Глава 11

Мама вызвонила меня на кофе, пока у Арсения физио-процедуры. Они в городе, в каком-то супер-дорогом центре. У брата очередной курс, и, по всей видимости, он делает успехи. Мы в кофейне рядом, мама рассказывает, что Арсению удалось встать на костыли. – Боже, ты б видела его: ноги дрожат, пот на лбу, еле передвигается, но…он сильный, я в него верю. – Я тоже, мам, верю. Сеня у нас боец. Ульяна Дмитриевна наша замирает на секунду и чуть ли не рычит. – Упрямый, как отец ваш боец. Вот всё ему не так, всё не этак. Если бы не пошёл против нашей воли, сейчас бы спокойно бизнесом с братом занимался. Целый и невредимый. Ан, нет, уехал на свой Ближний Восток. Я, мам, говорил, простой инженер… Вернули мне инженера. Собирай по кусочкам. – Мам? – накрываю её руку ладонью. – Ну не надо, пожалуйста. Мы ведь уже сотню раз всё это обсуждали. – Прости, я знаю-знаю-знаю… – качает головой. Мама остригла волосы под каре и, кажется, сбросила лет восемь-десять. Теперь наши причёски чем-то похожи. Делаю ей комплимент. – Спасибо, – улыбается, трогая ровный край волос ладонью. – Необычно так. Особенно когда половину сознательной жизни проходил с приличной такой косой. Отцу твоему, упокой господь его душу, нравились длинные локоны. Для него старалась. А теперь для себя… ну или… Кошусь на мать, но ничего не говорю. Знаю, что у той завязываются отношения с Никитой Сергеевичем, одним из папиных региональных замов. Но там всё пока не совсем определённо. Мама тоже имеет право на счастье. С кончиной папы ведь её жизнь не закончилась. Тем более, она столько сил и времени отдала отцу, пока тот угасал. – Вы когда с Ильёй в гости приедете? – переводит разговор на меня. – Тысячу лет не видела любимого зятя. Раньше вы чаще у нас в доме бывали. – По-моему, я также часто, как и раньше приезжаю. – Ты да, а муж твой? – Ну… у него дела. Мать фыркает. – Так а ты на что? Взяла его под белы рученьки и привела. Скажи, Ульяна Дмитриевна соскучилась. Кто у него жена-то? – Вот тебе надо, ты ему это и скажи, – огрызаюсь, а мать делает такие огромные глаза, будто я на неё кипятком плеснула. Она что, не понимает, почему раньше Илья часто приезжал? Отец был жив, они какие-то дела решали по бизнесу. А сейчас ему зачем туда-сюда кататься? Вроде, мать у меня не наивняк, но иногда то ли делает вид, то ли реально туго соображает. Некоторые люди предпочитают видеть в окружающих лучшее, но это тоже не про мою мать. Отцовское влияние научило её быть подозрительной и принципиальной, что в целом-то и не плохо. – Вера, что случилось? – отодвигая чашу, спрашивает со всей серьёзностью. – Ничего, – стучу кофейной ложкой по передним зубам, прямо как в детстве. – Перестань, – одёргивает меня мать тоже как в детстве. – Это некрасиво. – Мам, мне сколько лет, а? Что хочу, то и делаю, у меня уже у самой ребёнок. – И поэтому надо забыть о хороших манерах? – Прости, – долго выдыхаю, прежде чем признаться. – Я развестись хочу. – Приехали… Мама хмуро взирает на меня. – Один весь в делах, дома не появляется, второй заново ходить учится, ворчливый и капризный, третья семью рушить собралась… Я, вроде, вас нормальными воспитывала, дети! – При чём тут это? – Очень хочется закатить глаза. – У Илья любовница есть. Может, и не одна. «А у тебя… любовник», – ехидно вворачивает внутренний голос. – И что? – Как и что? – Милая, мужчины изменяют. Все. Без исключения. Думаешь, твой отец был таким примерным семьянином? – фыркает мама. – Ой, давай без подробностей, – вскидываю руки ладонями вверх. – Он был моим папой, в конце концов. – Он был всего лишь мужчиной, Вера, – наклонив голову к плечу, с грустью взирает на меня мать. – А они – одинаковые. Поэтому переживите этот кризис и двигайтесь дальше. Роди ему второго ребёнка, в конце концов, он переключится. – Ещё скажи, ты так делала, нас всех по очереди рожала, когда у папы кризисы с тобой были. Мама хлопает ладонью по столу и выпрямляет спину. – Вера! Ты забываешься! Я тебе мать, а не подруга, думай, что говоришь. Вот это «я мать, а не подруга» слышу всю свою жизнь от неё. У нас в общем-то тёплые хорошие отношения, но есть черта, которую я не могу перейти. И об этом мне регулярно напоминают. Делаю долгий вдох, чтобы не взболтнуть