. Как говорила Эллен — держать себя в руках. Мне дали время привести в нормальный вид мое платье, волосы. Я чувствовала, как мои трусики насквозь пропитались его спермой, и стало липко на внутренней стороне бедер. Но в душ я точно попаду не скоро.

Когда оказалась снова на своем месте — он уже сидел в ложе и смотрел на сцену. Рядом с ней. Издалека мне даже казалось, что он держит ее за руку. Радость и эйфория от встречи растаяли, испарились, стало горько, и глаза снова запекло от слез. Но я еще держала себя в руках. До того момента, как все вдруг там всполошились, закрылись портьеры.

Я приподнялась, чтобы рассмотреть, что там происходит, но, как назло, ту часть зала затемнили, но я видела мельтешение охраны. Там что-то происходило и от зрителей это пытались скрыть.

— Что такое? — послышались женские голоса из соседней ложи, и я замерла, прислушиваясь.

— Ей опять стало плохо. Бедняжка. Почему на таком сроке уже не оставаться дома. Таскается везде за ним. Первая леди, это понятно, но она прежде всего человек.

— Токсикоз — привычное дело, а беременность — не болезнь.

— Не скажи, милочка, иногда токсикоз превращает беременность в настоящее проклятие, а у нее уже шесть месяцев. Притом она не девочка совсем. Рожает, как свиноматка. Ей что двоих было мало?

— Наверное, Пётр Ростиславович хочет сына, и все никак не выходит. Ты слышала…поговаривают, что у него есть любовница.

— У них у всех есть любовницы.

— А первые леди закрывают на это глаза и рожают потомство.

Они хихикали и снова говорили о ней, а у меня все плыло перед глазами. Кружилась сцена, мелькали лица. Меня тошнило и бросало в жар. Она беременна. Как же это смешно… Его жена беременна. Вот почему….пришел слить в меня. Там же…там же надо ее беречь. С ней же нельзя, как со мной у стенки, и так, чтоб матку долбило и за волосы на колени. С ней нежно. О боже, как же больно.

Голову на руки и изо всех сил прикусила запястье.

Видимо, прекрасно проходили их пятницы…Вот зачем любовница. Потому что ее нельзя. И перед глазами снова его перекошенное лицо, как орет мне, чтоб имя ее произносить не смела.

В машине домой ехала с остекленевшим взглядом, а когда приехали, содрала ожерелье, захлёбываясь слезами, швырнула его на пол, сдирая, срывая с себя одежду.

Дырка. Я просто временная дырка…Так мне и надо. Это я себя продала, я предложила стать дыркой. Я шлюха. Президентская подстилка, и сливает он в меня, как в туалет, накопившееся …от недотраха с ней.

— Дура? Это же целое состояние!

Эллен подняла с пола ожерелье и тряхнула у меня перед носом.

— Не хочу ничего…не хочу его ожерелий, ничего не хочу.

Рыдая и захлёбываясь слезами. Идиотка…на какие-то мгновения там, в той комнате мне показалось, что он что-то ко мне чувствовал, что он скучал.

— Что не так? М?

— Всееее, — со стоном сползая на пол, ничего не видя от ревности и боли, — она…она беременна. Его жена. Она….

— А тебе какая разница?

— Это…же ужасно…все вот это ужасно. Я никто…я никто, и у меня с ним никогда так не будет…

Эллен рывком подняла меня с пола.

— Как так? Как с ней? Да, не будет! С тобой по-другому!

— По какому? — всхлипнула и с болью посмотрела на Эллен. — Вы…вы хоть что-то понимаете? Вы когда-нибудь любили такого…как он?

— И сейчас люблю! — отрезала она и тряхнула меня. — Его люблю, поняла?! Он мне как сын, друг и брат…я была его первой женщиной, ко мне в постель его притащила Розанна. Его мать.

— Что?

Я в ужасе от нее отшатнулась, а она шла на меня, сжимая свои изящные руки в кулачки.

— Отдала мне мальчика на обучение. Я ведь была самой дорогой и высокооплачиваемой шлюхой в стране. Вип сопровождение. Бриллиантовая куртизанка богемы. За одну ночь со мной платили столько, сколько тебе не снилось даже в твоих самых влажных снах, детка.

Я оперлась о стену и обхватила себя дрожащими руками.

— Мы были любовниками…потом я ему надоела, это и понятно, молодость не любит увядающую красоту, ей нужна яркость, свет, страсть. Но он подарил мне новую жизнь, и я больше не нуждалась ни в чем! Я больше не должна была себя продавать! Взамен он получил мою преданность и верность…и любовь. Она не такая, как у тебя. В ней нет места похоти, ревности, ненависти…хотя я бы не отказалась вернуть его в свою постель. Но я люблю его как мать и как друг, и в моей постели он счастлив не будет! Так что не тебе судить о любви, ма птит! А теперь пошла в ванну и умылась, легла в кровать.

