Глава 10

Великий лес

Месяц червень

В Великом лесу Дара осталась совсем одна. И избушка лесной ведьмы, и поляна вокруг, и берег реки, и все лесные тропинки были безлюдны. Только звери и духи бродили по владениям лешего.

Дара не нашла свою мать, не нашла другой лесной ведьмы. Никого. Это ранило больнее, чем она ожидала. Так пронзительно, так глубоко, что всю ночь она металась в холодном поту. Тело ломило, кожа зудела от ран и ожогов. Ей снилось, как лес затягивал её, оплетал корнями, а земля заполняла рот, как на груди расцветали белые лесные цветы, как мох покрывал ноги, как всё тело срослось с лесом, а над головой кричал с пронзительной болью заколдованный сокол.

Наступил рассвет, но в землянке было почти так же темно, только лучик света проник через дыру в крыше. На потемневшем от времени столе сидела сова. Она встрепенулась, повела крыльями и взлетела вверх. Дара вздрогнула, от испуга прикрылась руками. Сова вылетела наружу, и в землянке стало совсем тихо.

Девушка присела, сипя от боли. Тело сводило от любого движения. Её кожа покрылась пузырями, они лопались, кровоточили. Обгорела одежда, свисала с плеч, оголяя красную от ожогов грудь. Дрожащей рукой Дара подтянула рубаху, пытаясь прикрыть нагое тело.

В голове было пусто, ни одной мысли. Ни страха, ни гнева, ни печали. Она чувствовала только боль и усталость. Дара слушала своё тело, каждый нарыв на коже, каждую рану. Согнувшись пополам, она обнимала себя руками, баюкала, погружаясь в забытьё.

По крыше кто-то прошёлся, царапая когтями прогнившие перекрытия. Сова ухнула гулко, нетерпеливо. Дара вскинула голову, прислушиваясь к звукам. Может, птицы облюбовали землянку и теперь были недовольны её вторжением?

В жилище лесной ведьмы царило запустение. Пыль лежала толстым слоем на лавках и столе, пахло сыростью. Крыша прогнулась под тяжестью лет так низко, что Дара почти задевала её макушкой. Но ни перьев, ни следов помёта заметно не было.

Сова сверху заухала громче, и Дара неловко поднялась, проковыляла до двери.

Рассвет затопил поляну медовым цветом. Он шептал в кронах деревьях, пел птичьей трелью и далёким журчанием реки. Зелень и золото сверкали так ярко, как это бывает только в начале лета, когда ночь коротка и слаба, а день ярок и долог.

На самом краю зелёной, покрытой мхом крыши сидела сова. Она крутила круглыми жёлтыми глазами, недовольно разглядывая Дару.

– Так ты за мной?

Птица взлетела, сделала круг и исчезла за верхушками древних елей. Дара долго смотрела в небо, и мысли улетали вслед за совой, позабылись на время боль и слабость.

Ветер подул, шумя в кронах деревьев. На другом конце поляны, прямо напротив двери в землянку между высоких елей пролегла тропа. Дара могла поклясться, что её не было прежде. В сумраке мелькнул огонёк, замерцал и снова погас. Вдруг вспыхнул ещё дальше, зазывая за собой. Лучи солнца переплелись и вдруг рассыпались точно мучная пыль. Дара прищурилась, ослепнув от их яркого света, как вдруг голос донёсся издалека:

– Ау!

Она вытянулась, как тетива, приготовилась бежать со всех ног, невзирая на истерзанное тело.

А голос позвал снова:

– Ау!

И что-то в душе отозвалось:

– Ау-у! – прокричала Дара.

Ярче мелькнул огонёк на тропе.

Трава под ногами стелилась мягким ковром, но Дара прикусывала губу до крови от каждого шага. Заглянула недоверчиво за деревья. Лесные тропы не бывают столь ровными и чистыми. Вдали снова ухнула сова, и Дара пошла за ней. Босыми ступнями она чувствовала, как земля отзывалась, как билась она горячо, точно сердце в груди. Она слышала, как переговаривались травы и деревья, краем глаза, за самой кромкой сознания замечала тени, что бродили в стороне. На тропу они не ступали. Тропа была для людей.

Что-то звало Дару, тянуло. Она слышала звон воды, её журчащее пение из самых глубин. Она слышала его всегда, но только однажды так же ярко. Тогда свет слепил, тогда огонь одновременно обжигал и согревал. Тогда он тоже был сильнее её разума.

