Глава 11
Тогда меня найдёшь, когда трое башмаков железных износишь, трое посохов железных, изломаешь, трое колпаков железных порвёшь.
Рдзения, Совин
Месяц липень
– Жуть какая, – прижимая руки к груди, выдохнула Веся. – Это ж какое чудище…
Огромный ящер в клетке будто нарочно высунул длинный язык из клыкастой пасти и угрожающе зашипел на них. Ежи улыбнулся, стараясь ни в коем случае не выдать собственного страха. Веся вцепилась в его руку. Он переплёл их пальцы, погладил её по ладони.
– Нэ бойся, господица, – сверкая белоснежной улыбкой, произнёс чернокожий эпьёс, стоявший у клетки. – Это зовётся уфартиль, – он рукой коснулся железных прутьев, и ящер яростно зашипел уже на него. – Он надожно запэрт и нэ выбэрется на свободу. Но ты всё равно осторожно, нэ зли его. Раньше Змэиные цари отправляли их в бой вперод своэй конницы, и уфартили разрывали всэх врагов царей на мэлкие куски. Но этот не опасэн, пока я не скажу.
Эпьёс зловеще улыбался во весь рот, белые зубы на чёрном лице сверкали пугающе ярко. Веся ещё сильнее сжала руку Ежи, но не сдвинулась с места.
– Если боишься, то давай пойдём дальше, – заботливо предложил Ежи.
Веся не отвела расширенных глаз от ящера, но кивнула. Ежи с облегчением вздохнул и хотел уже увести девушку прочь, но эпьёс остановил:
– Но эта красавица ничто в сравнэнии с чудовищэм, которого я покажу завтра вэчером. Приходите и приводите своих друзэй, если хотите увидеть зверя, на котором Змеиные цари прэжде летали в нэбесах подобно птицам. А сегодня я прийти с мой уфартиль на помолвку госпожа Венцеслава.
Веся застыла на месте, уставившись на эпьёса.
– Пойдём, – поторопил её Ежи, дёрнул за руку и повёл поспешно прочь с торговой площади. Девушка поплелась за ним, оборачиваясь на ящера.
– Мы же придём завтра посмотреть, правда? – с надеждой спросила она. – Мне дома никто не поверит, что эдакие чудовища есть на белом свете…
– Если у меня сегодня вечером ничего не выйдет, то мы завтра никуда не пойдём, – проворчал Ежи. – А если выйдет, то уедем в Гняздец.
– Ой, и вправду, прости.
– Тебе не обязательно езжать со мной. Ты могла бы остаться в Совине.
– Нет. Я должна быть с Милошем, понимаешь?
Она произнесла это с лёгкой грустью, точно не желала покидать Совин.
За седмицу Весняна привыкла к столице и уже не дичилась чужой речи и рдзенского платья. Её манила шумная торговая площадь, уличные певцы, заморские купцы и их диковинные товары, пусть она и жаловалась на запахи и бездомных.
– Не верится, что у этих людей совсем нет родни, – сказала она, когда им в очередной раз повстречался попрошайка. – Как можно остаться совсем без дому? Только рдзенцы могут своих бросить.
– А то в ратиславских городах нет бездомных.
– Я не видела, – насупилась Веся. – Если человек остаётся совсем один без дома и родных, то его родня к себе берёт.
– Ты просто никогда не была в городе.
– Была! С тобой в Старгороде.
– Мы там даже не ночевали и в сам город не заходили, а предместья это тебе не город.
Веся вырвала руку.
– Ты всё придумываешь, потому что тебе завидно, что у нас люди друг за друга горой, а вы все грызётесь меж собой.
Она любила говорить гадости о рдзенских обычаях, а когда Ежи её за это упрекал, то с хитрой улыбочкой напоминала, что он сам ругал всё ратиславское.
– А вообще здесь ничего так, – деловито заключила Веся, поправляя складки своего старого, но чистого платья. – Думаю, со временем я совсем привыкну. Жаль только, что всё такое…
Она оглядела печальным взглядом длинную серую улицу, по которой, мешая под ногами пыль и грязь, торопились посыльные и торговцы, скрипели колёсами повозки и стучали копытами лошади.