лишнего. – Прости. – Прощаю, дочь. Но ты тоже, пожалуйста, следи за своими словами. Киваю… киваю и ещё раз киваю. – Ну а второй ребёнок кризису Ильи не поможет. А вот доля в «Империи» очень даже. Ульяна Дмитриевна с ироничной улыбкой взирает на меня. – Ты же знаешь, что это невозможно. «Империя» – это семейный бизнес. Он может войти в него лишь на правах нанятого менеджера, управленца, но не владельца. Здесь твой отец отлично всё предусмотрел. Это всех вас касается. Компания поделена между вами тремя. Вы прямые наследники. Можете, не управлять, можете нанимать директоров, но передать владение не получится. – Илье об этом скажи, он уверен, что отец обещал ему долю. – Это исключено. Я молча допиваю остывший кофе, ставший слишком горьким и не очень приятным на вкус. Мама печально взирает на меня, видимо, размышляя, что ещё мне сказать. – Мне жаль, Вера, что у вас с Ильёй разладилось. – И мне жаль, но я изначально понимала, что ничего не выйдет. – А чего тогда замуж за него вышла? Пожимаю плечами. У меня нет готового ответа. – Приняла лёгкую влюблённость за что-то более глубокое. Но она быстро прошла. Знаешь, так странно, – решаюсь признаться, – я реально думала, что влюблена. Мы гуляли с Ильёй как-то, я посмотрела на него и подумала, что люблю. Только сейчас понимаю, что сама внушила себе это. И ощущения такие были… воодушевляющие… радостные. Наверное, это был мой способ заглушить боль, я ведь тогда совсем по другому человек сохла. Смотрю на мать внимательно, чтобы бы понять, в курсе ли она истории с Лёшей, но Ульяна Дмитриевна хранит покер-фейс. Хотя нет, в глубине глаз мелькает сожаление. Понимает, о чём я. – А ещё отца разочаровывать не хотела, он на этот брак молился. Мама не замечает, наверное, как качает головой, подтверждая мои же слова. – Потом прошло несколько месяцев, очень мало времени, на самом деле, и многое в Илье стало меня раздражать. Так всегда происходит, если не любишь, а терпишь. Может, он это и сам почувствовал. Поэтому… живём мы сейчас как чужие люди. – Совсем всё плохо, да? – Не совсем, но… я не хочу это продолжать. После долгого вздоха мать выдаёт: – Что ж… смотри тогда сама. Из кафе я выхожу в странном настроении, мне не по себе. Разговор с матерью не принёс никакого результата. Мне ещё раз напомнили, что надо думать о семье, а не о своих желаниях. Весь день я кручусь, как белка в колесе. Успеваю заехать к брату, тот в каком-то приподнятом настроении, в отличие от мамы, и я думаю, уж не роман ли у него очередной закрутился. Такое бывало в студенчестве, но потом он пресытился, что ли, да и слишком много алчных красавиц вокруг него крутится. Он, конечно, пользовался ситуацией и этими девицами, но близко не подпускал, прекрасно осознавая, чего им на самом деле надо. Если Сева, наконец, встретил хорошую девушку, что ж я буду первой, кто искренне за него порадуется. – Заедешь к Арсению и к маме? – целую брата в щёку. – На днях обязательно. – И не дави на маму по поводу Никиты Сергеевича. Сева улыбается, как чеширский кот. – А тебе уже пожаловались? – Что ты… нет, конечно, просто я вас всех слишком хорошо знаю, – похлопываю его по плечу со смешком. – Как и мы тебя. Но уходя из его кабинета, думаю, что нет… не знаете вы меня. И, кажется, я сама себя не знаю. Что мы творим с Соколовым? Надо сначала разобраться с Ильёй и будущим, а потом бросаться в омут с головой. Но я уже в омуте, и этот водоворот затягивает меня всё глубже. Вечером звонит муж, сообщает, что забрал Вову с секции, и они останутся в московской квартире. – Приедешь? – Я уже на шоссе, в дом еду. – Ну хорошо, тогда завтра увидимся. – Я как доберусь, позвоню, дашь Вовчика? – Он спать уже будет, Вера. – Нет, не будет. Я скоро. Сбрасываю звонок. Мне не нравятся интонации Ильи, и то, что он слишком часто стал оставлять сына в городе. Мы же чётко договаривались, что до первого класса основную часть времени пребываем в доме. Вова ещё успеет нажиться в пыльной Москве. У него школа и институт впереди. Давлю на газ, прибавляя скорости, сбавляла, пока по телефону говорила, хоть и по громкой связи. Но я блин, не Цезарь, делать несколько дел одновременно. Сзади пристроился какой-то придурок. Слепит дальним светом. Очень ярко. Костерю его про себя. Что