Ноги утонули в горячем песке, и тут же ледяная вода обожгла ступни. Дара зашла глубже, ощущая, как озеро ласкало икры, бёдра, живот. Она зажмурилась, нырнула, и свет заполнил её всю, проник в самую глубину, согрел сердце и заставил кровь бежать быстрее. Он был как счастье на вкус, как солнце, лето и нежность.

Дара распахнула глаза. Над головой повисло яркое небо. Чистое, без единого облачка. Ушли боль и печаль, ушли сомнения. Она стала безмятежна, спокойна, счастлива. Прежде это казалось невозможным.

Голос пел ей, баюкал, как родная мать баюкает дитя в колыбели. У песни не было слов, только чувство волнительное, восхитительное, как сама жизнь.

Небо прочертила белая точка. Дара проследила за ней, и морок спал. Она перевернулась со спины, огляделась и поняла, что находилась посреди большого озера, но не смогла вспомнить, как оказалась там.

Сова полетела к берегу, снова указывая путь, и Дара поплыла за ней. Лес со всех сторон окружал озеро. Оно было таким большим, что стало страшно. Дара плавала хорошо, и руки у неё были крепкими, но никогда она не удалялась так далеко от берега. Её тело вдруг налилось невиданной силой, она гребла без всякого усилия. Она задыхалась не от усталости, а от изумления и пугающего осознания: леший лишил её разума как по щелчку пальцев.

Она сосредоточилась на движениях рук и постаралась грести быстрее. Ей не терпелось ступить на твёрдую землю, снова ощутить себя самой собой. Дара смотрела прямо, на берег и на сову, что летала над лесом. И вдруг что-то медью и золотом блеснуло среди пальцев. Она отдёрнула руку, чуть не ухнула вниз, на глубину, с трудом удержалась на плаву.

А солнечный змей в воде проплыл уже дальше, распадаясь на тысячу ярких песчинок. Золотая богиня, та, о которой рассказывал Тавруй, жила в озере.

Лес играл с Дарой, дурманил разум. Он заставил её забыться, заплыть на середину озера и только тогда отпустил. От волнения сбилось дыхание. В отчаянии она принялась искать пальцами ног дно, но находила только пустоту и водоросли, что норовили обвиться вокруг лодыжек. Наконец ступни коснулись мягкого дна. До берега Дара уже шла пешком. Она села у самой воды на горячем песке, вытянула перед собой ноги так, что озеро кусало пятки.

Раны и ожоги зажили. Тело налилось силой, а в груди разгоралось незнакомое жгучее чувство. Золотая богиня исцелила Дару. Но как же легко она помутила её разум.

Одежда лежала недалеко от берега, но Дара не могла вспомнить, когда успела раздеться. Рассеянно она провела рукой по голове, ощупывая короткие волосы. Жыж спалил её девичью гордость, забрал длинные косы. Но, верно, теперь некому было её за это осудить.

Дара обернулась назад. Если лес желал, чтобы она пришла, значит, у него должны были быть на то причины. Если он столкнул её с жыжем, а после залечил раны, то сделал это не просто так.

У неё были сотни вопросов, но ни одного ответа. Если бы хоть одна лесная ведьма оставалась в живых, она смогла бы обучить Дару чародейскому мастерству, она смогла бы объяснить, зачем призвал её лес и чего он ждал. Но Великий лес молчал.

Мёртвые болота, месяц серпень

Вдалеке закричала выпь. Вячко почувствовал, как волосы встали дыбом на руках.

Олоко продолжил чинить стрелы и больше не смотрел на него, прятал глаза то ли из стыда, то ли из страха.

– Кто она? – спросил Вячко.

Охотник молчал, ещё больше согнулся над оперением стрелы, пальцы его стали неловкими и никак не могли справиться с работой.

– Олоко, ответь, кто она?

Пелена спала с глаз. От одного слова всё переменилось. Вячко оглянулся на дом на высоких сваях. Никого не было видно.

– Она не увидит и не услышит нас. Расскажи мне всё, – он придвинулся ближе к Олоко, попытался заглянуть ему в глаза. – Что она сделала со мной?

Вячко не хотел оставаться на болотах. Он должен был найти рдзенского чародея, он должен был привести его к отцу. Но Создатель, зачем он задержался на седмицы, на месяцы? Что его удержало? Что лишило памяти, разума, воли?