– Холодное, унылое, – закончила она.
– Что это у нас унылое? – надулся Ежи.
– Да хоть ты, – весело улыбнулась Веся, и личико её сделалось таким хорошеньким, что юноша невольно залюбовался.
Она повернулась чуть в сторону, и его глазам открылся заживающий ожог на щеке. Он зарубцевался и побледнел, но страшный шрам навсегда лишил красоту совершенства.
Веся поймала на себе его взгляд. Улыбка стёрлась с пухлых губ. Девушка отвернулась, одёрнула длинные рукава.
– Ну ты что? – всполошился Ежи. – Я же ничего не сказал…
– Зато подумал. Я и без тебя всё знаю.
Она поспешила вперёд, а Ежи обогнал девушку и пошёл спиной вперёд, заглядывая ей в лицо:
– Это непривычно, только и всего. Да Милош тебя только сильнее полюбит, когда узнает, какая ты смелая и как легко разделалась с полуночницей, – он зашептал, опасаясь быть услышанным случайными прохожими. – И как ты не испугалась Охотников.
– Я их очень испугалась, – хмуро призналась Веся. – Особенно когда их главный меч вытащил. Я думала, он мне голову с плеч…
– Уйди с дороги! – кто-то толкнул Ежи в спину, и он едва не сбил с ног Весю. Она схватила его за руки, помогая устоять.
– Юродивый ты, что ли? – прикрикнули сзади. – Мешаешься всем.
Мужик с большим мешком за плечом согнулся под весом своей ноши. Ежи отошёл в сторону, пропуская его.
– Ходят тут, – мужик покосился на них с неодобрением и прошёл мимо. Ежи опустил взгляд, разглядывая сбитые носы своих башмаков.
Веся сбавила шаг, и Ежи смог снова пойти рядом, чуть придерживая её за руку. Ради этого он терпел боль в плече, которая всё ещё мучила при каждом неловком движении. Но ему нравилось находиться так близко к девушке, чувствовать пальцами тёплую кожу. Ради этого можно было вытерпеть многое.
– Как думаешь, почему тебя всё-таки обожгло это лезвие? Стжежимир говорит…
– Я не ведьма, да, – с каким-то деланым любопытством глядя по сторонам, сказала Веся. – И я тоже не знаю.
Они прошли немного по дороге в сторону улицы Тихой Стражи. Из-за угла, за которым скрывался Огненный переулок, дохнуло жаром работающих печей. Веся сморщила носик и добавила:
– Но у нас в Заречье всегда странности творились.
– Не то слово, – невесело усмехнулся Ежи.
– Да я не о том, не о Даре, – чуть раздражённо перебила Веся. – Ворожей, конечно, среди нас мало. Ну, бабка Муха раньше жила, Дара, Злата опять же из наших мест. Но всё же у нас каждая девка так наворожит на суженого, что обязательно сбудется.
– И как, ты кого себе наворожила? – чуть высокомерно спросил Ежи. Как и любой рдзенец он не только боялся чародейства, но и презирал его. А девичьи гадания и вовсе не воспринимал всерьёз.
– Наворожила, – надула губки Веся, но больше ничего не сказала, и Ежи пришлось допытываться.
– И кого?
– Не знаю, ещё не встречала.
– Как? Это был не Милош? – он не сдержал смеха.
– Всё бы тебе только пошутить надо мной, – обиделась Веся. – И нет, не Милош. Курносый какой-то, и щель между зубами. Мне он не понравился. Лихой, на разбойника похож.
Ежи всё же расхохотался в голос, но на душе стало неприятно. У него щели между зубами не было, и он впервые в жизни об этом пожалел.
Веся притворилась обиженной, надула сердито губы, но в голубых глазах сверкали искры. И она не выдержала, рассмеялась звонко вместе с ним.
– Щель между зубов, представляешь? Хоть не хромой! Ой, это что ж у нас за дети получатся?
В груди стало легко, ноги сами понесли вперёд по улице. Ежи не мог перестать улыбаться, не мог наглядеться на Весняну. И дышалось легко, сладко, точно ранней весной, хотя камень раскалился от летнего жара и пахло на улице помоями, а в ушах гудело от человеческих голосов.