— А я…я когда-нибудь рожу? У меня будет семья?

— От него? Нет. Тебе не дадут. Довольствуйся тем, что есть, и стремись к большему.

— К чему? Где они…его женщины? Его любовницы или кто они там? Что он с ними сделал? Убил? Стер с лица земли? Вот что меня ждет?

Внезапно она ударила меня по щеке, и я резко замолчала.

— Самым болтливым закрыли рты и тебе закроют, если не поумнеешь. Не все созданы для семьи и для детей. Ты должна на него молиться, он тебя из нищеты вытащил.

А я не хочу молиться… я любить хочу, я вдруг поняла, как сильно хочу его любить, быть кем-то большим, чем содержанка.

Она продефилировала по лестнице вверх, а я облокотилась спиной о стену и закрыла глаза. Я не хочу так…не хочу быть ею. Такой, как Эллен. Не хочу. Медленно взяла ожерелье и провела по нему пальцами. И вдруг поняла, что с меня хватит. Я больше так не могу. И притворяться, что я с этим мирюсь и мне все нравится, убеждая себя, что могло быть хуже — просто лицемерие и самообман.

Решительно пошла в сторону комнат для прислуги и постучала в покои Гройсмана. Когда он открыл дверь в халате и в очках, я очень тихо сказала.

— Помогите мне сбежать отсюда…или я расскажу о вашем сговоре с таксистом!

Он долго смотрел на меня, потом кивнул, и я вошла в комнату. Он осмотрел коридор и запер дверь на ключ.

— Послушай меня внимательно, девочка. Я сразу пресеку твои попытки шантажа — так вот, таксист был нанят не мной. Поняла? И не я ему платил за то, чтобы тебя воспитывали.

— А кто платил?

— Ну ты же у нас умная. Сложи дважды два. Или, правда, только для одного и пригодна. Все мозги между ног?

Удар был ощутимым слева. Там, где всегда больно последнее время. Там, где поселился проклятый Айсберг и не морозит, нееет, он жжет меня, испепеляет, и нет ни конца, ни края этим ожогам.

— Тогда почему тех…тех убрали, а его нет?

— Потому что те сделали то, чего им не велели. Тронули то, что не принадлежит им. А таксист выполнил свою работу. Он у нас справедливый. Пусть и жестокий.

Нет, я не испытала облегчения. Мною все равно играли, как марионеткой, манипулировали, играли с моей психикой…А я бежала к нему, как к спасителю. Но он же меня и губил. Бьет и ласкает. Тыкает в грязь и жалеет. Держит кнутом и пряником. И самое страшное, что все это работает.

— Я хочу от него уйти!

Гройсман зло засмеялся.

— А кто не хочет? Все хотят. Только от него уйти можно только туда! — показал пальцем вверх. — Не раз ожидал, что ты скоро там окажешься, но тебя с удивительным постоянством жалеют. Что только нашел в тебе? Ведь красивее были, статнее, пышнее. И за меньшее без головы оставались, а ты…ты у нас неприкосновенная.

Тяжело дыша, я смотрела на этого невысокого человека и понимала, что он единственный мой путь к спасению. Он знает этот дом, знает хозяина и знает нужных людей. А еще…он явно меня ненавидит.

— Я вам не нравлюсь?

— Ты никому не нравишься!

— Почему? Что плохого я вам сделала?

Он сел в глубокое кресло и накинул себе на ноги клетчатый плед. Потянулся за маленьким графином и налил в стакан темно-коричневой жидкости на самом дне.

— Настойка по рецепту Тамары Исааковны. Славная была женщина…подруга моей покойной матери.

Отпил из стакана, промокнул рот салфеткой.

— Когда-то я был водителем у очень важного человека, присматривал за его дочерью. Возил на учебу, охранял. Красивая девочка. Добрая, нежная, отзывчивая. Она ко мне хорошо относилась. Ко мне мало кто хорошо относился…В те времена быть жидом было не так престижно, как сейчас. Всей этой толерантности, борьбы за справедливость еще не было. Израилем, Америкой и Германией и не пахло. Особенно для меня. Я же у «шишки» работал. Запрет на выезд пожизненно. Так вот, меня, пархатого, каждая собака пыталась со свету сжить. Далеко пробрался, денег много заколачиваю, у генерала в любимчиках хаживаю. Но мы — любимчики до поры до времени, пока сала чужого не нюхнули, а за сало нам сразу скальп снимут и звездочку на груди вырежут. Когда дом генерала обворовали, я был первым кандидатом. На меня каждая вошь пальцем указала. А когда комнату перерыли и денег нашли, сказали, что своим передал. Разнесли синагогу, нашли золотые подсвечники, сказали, это я раввину отдал после того, как золото генеральское переплавил. Генерал скор на расправу — пистолет к башке моей приставил. Она, маленькая такая, выбежала из комнаты своей и бросилась на него, в ногу ему вцепилась, укусила за ляжку. Кричала, что Грося с ней был, сказки ей читал, и чтоб трогать ее Гросю не смели.