– Она всегда слушать. Болото говорит, она слушать, – Олоко бросил на дом быстрый взгляд из-под длинных чёрных ресниц. – И лес тоже к ней говорит. Это он…

Что-то напугало его, заставило снова замолчать.

– Что? Лес ей что-то рассказал? Но как? И почему ты называешь её Югрой, если Югра мертва?

Охотник молчал, перья выпали из его рук на землю, и он даже не подумал их собрать.

– Лес сказать, что ты приходить. Она ждать.

– Почему ты зовёшь её Югрой? Югра это твоя сестра?

Вопль выпи раздался совсем близко. Утка вылетела из зарослей и пронеслась так низко, что Вячко пригнул голову. Скрипнула дверь в доме. Никого по-прежнему не было видно, но по спине пробежал холодок, и затылок зачесался. Вячко опять оглянулся, никого не увидел. Он готов был поклясться, что за ними наблюдали.

– Кто она такая?

– У неё лицо Югра, – Олоко всхлипнул и утёр нос кулаком. Стрела в его руках переломилась, и он бросил её к своим ногам, туда, где уже лежали перья. – Югра умереть, а она её забрать. Она сказать, что помочь мне. Я убить тех, кто обидел Югру. Их семья меня искать, мстить. А она сказала: теперь я твоя сестра. Я спасать тебя, а ты спасать меня. И мы уйти сюда. А Югра, моя Югра я не спасать. Её тело в земле. А у неё, – он вскинул голову, тёмные глаза были полны слёз. – У неё только кожа, лицо. А внутри другая.

С самого начала Олоко оставался в стороне. Когда Вячко спасся из трясины, когда Югра провела его по болотам в свой дом, когда одурманила разум и опутала заклятиями, Олоко не перечил ей, только наблюдал со стороны.

– Почему ты помогаешь мне? – спросил Вячко. – Почему только сейчас?

– Огоньки.

– Югра сказала, что это души мёртвых. Ты увидел кого-то знакомого?

Олоко рассматривал свои руки и головы не поднимал.

– Ты увидел свою сестру? Югру? Настоящую Югру?

Ни кивка, ни согласия. Охотник промолчал.

Вячко огляделся по сторонам. Трясина тысячью глаз наблюдала за ними.

На болотах ночь наступала быстро. Туман жадно пожирал свет, затоплял всё вокруг серой хмарью. Когда Вячко поднялся в дом, было уже темно. Олоко взобрался следом за ним по приставной лестнице, вместе они подняли её наверх, как делали всегда перед сном.

Ики сидел у огня, поддерживал его горение.

– Час собаки, – произнёс Ики на своём языке, хотя никто не спрашивал его.

Луч закатного солнца и вправду осветил столб, на котором вырезана была псиная морда. Но слепой старик не мог этого видеть.

Как и не могла простая девушка спасти человека от болотных духов.

Югра сидела в углу. Она почти всегда была чем-то занята: штопала одежду, ремонтировала оружие, готовила, расставляла силки на зверей, рыбачила. И только вечером, когда солнечный свет угасал, она позволяла себе отдых.

Она встретилась глазами с Вячко, улыбнулась ему:

– Как ты, огонёк?

Для девушки, что выросла в глухой деревне и редко видела ратиславцев, она удивительно хорошо знала язык. Этого Вячко тоже раньше отчего-то не замечал. Он был слеп и глух, и в отличие от Ики действительно не видел, что происходило вокруг.

Что имело над ним власть? Духи болот или эта девушка? Как её звали на самом деле? Зачем он ей был нужен?

Всё это время она расспрашивала о Ратиславии, о княжествах и их правителях, о законах и устоях народов. Она изучала его земли, его обычаи. Точно готовилась к чему-то.

Вячко присел к огню. Югра и Олоко опустились на подстилки по бокам от него. Девушка разлила похлёбку на всех. Что, если она травила его всё это время? Может, в еде были дурманящие травы? Он не мог больше есть её стряпню. Он не мог ей доверять. Конечно, Югра заметила, что он не притронулся к ужину.

– Что-то не так, огонёк?

– Я не голоден, – он поморщился, отставил миску в сторону и коснулся пальцами своего лба. – Голова опять разболелась, я лучше лягу.