за манеры? Где блин вежливость? Раздражённая, меняю ряд, но и этот идиот меняет его следом за мной, будто приклеенный. А потом, наплевав на все нормы дистанции, чуть ли не в бампер целует. – Твою мать, – давлю на газ и вытягиваю шею, пытаясь понять, насколько он близко. Вырубаю шепчущее радио, оно меня отвлекает. – Вот урод. Ещё и сигналит без конца. Не нравится ему, видимо, что я слишком медленно по крайней левой полосе двигаюсь. Хотя скоростной режим соблюден. Ещё и дорожное полотно блестит после прошедшего дождя. Второй день он то льёт, то не льёт. Мелкий такой, противный. В спину летит новая порция гудков. – Сейчас-сейчас, отъеду… мудила. Вообще я так много не ругаюсь, но в последнее время что-то зачастила. Связываю с нервным напряжением. Вдох-выдох, дожидаюсь подходящего участка дороги и подаю правее, чтобы перестроиться. Бескультурный нахал, кем бы он ни был, на внушительном внедорожнике, прибавляет газу, а потом, поравнявшись со мной, тоже подаёт вправо. Наши борта резко сближаются, это совершенно интуитивно побуждает меня выкрутить руль, чтобы избежать столкновения, зато я задеваю тачку в крайней полосе. Звук такой странный, будто трескается скорлупа яйца. А потом подушка безопасности бьёт мне в лицо. Боль в носу просто невыносимая, словно кости выворачивают. Нога приклеилась к тормозу, но я всё равно слетаю с дороги и, выехав за пределы обочины, торможу, чувствуя себя ужасно дезориентированной. И зажатой в светлом коконе ткани, которая постепенно начинает сдуваться. Капот ныряет вверх, видимо, передними колёсами я на какой-то гребень наехала. Затылок больно бьётся о подголовник. Шею раздирает боль. В памяти всплывает «эффект хлыста», кажется, частая побочная травма при дорожных авариях. Одно успокаивает – руками, ногами шевелить могу, значит не позвоночник. Вот чёрт… закрываю глаза и, кажется, выпадаю из реальности на несколько секунд. Стук в боковое окно заставляет меня очнуться. Поворачиваю голову, вижу женское лицо. На нём бездна паники. Губы шевелятся, но слов я не понимаю. Наощупь пытаюсь найти ручку двери, но пальцы соскальзывают с неё. Кажется, я сейчас грохнусь в обморок… а нельзя… ой нельзя… Наконец, ладонь фиксируется на ручке, и я тяну на себя, насколько хватает сил. Слава богу, их достаточно, чтобы дверца распахнулась. Поток свежего воздуха врывается в салон, и я уплываю куда-то вместе с ним. *** – О чём ты только думала? Говорил же, не надо ехать за город, послушалась бы, ничего бы не было, – это Илья выхаживает по больничной палате. Ворвался сюда три минуты назад и вместо поддержки и сочувствия обрушил на меня поток невнятных обвинений. Заложил руки за спину, и меряет пол шагами, будто раздутая от важности птица-секретарь. У меня гудит голова, поэтому отвечать ему могу, только когда немного отпускает. Пользуется моей беспомощностью. Меня долго до больницы везли. Оказывается, это девушка, с которой мы по итогу столкнулись, быстро сориентировалась и всех вызвала. А урод, быкующий на шоссе, скрылся с места преступления. Надеюсь, его обнаружат и всыплют по первое число штрафами, а может, и административкой. Я не знаю, сколько времени прошло с момента удара до сейчас. Часы как-то попутались, слились. Может, уже середина ночи? Пока приехала скорая, пока осматривали на месте, потом в ближайшую к Москве больницу укатили. Я даже не успела сориентироваться и позвонить в семейную клинику, так что всё это уже завтра. Сегодня, пожалуй, переночую здесь, в отдельной платной палате. Если поеду домой с мужем, с ума сойду от его «пилижа». Он всё талдычит и талдычит что-то, так что я не выдерживаю: – Слушай, Илья, где твоё сочувствие? – Видимо, там же, где твоя осторожность и мозги. – Ну… дурой меня ещё никто не называл. Кроме меня самой, пожалуй. – А я и не говорю, что ты дура, Вера. Наоборот, слишком умная и всезнающая. Слушала бы мужа, ничего бы не случилось. Сама виновата в том, что в ДТП попала. А мне теперь ещё ехать на место с тачкой твоей разбираться. Разглядываю его, прищурившись. Уверена, будь на его месте Лёша, поведение бы было совершенно другим. И его бы не напрягло решать мои проблемы, в отличие от Ильи, которому лишние заботы на хрен не сдались. – Это тебя, смотрю, больше всего