Генерал руку опустил…Потом, спустя месяц, вора нашли. Оказался сын управдома, далекий от нашей еврейской братии. В доме я в том работал пока девочка замуж не вышла, тогда меня ей и отдали вместе с приданым. Я с ней пробыл до того момента, как уже возраст перестал позволять работу свою выполнять… И она позаботилась, чтоб меня не выкинули…ЕГО попросила. Забрал меня сюда. В вертеп свой. Сказал, слово лишнее скажу и… даже она не поможет.

Так вот девочку ту Людмилой звали. Поняла теперь?

А я это сразу поняла, пока он говорил. Почувствовала. Значит, жена Петра была той девочкой, и Гройсман ей благодарен и любит ее.

— Так вот…до сих пор здесь побывали некоторые, но все они одноразовые и моей девочке ничем не мешали…а ты! — седые брови сошлись на переносице. — А ты задержалась! Если ОНА вдруг узнает…плохо ей будет. Любит она его, понимаешь? Любит! Всегда любила! Отца своего умоляла женить его на ней, в ногах валялась…Женил. Только нахрена женил, если он…ни одной юбки не пропустит. Шлюха за шлюхой у него…

Я кивнула и пальцы сжала, чтобы не выдать своего разочарования, чтобы не разреветься именно здесь и сейчас.

— Так помогите мне убраться! Я исчезну, и ничто не станет угрожать ее счастью. Я тоже не хочу быть его шлюхой! Я жить хочу, детей хочу рожать, замуж выйти…а не вот так!

— Детей она хочет. Такие, как ты, не для детей. Вычистятся, выпотрошатся и дальше ноги раздвигают…как эта француженка. Тоже мне Франция. Мухосранск на выезде. Ее отец канализации чистил, а мать швея. Ленка она. Хахаха…Иванова. А не Эллен. И ты…хахаха…такая же.

Смеялся он тихо, неприятно, но его слова ранили больно и в самое сердце.

— Я не хочу так…сбежать помогите.

— Как я тебе помогу?

— Вы. вы что-то вывозите, я слышала ваш разговор…Вот и меня вывезите. Не то все узнают, что на самом деле вы и есть вор. И в этот раз никто не выбежит, и никто за вас не заступится.

Гройсман изменился в лице.

— Я не вор! Поняла? Не вор! А вывозим…потому что и так все выбрасывается. Тоннами. Все продукты. А есть те, кому надо…

— А вы и рады перепродать?

— Не твое дело, соплячка! Поняла? Я благим занимаюсь…И ни хрена не перепродаю!

— Не мое. Мне плевать, что вы там вывозите. А вот если ОН узнает, не думаю, что ему плевать будет. А я расскажу, не сомневайтесь! Пожалуйста! Умоляю! Я хочу, чтоб вы и меня вывезли. По-другому мне из этого дома не выйти.

— Бредовая затея. Если узнает, что я сделал, голову мне голыми руками оторвет.

— Не узнает… я скажу, что сама спряталась. На вокзал меня отвезете…А еще мне документы нужны. На чужое имя. Если хотите своей Людмиле помочь, то и мне помочь придется.

— Документы она захотела!

Но он явно заинтересовался, призадумался и голову подпер рукой, поджав губы.

— А знаешь…помогу. Ты здесь всем, как заноза в заднице. Только чтоб всю эту неделю была тише воды, ниже травы. Чтоб вела себя идеально, и Эллен чтоб ничего не пронюхала. Она, сука, умная и хитрая. Она на тебя уже ставки сделала. Лепит из тебя леди…

Я приблизилась к Гройсману и присела на корточки.

— Я просто человек…да, из Мухосранска. Из нищеты. У меня и родителей нет, чтоб заступились. К нему попала…думала, спасет. Отчим меня старику продал. Не виновата я, что Людмиле вашей поперёк стала и вам не нравлюсь. Я даже не знала, кто он такой! Мне тоже все это не нравится…я хочу жить. Понимаете? А не его подстилкой быть…я — не Эллен и никогда ею не буду. Помогите мне…вы же добрый человек. Я же вижу.

Фыркнул и отвернулся.

— Видит она. Ладно. Все, иди к себе. Документы ждать придется неделю, не меньше. А еще подумаю, как вывезти тебя.

— Спасибо…молиться на вас буду.

За руку его схватила, а он еще больше нахмурился.

— Не за что пока благодарить.

Волосы мои поправил, в лицо долго всматривался.

— Здесь он тебя везде найдет. За границу тебя надо вывозить, да так, чтоб подальше, чтоб не нашел. Я подумаю. Все, иди.

Из комнаты меня сам выпроводил. Выглянул вначале в коридор, а потом меня вытолкал и дверь закрыл. Я выдохнула и ощутила впервые какой-то подъем сил. Я должна выбраться, должна начать все сначала и забыть про этого монстра.