Югра, кажется, поверила. Она и сама уговаривала его больше спать после нападения болотных духов.

Вячко отвернулся к стене, но глаза не закрыл. Слушал, как остальные скребли ложками по дну деревянных мисок и громко хлебали горячую похлёбку.

Он должен был бежать как можно скорее. Ему стоило уйти налегке, чтобы ничто его не задерживало. Вячко научился охотиться на болотах и понимать, как выбрать тропу, как найти верное направление и как усмирить плутоватых духов. Всё, что было ему нужно, это оружие. Лук с колчаном стояли прямо у двери, но меч княжича забрала себе Югра.

Великий лес, лето

По вечерам совы летали над Великим лесом. Их глухие протяжные голоса доносились со всех сторон, будоражили зверей и духов, что наблюдали за ними с земли. Это напоминало разговор.

Дара в это время сидела во дворе на поваленном бревне и слушала птиц. Порой она замечала кого-то из лесных духов, выглядывавших из-за деревьев. Они в свою очередь приходили посмотреть на новую лесную ведьму.

У землянки остались следы костра. Верно, не ошибся охотник Жито: кто-то действительно приходил в начале лета к жилищу лесной ведьмы. Значит, Хозяин пропустил его, посчитал достойным. Дара осмотрела всю землянку, всю поляну, но так и не нашла ответов. Даже если её мать возвращалась сюда, то не оставила никаких зацепок.

Когда солнце клонилось к закату, тоска чувствовалась особенно сильно. Она подкрадывалась к землянке, прячась в вытянутых тенях деревьев, тянулась длинными лапами к Даре, и она ёжилась от их холодных прикосновений.

Вокруг было безлюдно, и не с кем было поговорить. Дара смотрела на запад вслед солнечному свету и представляла, чем занимались родные дома. Старый Барсук, как обычно, сидел на завалинке, Веся прибиралась в доме после ужина, отец отдыхал на полатях, а мачеха уже заготавливала тесто для следующего дня.

Верно, их жизнь без Дары совсем не изменилась. Быть может, они даже стали счастливее? Ждана больше не жила в страхе, не боялась собственной падчерицы. Некого стало винить за случайно разбитую крынку, за рассыпанную соль, за болезнь и дурной сон. Но если она снова понесёт ребёнка и опять родит мертвеца, то не сможет больше обвинить в этом Дару.

И Весе, скорее всего, стало легче. Подружки из Заречья только обрадовались, что мрачная недружелюбная сестра её пропала. Нахальных распутных парней тоже некому стало отгонять. Дара могла поспорить, что следующей осенью Весняна уже сыграет свадьбу.

Совы запели дружно в унисон, закружили над поляной. Дара наблюдала за их хороводом и тонула в собственных мыслях.

Жизнь её отца вряд ли сильно изменилась, но, верно, Молчан вздохнул с облегчением. Нежданная дочь наконец ушла из его жизни. Пропала так же неожиданно, как и появилась.

Дед рассказал один раз по секрету, что Чернава появилась в Заречье в лето после Хмельной ночи. Совиную башню тогда уже сожгли, и Охотники были повсюду, даже в Ратиславии. То тут, тот там загорались костры, и чародеев казнили одного за другим. Чернава пришла к Великому лесу, владениям Нави. Никто в деревне не пустил её на постой, а Старый Барсук сжалился над несчастной.

– Она остановилась всего-то на одну ночь, спала в хлеву на сеновале, – Барсук говорил, опустив виноватый взгляд. Точно он всё это совершил, точно он оставил нелюбимого ребёнка случайному отцу. – Уже наступила весна, погода стояла тёплая. Я не знал, где Молчан пропадал по ночам. Он тогда к Ждане сватался, все ждали, что он сватов пошлёт. Да и Чернава ушла ещё до рассвета, даже не попрощалась. Я не знал ничего. А потом зимой она вернулась с тобой. Ты крохотная была, у меня в двух руках помещалась.

Нет, отец не был рад непрошеному ребёнку от случайной любовницы. Он не стал бы скучать по старшей дочери. Быть может, и с женой у него теперь всё наладилось.

Но всем сердцем Дара чувствовала, как Старый Барсук смотрел на опушку леса по вечерам, как вопрошал безмолвно, жива ли его внучка, здорова ли. Не погубили ли её навьи духи? Не тронули ли? Дара сидела на бревне у землянки и так же смотрела на запад, в сторону родной мельницы, так же пыталась разглядеть деда через стволы высоких деревьев, через бурелом, через сотни вёрст, что разделяли их.