волнует. Что надо куда-то ехать и разбираться. – Не утрируй, не в этом дело. Он раздражённо отводит жалюзи в сторону и смотрит на больничный дворик. Потом возвращает на место. – Пошли кого-нибудь по доверенности, – предлагаю. – Нет уж, меня лично вызывают. – Ну, съезди. – Ну, съезди, – передразнивает, затем проводит пятернёй по волосам, сгребая чёлку на макушку и падает в кресло. – Легко сказать – съезди. Ты время видела? – Как будто я выбирала время для аварии. Сто миллионов раз ездила этой дорогой, и такое впервые. Я не виновата, хотя ты и пытаешься убедить меня в обратном, что какой-то водитель решил себя повести, как полный урод. Может, он пьяный был. «Или она…» – Это крутится в моей голове, потому что, восстанавливая цепочку событий, мне кажется, что подрезала меня всё та же машина, которая уже следила за мной. Надо будет Лёше об этом рассказать. Видимо, его бывшая всё никак не успокоится. Хотя этого и следовало ожидать. Она больная на всю голову. Разве нормальный человек опустился бы до угроз и слежки? – Мы с Вовой как раз спать собирались, а тут новости от тебя. Пришлось его тормошить, – продолжает Илья. – Ты сказал, что отвез его к родителям. – Да… мама жутко за тебя волнуется. – Ну хоть кто-то за меня волнуется. Спасибо. Я завтра ей позвоню. Заходит врач, и мы с Ильёй мигом затыкаемся. Отлично. Будет передышка. А то я устала. Кажется, так много давно не говорила с мужем. Если б разговор был приятным, но нет… это ведь совсем другое дело. Он, наверное, действительно что-то чувствует. Я осознаю, что моё поведение и отношение, наверняка, поменялось. А всё из-за Соколова. – Сломано ребро, – констатирует врач, когда заканчивает перечислять, что у меня там по анализам и рентгену. – Сломано? Я вроде, дышу, ну болит чуть, но… – Сломана или трещина, но что есть, то есть. – Что значит сломано или трещина, – встревает Илья. – Это вообще-то разные вещи! – Иногда этого чётко не видно, – спокойно объясняет врач. Ему лет тридцать, у него низкий голос и руки по локоть в татуировках. Типичный хирург-травматолог… Меня это забавляет слегка. – Но… – Но судя по реакции вашей жены, у неё скорее трещина. – Чудесно, можно к гадалке не ходить, – скептически приподнимает бровь Илья. – Тут уже весь расклад описали. Врач снова переключает внимание на меня, правильно считая, что с Ильёй спорить – лишнюю энергию тратить, – В целом, вам, конечно, повезло. – Очень, – усмехаюсь, дотрагиваясь до лица, там нос опух и, наверняка, синяк разливается на половину лица. – Не переживайте, опухоль спадёт, но выйдет гематома под глазом. Будете выглядеть так, будто вам кто-то фонарь поставил. – Чудесно… – Дома посидишь, – крякает Илья. – У меня солнечные очки для таких случаев имеются, – отшучиваюсь. – Не обязательно дома сидеть. – Прекрасное решение, – подмигивает молодой доктор. – Но вам нужно находиться в покое. Про ребро не забывайте. – При переломе рёбер гипс ведь не накладывают? – уточняю. – Нет, просто берегите себя, без резких движений. У здорового человека рёбра срастаются примерно за два месяца, может, чуть меньше. – Вы меня успокаиваете, – улыбаюсь ему. – Так и волноваться не стоит, вы, можно сказать, отделались лёгким испугом. Говорит, что скоро придёт медсестра с капельницей, что мне нужно поспать, и строго смотрит на Илью, как бы намекая покинуть палату. – Ну, я поеду с машиной разбираться и полицией, – поднимается мой муж с кресла, а потом подходит к кровати, чтобы поцеловать в лоб. – Отдыхай, Верунчик. Эта показуха на глазах у врача мне отвратительна. Почему я раньше не замечала, что он такой? Ведь часто высказывается недовольно, зато на людях примерный муж и семьянин. Заботлив до скрежета зубов. – Пока, Илья. – Завтра пришлю за тобой машину. – Не надо, я Севе уже написала, он отвезёт. А ты Вову забери, если меня к вечеру отпустят, я вернусь домой. – Ну как знаешь. Я то знаю… Знаю, что позвоню Соколову, он меня, если что, и отвезёт. Потому что в таком положении, чёрт знает сколько времени пройдёт до нашей следующей встречи. Кажется, принятие жизненно важных решений слегка откладывается. Почему-то мне от этого горько, хотя до этого сама оттягивала разговор. Только то было моё личное решение, а сейчас – так сложились обстоятельства.