Глава 28 · Огонь борьбы

Я стояла посреди Голубой гостиной, в шоке глядя на них.

На отца — лживого, жестокого тирана.

На мать — безразличную, безучастную куклу.

На Артёма — подлого марионетку и, фактически, насильника.

На Никифорова — продажного хранителя их тайн.

Правда, грязная и ужасающая, обрушилась на меня всей своей тяжестью. Моя жизнь была сломана этими людьми.

— Как вы могли? — прошептала я пораженно, и мой голос был тихим, но наполненным такой ненавистью, что даже отец на мгновение замер. — Как вы посмели? Вы… вы хуже зверей! — Крик вырвался из самой глубины души, хриплый, разрывающий горло.

Я вскочила, чувствуя, как все внутри горит.

— Вы меня… накачали! Дали что-то… и я все подписала! А потом… Боже, — я даже пошатнулась от осознания, смутных воспоминаний, которые все еще клубилисб во тьме моей памяти, будто оберегая меня от правды. — Еще неделю… чем-то пичкали, чтобы я не вспомнила! Не поняла, что сделала!

Артём сделал шаг ко мне от колонны, его лицо исказила злоба. Инстинктивно, без мысли, я схватила со стола тяжелую хрустальную вазу с фруктами и с размаху ударила ею о край стола.

Громкий хруст, фрукты покатились по полу.

Я зажала в кулаке крупный, острый как бритва осколок, выставив его перед собой, как оружие.

— Не подходи! — закричала, почти завизжала, отступая к стене. — Ни шага ко мне!

Все застыли.

Даже отец, уже поднявшийся, замер на полпути. Артём остановился, его взгляд словно оценивал осколок и мою решимость. Мать театрально запоздало вскрикнула и прикрыла рот рукой. Никифоров сильнее съежился в кресле.

— Вы — чудовища! — Я сжала осколок так, что он впился в ладонь, высекая капли крови, но боль была ничто по сравнению с моей яростью. Слезы текли по щекам, но я не вытирала их. — Дай мне телефон. Сейчас же! Я уеду отсюда, а дальше… — я перевела взгляд с отца на Никифорова, — дальше мы будем разговаривать в суде. И не только о разводе!

— Закрой рот, дура! — Отец взревел, багровея, и вдруг бросился на меня.

Весь его показной аристократизм испарился, остался лишь мерзкий звериный гнев. Я отступала, судорожно держа перед собой осколок, но спина уперлась в стену.

Отец навис надо мной, его дыхание, тяжелое и спертое, било в лицо.

— Ты думаешь, тебе кто-то поможет? — он выкрикивал слова, брызгая слюной, заставляя вжимать в стену. — Ты одна! И всегда будешь одна! Я позаботился об этом! Еще семь лет назад позаботился! Моим единственным упущением стала эта твоя новоявленная подружка, Ася… но и ее я отважу! Найду, что ей предъявить, и она сбежит от тебя, как сбежал тот твой нищеброд! Теперь ты возвращаешься домой и будешь жить здесь. По нашим правилам. Если Артём захочет, — он кивнул в сторону зятя, — он сможет взять тебя к себе обратно. Но тебе еще придется заслужить это право, идиотка!

Он говорил, наступая, загоняя меня в угол, его слова били меня наотмашь. Но эта фраза…

«Как сбежал тот твой нищеброд!»… Она пронзила меня насквозь.

— Что?.. — я прошептала, не веря ушам. Слезы хлынули с новой силой. — Что ты сказал⁈ То есть… Дэн тогда… — слова вырывались, как стон. — Что вы ему сказали⁈ Я знала! Я всегда знала, что он не мог просто так бросить меня! — закричала я, истерика захлестнула, смешиваясь с облегчением и новой волной невероятной боли.

И в этот миг, когда моя защита рухнула, когда я отвлеклась, отец с размаху ударил меня по лицу.

Всепоглощающая белая вспышка. Боль. Звон в ушах. Уже привычный до мерзости за последние дни.

Я рухнула на пол, больно ударившись плечом о паркет. Осколок вылетел из ослабевшей руки и, описав дугу, вонзился мне в бедро, чуть выше колена.

Острая, жгучая боль пронзила ногу. Я вскрикнула, инстинктивно схватившись за рану. Теплая, липкая кровь сразу же засочилась сквозь пальцы, пропитывая юбку.

«Глубокая рана, но не артерия», — мелькнула автоматическая мысль. Кровь текла, но к счастью не била фонтаном.

— Я сделал все, чтобы ты не связалась с этим отбросом! — орал отец в это время, стоя надо мной. — Как и со всеми остальными твоим ухажерами со школы! Им всем достаточно было намекнуть, что ты брюхата от другого, и они сливались! Но этот… этот упрямый нищеброд! С ним пришлось повозиться. Пришлось убедить его, что ты просто играешься с ним из жалости, а вся твоя любовь — только к отцу ребенка! — Отец вдруг засмеялся, будто бы восхваляя себя за сообразительность, и этот звук был ужаснее любого крика до этого. — Жаль, что сразу не сработало. Но в конце концов он поверил. Поверил, что ты обманываешь его и отступил.

Я была в шоке и ужасе одновременно. Вот почему… Вот почему Дэн тогда сказал… «Будь счастлива с ним». И его взгляд на осмотре, когда я сказала, что не была беременна…

Сердце разрывалось от боли за него, за нас, за всю эту чудовищную ложь. За отнятые у нас годы!

Но размышления оборвались. Отец грубо схватил меня за волосы и потащил по полу, как мешок.

Боль в бедре вспыхнула с новой силой, я закричала, схватившись за голову, пытаясь вырвать из крепкой хватки волосы.

Отец швырнул меня к столу, прямо в ноги перепуганного Никифорова.

— Ты не выйдешь отсюда без подписи! — прошипел отец, его лицо было близко, оно словно искажено ненавистью. — А подпишешь — начнешь жить по новым правилам. Поигралась в независимость — хватит. Пора взрослеть, дочь.

Он склонился ниже, его пальцы, сильные и грубые, впились в мой подбородок, заставляя поднять голову. Больно и унизительно. Его дыхание, пахнущее дорогим коньяком и злобой, обжигало кожу.

— Перестань ныть и подписывай, — он выдохнул мне в лицо. — Пока я добрый.

Я смотрела в глаза своему отцу, сквозь пелену слез и боли. В глаза, где не было ничего человеческого. Где была только жажда власти и денег.

И в глубине моей души, под пеплом страха и отчаяния, разгорался новый огонь.

Холодный. Неумолимый. Огонь борьбы.

И он уже никогда не погаснет во мне.