– Я в порядке, дед, – шептала она порой в пустоту. – Я в порядке. А ты?

Золотые вспышки мелькали в листве. Вокруг бродили только духи, но даже они сторонились Дары.

* * *

В первое время жизнь в Великом лесу была скучной и обыденной. Леший как будто совсем потерял к ней интерес, а то и вовсе забыл, зачем призвал Дару.

Она была предоставлена самой себе. Девушка привела в порядок землянку, насколько у неё хватало сил и мастерства. Она начисто вымела пол, отскоблила лавку и стол, высушила в солнечный день старую поеденную молью шубу, что висела на лосиных рогах, прибитых к стене.

В лесу она собирала ягоды и первые грибы, травы и кору. Силки на диких животных Дара ставить не умела, плести сети было не из чего, и потому она постоянно оставалась голодной, живот её часто вздувался и болел. Она стёрла босые ноги до крови, и тело её, прикрытое дырявыми одеждами, кусали мошки и комары, и она расчёсывала эти укусы до кровавых болячек.

Но это не стало большой бедой. Дара почти и не замечала телесных страданий, так глубоко погрузилась в свои мысли. Совы пели над её головой, и с каждым днём голоса их становились громче. Даже во сне они преследовали девушку, заводили всё глубже в лес.

Первое видение пришло на третью ночь, что Дара провела в лесу. Во сне тропа пролегла по непроходимому бурелому, но девушка ступала легко и не встречала преград на своём пути. Ярко, точно наяву, она ощущала холодную влажную землю босыми ногами, чувствовала, как кололи ступни опавшие хвойные иглы.

Было темно, но глаза видели ясно пылающий огонь впереди. Он манил Дару, как манит костёр беспечных мотыльков, и она шла на свет, отвечая на зов леса. Совы порой опускались низко к самой земле, торопили вперёд.

Лес расступался, пропуская всё глубже и глубже в свои владения. Ночь вспыхивала ярким светом впереди. Дара шла на этот свет не одну ночь, а когда наконец достигла его, то увидела, как тёмные стволы вековых сосен раскалялись докрасна. Они все были покрыты письменами и знаками, те горели золотом, и освещая лес, мигали, как угли в потухающем костре.

Весь лес был испещрён этими знаками. Они вспыхивали, отражаясь в глазах Дары, проникая вглубь под кожу, в кровь и кости.

Она проснулась на рассвете, сидя за столом. В руках её был острый костяной нож. С лезвия капала кровь, а на руках остались вырезанные знаки. Те же, что Дара увидела во сне.

Мёртвые болота, месяц серпень

В другое время Вячко дождался бы рассвета, глупо было уходить на болота ночью. Но днём Югра попыталась бы его остановить, и он решился бежать, пока все спали.

Ночь выдалась подходящей для побега: безоблачной и светлой. Болотные духи были не властны над небесами, им не дотянуться до звёзд, не поменять их местами, значит, Вячко мог определить направление по луне и созвездиям.

Лёжа на мехах в углу комнаты, он беззвучно молился Перуну – покровителю всех воинов, чтобы тот не оставил без своего благословения, Моране – пряхе человеческих судеб, чтобы не перерезала его нить, болотнику – духу этих мёртвых земель, чтобы тот остался в стороне и не мешал в пути, Создателю – голосу добра и милосердия, который завещал жить в любви и мире. Вячко коснулся указательным пальцем лба, давая обещание не помышлять зла, рта, клянясь возносить хвалу Создателю, и груди в знак того, что в душе его жила любовь.

Но молитвы не принесли покоя.

Кем была девушка, что скрывалась под кожей Югры? Кем приходился ей белоглазый Ики? Духи вряд ли могли так сильно походить на людей. Мертвецы не могли гулять среди белого дня. Умели ли чародеи принимать чужой облик? Для чего Югре понадобился Вячко? Она часто расспрашивала о делах княжества, о правителях и простых людях. Может, в этом и было дело? В том, что Вячеслав приходился сыном Великому князю? Он вспомнил об отце и вдруг с ужасом осознал, что забыл его имя. А как звали старших братьев? Яровид? Ярослав? И девушка. Дома его ждала девушка. Любимая.