– Я покажу тебе самую красивую улицу в городе, – гордо пообещал Ежи.
На улице Тихой Стражи давно, ещё во времена, когда Совин был полностью построен из дерева, жил глава тайной княжеской службы, прозванной Тихой Стражей. С тех пор многое изменилось: столицу заново отстроили из камня, князя стали величать королём, а тайная служба стала размещаться в замке, но название прижилось и сохранилось. А улица стала самой красивой во всём городе, селились на ней не только важные рдзенские вельможи, но и заморские послы, каждый из которых старался перещеголять другого в изысканности и красоте своего особняка.
Ежи любил бывать там вечерами, когда из окон домов лился тусклый свет, а он в компании приятелей Милоша вызывающе громко хохотал и горланил песни. Знатные девицы украдкой выглядывали из окон, желая посмотреть, кто так заразительно смеялся, а Милош кричал им всякие бесстыдства, заставляя смущённо хихикать и краснеть.
Но теперь стоял ясный день. Ежи шёл по улице Тихой Стражи вместе с Весей и ловил на себе любопытные взгляды прохожих. Одни удивлялись девушке с уродливым шрамом, другие ратиславке под руку с рдзенцем. Их двоих, наверное, принимали за жениха и невесту, отчего Ежи гордо задирал нос.
Наконец они добрались до дома Идульфа Снежного, ландмейстера Охотников Холодной Горы в Рдзении. Это было большое здание с яркими пурпурными дверьми и ставнями в цвет лойтурского стяга.
Они замедлили шаг, Ежи даже шею вытянул, желая лучше рассмотреть дом. Веся беспокойно накрутила на палец кончик косы. Она смотрела во все глаза, будто видела самую диковинную вещицу во всей Рдзении, будто дом был страшнее ящера в клетке эпьёса.
– Значит, тут живёт этот мастер…
– Ландмейстер, – поправил Ежи.
– Что это значит?
– На лойтурском вроде как владыка.
– Наверное, Охотники хорошо сторожат дом своего владыки. И как ты тогда?..
– Понятия не имею, – признался Ежи. – Стжежимир предлагает что-нибудь поджечь. На пожар-то все сбегутся.
– А вдруг тебя поймают? – испугалась Веся.
Ежи лишь громко сглотнул.
Венцеслава Белозерская выходила замуж за ландмейстера Идульфа, но даже она, его невеста, вряд ли могла легко выкрасть фарадальское чудо из его дома, и потому Ежи должен был помочь. Но что он мог придумать? Он был всего лишь сыном кухарки.
– Сегодня ландмейстер празднует именины, и, как всегда, соберётся толпа всяких торговцев и музыкантов, желающих подзаработать.
– И ты переоденешься скоморохом?! – обрадовалась своей догадке Веся.
– Да нет, меня точно кто-нибудь узнает, – махнул рукой Ежи. – Я возьму зелье у Стжежимира, опою им какого-нибудь певца и подговорю его сочинить стишки про Охотников, ругательные лучше всего. Уж это точно выманит всех гостей Идульфа из дома.
– А хочешь я буду изображать скомороха? – мечтательно улыбнулась Веся. – Я хорошо петь умею и мне будет легче уговорить настоящих певцов сочинить что-нибудь эдакое…
– Нет, – перебил её Ежи. – Ты останешься дома.
– Но я же…
– Нет. Среди гостей будут и Охотники, а что, если кто-нибудь из тех, кто нас поймал, выжил после встречи с фарадалами? Они могут тебя узнать!
– Тебя тоже, – Веся сжала его руку. – Если с тобой что-нибудь случится…
Она запнулась на полуслове, разжала пальцы и одёрнула рукава рубахи, хотя шрамы на запястьях и без того нельзя было разглядеть.
– Останься лучше дома, – попросил ласковее Ежи.
– Я хочу тебе помочь.
– Вот и останься дома. Мне так будет спокойнее.
Веся вдруг обняла его, так же быстро отпрянула и прошептала, глядя в глаза:
– Будь осторожнее, хорошо?