– Добрава, – он прошептал имя еле слышно.

Вячко испугался, что забудет и её имя.

– Добрава, – повторил он как заклятие, как если бы простое имя могло разбить чужие чары.

Нужно было уходить. И всего-то стоило подняться и выйти за дверь так тихо, чтобы не разбудить никого, но рядом с тюфяком Югры лежал княжеский меч. Вячко не боялся остаться без еды и питья, но не мог оставить отцовский подарок.

* * *

Когда минула четырнадцатая зима Вячеслава, умерла его мать, и сразу после этого Горыня взял племянника с собой в дозор. Впервые Вячко пролил кровь врага. По возвращении сына в столицу Великий князь вручил ему дар.

– Этим мечом твой дед поборол Змеиного царя, Вячеслав, – сказал он. – Теперь я вижу, что ты достоин зваться мужчиной и княжичем, достоин носить меч под стать внуку Ярополка Змееборца.

Вячко был не горд, но растерян. Он не чувствовал, что стал мужчиной, не считал себя достойным зваться сыном князя. Если бы только отец видел его в бою, если бы знал, как Горыня за шкирку словно кутёнка вытащил Вячко из зарослей и вытолкал к берегу, где шёл бой.

Но когда отец вручал Вячко меч, Горыня молчал. И когда Мстислав восхвалял сына, Горыня тоже не сказал ни слова, только кивал, соглашаясь со всем сказанным. А Вячко хотелось расплакаться от обиды и собственного унижения. Он же недостоин! Недостоин! Он был трусом и не имел права зваться воином. Мачеха говорила о том же, она предупреждала, что байстрюк опозорит род Вышеславичей. Может, оттого он так жалок, что сын не княгини, а служанки? Может, его доля чистить конюшни, а он обманывал собственную судьбу и богов, вырядившись в княжеские одежды?

Но Горыня молчал. Вячеслав принял из рук отца меч.

Он был старый, лёгкий, куда легче, чем те, что ковали теперь кузнецы. На рукоятке его была голова медведя, на крестовине – два расправленных крыла совы в полёте. Меч передавался из поколения в поколение и, верно, помнил ещё многих Вышеславичей, что жили до Ярополка Змееборца. Может, даже сам Вышеслав держал его в руках. Медведь и сова являлись древними знаками его рода, и потому Вячко ещё больше дивился подарку. Как мог он носить этот меч, когда у Великого князя были старшие сыновья, куда более достойные?

– Злата тоже не родилась княгиней, – сказал после дядька. – А я не родился воеводой. Мой отец пахарь, моя сестра служанка. Но я стал лучшим воином твоего отца, а ты, Вячко, станешь со временем князем.

* * *

Меч был больше, чем просто оружием. Он являлся напоминанием о том, что Вячеслав обязан заслужить честь зваться Вышеславичем. Он был частью самого Вячеслава. Уйти без него было невозможно.

Сердце билось в груди отчаянно. Казалось, от ударов этих можно оглохнуть.

Охотница не пошевелилась, когда Вячко подкрался к ней. Осторожно он поднял меч с пола, вгляделся в девичье лицо. В полутьме трудно было разглядеть черты, но, кажется, девушка крепко спала. Бесшумно Вячко вышел из дома, спустил приставную лестницу вниз.

Ноги его коснулись земли, и княжич вздохнул с облегчением. Никто его не заметил.

Ночь полнилась звуками. Луна освещала землю. Вячко хорошо изучил топкие земли болот и быстро пошёл вперёд на северо-запад. Он не оборачивался, торопился уйти как можно дальше до наступления рассвета. Шаг его был лёгким, стремительным. Дорога под ногами убегала назад, и с каждым шагом голова становилась легче, разум прояснялся, и даже влажный дух болот ощущался свежее. Избушка на высоких сваях совсем исчезла из виду, когда позади раздался голос:

– Куда-то собрался, огонёк?

Вячко замер на месте. По позвоночнику пробежал холодок.

Охотница стояла неподвижно, спокойно. Она подкралась незаметно, догнала его без всякого труда и даже не выглядела запыхавшейся. Но оружия у неё с собой не было. На мгновение Вячко этому обрадовался. Только на мгновение. В первый раз ей не понадобился ни нож, ни лук, чтобы лишить его воли.

Он облизал пересохшие губы.

– Я хочу прогуляться.

– Тогда зачем тебе меч?

– Чтобы поупражняться. Боюсь растерять навыки…

Она не шевелилась, стояла всего в трёх шагах. Одно движение, и меч проткнёт её насквозь. Она ничего не успеет сделать.

Вячко не боялся убить, если нужно. Не важно, кто она – мертвец ли, дух ли, ведьма – всё одно – враг. Она удерживала Вячко на болотах, когда он должен был исполнить наказ отца. Нельзя позволить ей снова одержать верх.

– Что же ты ночью упражняться вздумал? Да и на болотах не с кем на мечах биться, – охотница наклонила голову к левому плечу.

Щёки обожгло жаром.

– Кто ты такая, Югра? Или как тебя звать на самом деле?

Девушка прищурила раскосые глаза.

– Вот оно что… Болтлив сделался мой дорогой братец.

– Он действительно твой брат?

– Он брат Югры. Я теперь она.

Вячко нахмурился, сжимая рукоять меча. Охотница проследила за его движением.

– Не спеши уходить, огонёк. Ложись спать. Утро вечера мудренее. Так говорят у тебя на родине?

– Не заговаривай мне зубы, – процедил Вячко, доставая меч из ножен. – Отвечай мне, кто ты такая и зачем удерживала меня на болотах?

Перед глазами мельтешили мошки, лезли в лицо, кусались.

– Я уберегла тебя от смерти, огонёк. Ты не пришёлся по нраву болотнику, он утопить тебя хотел. Я тебя спасла и взамен немного взяла, лишь то, что ты сам был рад отдать.

– О чём ты?

– Твоё время.

– Это ты была в Орехове? Ты преследовала меня на дороге?

– Я следила, чтобы ты добрался в целости и невредимости. Я никогда не желала тебе зла.

Она сделала шаг навстречу, и Вячко с трудом сдержался, чтобы не зарубить её на месте.

– Стоять!

За шею вдруг укусил комар, и Вячко вскинул рассеянно руку, чуть не выронил оружие.

– Не бойся, огонёк, – ласково прошептала охотница.

Золотые всполохи играли на её желтоватом лице.

– Пойдём со мной, – протянула руки, взгляд её был полон мольбы.

Мошки лезли в глаза и ноздри, кусали щёки и лоб. Вячко раздражённо отмахнулся и увидел, как расплылась, раздвоилась собственная ладонь.

– Что ты делаешь со мной?

– Тебе будет лучше здесь, на болотах, огонёк, – прошептала Югра. – Лес тебя обещал. Мне обещал…

В ушах стояло жужжание мошкары, кожу пробирал зуд от их укусов.

– Прекрати, – проговорил Вячко.

– Идём…

– Прекрати.

– Не нужно бороться, – охотница ласково дотронулась до его руки, вцепившейся в рукоять меча.

И её лёгкое прикосновение ужалило точно змея. Вячко зарычал, выхватил меч. Взмахнул, ударил. В удивлении распахнулись тёмные глаза. Побелели, будто дождём смыло всю краску.

Вячко отпрянул прочь, опустил окровавленный меч. Пропали назойливые мошки, и зрение прояснилось.

Девушка отступила назад. Руками она схватилась за живот, сквозь пальцы её потекла кровь. Охотница скривилась от боли, лицо её перекосило, и вдруг потекло точно воск со свечи. Она закричала, упала, схватилась за голову. Кожа сползала с её лба. Кусками, гнилью она опадала вниз. Волосы вросли в череп, она облысела, и вдруг снова голова покрылась волосами. Они росли быстро, стремительно и вот уже короткие белые как снег обрамили круглое лицо.

Вячко не мог пошевелиться.

Охотница подняла на него взгляд. Из раны на животе текла кровь. Губы скривились, задрожали. Югра исчезла навсегда, вместо неё была другая, незнакомая и белоглазая, как Ики. Она раскрыла рот, оскалилась диким зверем и завизжала пронзительно.

Вместе с яростным визгом завыл ветер. Взвился плащ за плечами Вячко, и он, не теряя больше времени, бросился наутёк. Вслед за ним долго ещё гнался вой, но только трепал огненные кудри княжича.

Раненая ведьма осталась истекать кровью среди высокой травы. А болотный дух больше не вредил Вячеславу. Он принял кровавую жертву.