Покраснев от смущения, она пошла дальше по улице. Ежи не сразу смог пошевелиться. Сердце билось в груди оглушительно громко, точно норовило выпрыгнуть. Он хотел пойти следом за Весей, но взгляд его будто сам собой вернулся к дому Идульфа Снежного. На празднование именин ландмейстера соберутся не только богачи, но и другие Охотники. Возможно, фарадальское чудо доставил Идульфу кто-то, кто мог помнить Ежи в лицо.
* * *
После того как сгорела Совиная башня на севере столицы жизнь в городе будто замерла. После наступления сумерек люди торопились разойтись по домам. Позабыты были шумные празднества и гулянья. Боязно было даже выглянуть в окно поздно ночью. Казалось, что ещё долго после Хмельной ночи смерть плутала по узким улочкам Совина и всё искала, кого забрать с собой.
Прошло немало зим, прежде чем столица вернулась к прежнему своему укладу. Но всё вернулось на круги своя. Даже в самое тёмное время улицы оставались многолюдны.
Рдзенцы любили веселиться, а той ночью повод выпал особенный. Пришёл день открытия большой Совинской ярмарки, в город приехали купцы со всей страны и из-за границы, и все спешили окунуться в праздник, что звенел монетами и пах заморскими угощениями. Но если обычно все стремились на торговую площадь, то в эту ночь немало певцов, танцоров и лоточников гуляли по улице Тихой Стражи, поближе к дому Идульфа Снежного, где собралась вся столичная знать.
На улице Королевских Мастеров в тот вечер тоже было шумно. Князь Рогволод Белозерский даровал портнихам из «Шёлкового шлейфа» кроме платы за работу ещё и два бочонка вина в благодарность за платье, которое мастерицы сшили на свадьбу его дочери. Портнихи устроили шумный праздник, и скоро вся улица загудела от песен и криков.
Ежи вышел из дома поздно вечером, когда толпа рядом с «Шёлковым шлейфом» была уже сильно пьяна. Он загляделся на кружащихся в танце людей, залюбовался горящими от вина и смеха лицами, блестящими глазами и переплетёнными руками и поспешил уйти прочь. Ему самому было не до веселья.
В руке он крепко держал глиняную бутыль, в которой плескалось вино, смешанное с дурманящими травами. Он нёс её бережно, боясь выронить из рук.
Все мысли сковал страх. Как может он – обычный сын кухарки – обхитрить самого Идульфа Снежного? Он в жизни своей не делал ничего без чужих указаний, а теперь должен был выкрасть фарадальское чудо из дома самого ландмейстера Охотников. Живот скрутило от страха. Несколько раз он порывался вернуться домой и сказать, что не справился. Стжежимир разозлился бы, может, даже выпорол, но что для Ежи несколько ударов плетью? В детстве ему попадало не раз, он привык. Но Веся верила в него, господица Венцеслава надеялась на его помощь. Судьба Милоша теперь зависела от Ежи.
Лучше бы им с Милошем поменяться местами. Лучше бы Ежи прокляли.
На улице Тихой Стражи тоже позабыли о тишине. Под окнами Идульфа Снежного собрались уличные лицедеи, торговцы и любопытствующие зеваки, что надеялись или получить монетку от знатных гостей ландмейстера, или посмотреть на его красавицу невесту.
Ежи задержал взгляд на светящихся окнах дома. Он попытался представить Идульфа среди гостей, представить, как тот пил и танцевал с остальными, как смеялся над чужими шутками, но вспоминая суровое лицо лойтурца, никак не мог вообразить на нём улыбку. Лишь холод в жестоких глазах, лишь ярость в грубых чертах. Как можно было отдать в жёны такому человеку Белую Лебёдушку?
Недалеко от крыльца Ежи остановился и внимательно огляделся по сторонам. Стжежимир дал ему вино с травами, что должны были одурманить любого и лишить рассудка, сделать яростным и диким. Нужно было только угостить вином нескольких людей, чтобы поднялся беспорядок и гости Идульфа вместе с хозяином вышли из дома. Ежи прижал бутыль к себе, гадая, кого стоило угостить первым и как можно было вообще начать разговор. Он никогда не нравился людям. Если его куда-то и звали с собой, то только из-за дружбы с Милошем. Сам по себе Ежи казался скучным и невзрачным. Он знал это наверняка и понимал, что девушки бывали милы и дружны с ним исключительно потому, что желали разузнать больше о Милоше.
Музыка доносилась из распахнутых окон и быстро терялась на улице, поглощённая гомоном толпы. Ежи заметил знакомого ему эпьёса. Он гордо вёл на цепи чудовищного ящера. На морде уфартиля красовался большой металлический намордник, но народ всё равно в страхе расступался перед ними, а эпьёс, высокомерно ухмыляясь, наслаждался произведённым впечатлением. Ящер мотал хвостом по земле, щурился на яркие огни факелов и шипел на прохожих. Но шёл он покорно, лишь изредка упрямясь и пытаясь потянуть в сторону. Ежи ящер показался таким неповоротливым, что он засомневался, правда ли такое чудовище могло убить воина. Казалось, что уфартиля легко пронзить копьём, – так медлителен был заморский зверь.
Но любопытство оказалось сильнее страха. Многие поспешили поглазеть на ящера, толпа вокруг Ежи поредела, и рядом остался только смуглый южанин с золотыми бусинами в волосах. Он нахмурился, сложив руки на груди.
– Тоже мне, – фыркнули прямо над их головами.
Ежи и южанин задрали головы. На выступе под самыми окнами вельможи Славомира Кабжи сидел худощавый рыжеватый юноша и прижимал к груди лютню. Жена Славомира распахнула ближайшее окно и любовалась юным музыкантом.
– Эка невидаль, – продолжил он.
Ежи зачем-то сказал:
– Этот эпьёс мне сегодня сказал, что у него есть ещё один ящер, он умеет летать.
– Летать? – вдруг спросил южанин с золотыми бусинами.
– Ага, – смутился Ежи. – Но я сам не видел.
Южанин стал ещё мрачнее.
– Как только Охотники всю эту нечисть в город пустили? – возмутился лютнист.
– Это не нечисть, а зверь, – возразил южанин.
– Всё равно какая-то дрянь. Эй, любезнейший! – крикнул музыкант эпьёсу. – Не знаю, каковы обычаи в родных тебе раскалённых песках, но у нас не принято выгуливать нечисть по городу. И уж тем более рядом с домом ландмейстера Охотников.
Эпьёс презрительно посмотрел на музыканта, прищурив глаза совсем как ящер.
– Сиды сэбе и доргай струны, – лениво протянул он. – А ко мне не лэзь.
– Вы посмотрите, каков нахал! – делано возмутился музыкант. – Я сочиню песню про тебя. Про то, как тебя сожрала твоя собственная ящерица!
– Че-эго?! – взревел эпьёс.
– Почему ты злишься, змеиное отродье? Твои мозги так сильно поджарило солнце, что ты не можешь понять смысла моих слов? – кривлялся музыкант, свесив ноги вниз.
Народ загоготал, а встревоженный шумом ящер зашипел, мотая хвостом.
– Спускайся, – грозно приказал эпьёс. – Спускайся и докажи свою смэлость.
Жена Славомира Кабжи испуганно ахнула и схватила музыканта за плечо, но тот и не думал слезать со своего укрытия.
– О, в таком случае я докажу лишь свою глупость, но данным качеством, слава Создателю, не обладаю. Лучше скажи, зачем ты притащил сюда свою каракатицу? Чтобы она покалечила невинных людей?
Эпьёс побагровел, под кожей заходили желваки, и он уже с трудом мог подобрать слова, чтобы ответить музыканту, и со всех сторон посыпались злые шутки, толпа разразилась смехом.
Окна в доме Идульфа распахнулись, и на улицу выглянули разгорячённые вином гости.
– Эй ты, с ящерицей, – позвал эпьёса молодой господин в золочёном кафтане. – Твоё чудовище действительно так опасно?
– Ты можэшь сам оцэнить, благородный господин, – эпьёс моментально преобразился и засиял радушной улыбкой, как если бы предлагал отведать вкусный пирог. – Испытай моего уфартиля.
– Как испытать?
– Вистави своих лучших собак против него. Если он выиграет, ты заплатишь мнэ сто златых, а если проиграет, то отдам тэбе сокровищэ из дворца самого Змэиного царя.
Женщины зашушукались за спинами надменно улыбающихся господ.
– Какое ещё сокровище? – спросил тот, что был в золотом кафтане.
– Маску Змэиного царя.
Южанин встрепенулся, и Ежи удивлённо покосился на него.
– Вызов принят! – воскликнул знатный господин.
– А что за маска? – тихо спросил Ежи у южанина, и тот неохотно перевёл на него взгляд. Кажется, он вовсе о нём забыл.
– Знак власти Змеиных царей.
Ежи всё равно мало понял и хотел задать ещё вопрос, но гости Идульфа Снежного подняли ужасный шум, мало чем отличаясь от простого народа. В окне Ежи разглядел и Венцеславу. Она с загадочной улыбкой наблюдала за эпьёсом. Подле княжны стоял хозяин дома. Ландмейстер был точно таким, каким помнил его Ежи: немолодым, некрасивым и мрачным. Он был одет в серо-голубые одежды, светлые волосы собраны в хвост, блёклые глаза смотрели невидящим взглядом. Казалось, он был совсем бесцветным. Венцеслава рядом с ним походила на горячее солнце. Её улыбка, её глаза, платье – всё в ней горело счастьем и жизнью. Странно и больно было видеть рдзенскую красавицу рядом с Охотником.
Толпа загомонила на разные голоса. Ежи увидел, как южанин с золотыми бусинами подошёл ближе к эпьёсу.
– Ты врать! – выкрикнул он. – Все маски утеряны.
– Я врать?! – возмутился эпьёс. – Да провалиться мне на этом месте.
– Покажи.
Они стали ругаться уже на каком-то другом языке, и Ежи потерял к ним интерес.
Тем временем гость Идульфа послал слугу за собаками. Ежи остался стоять под окнами, наблюдая за гостями. Ландмейстер был недоволен. Он будто хотел остановить намечающийся бой, но Венцеслава взяла жениха под руку и поднесла к его губам кубок. Идульф неохотно кивнул, точно смирившись с развлечениями знати, и махнул рукой. Отпил. Венцеслава положила руку ему на плечо, поправила тонкими пальцами воротник.
Смотреть на них вдвоём было невыносимо, и Ежи сам не понимал, почему он продолжал наблюдать. Неужели Венцеслава правда любила своего жениха? Неужели ей было любопытно посмотреть, как ящер разрывал собак на куски? Неожиданно Ежи поймал на себе её взгляд. Княжна кивнула едва заметно. Она ждала от него помощи? Но какой? Ежи растерялся, оглядываясь по сторонам. Что он мог сделать?
Часть гостей вышла на крыльцо дома. Остальные выглядывали из окон, и среди них была Венцеслава. Она стояла в самом углу рядом с Идульфом, улыбалась умиротворённо и будто не замечала разрастающейся суматохи на улице.
Все заскучали в ожидании, даже южанин отстал от эпьёса и пропал где-то в толпе. Лишь какой-то пьяный дурак осмелился подойти к ящеру и даже попытался просунуть руку за прутья намордника.
– Хорошая собачка, – проговорил он нетрезвым голосом.
Щёлкнула зубастая челюсть, пьяница заорал, отскакивая прочь и падая на спину. К груди он прижимал окровавленную руку. Эпьёс дико захохотал, а народ загудел с неодобрением.
Ежи осмотрелся по сторонам, задумавшись, а не стоило ли ему залезть повыше к музыканту, на случай, если ящер сбежит.
«Сбежит!» – его словно молния ударила. Оказавшись на свободе, уфартиль поднял бы такой переполох, что Венцеслава смогла бы незамеченной проскользнуть в покои Идульфа. Но как освободить ящера от поводка и намордника?
Лютнист спрыгнул с выступа на землю, видимо, расстроенный, что все о нём позабыли. Жена Славомира Кабжи потянулась ему вслед рукой, и юноша послал ей воздушный поцелуй. Лениво перебирая струны, он с надменной улыбкой обошёл эпьёса по кругу. Эпьёс подождал, пока он окажется близко, чуть ослабил натяжение цепи, и зверь рванул к музыканту. Тот отскочил прочь, чуть не выронил лютню, и зеваки вокруг захохотали.
– Идут! – выкрикнули в стороне.
Двое слуг вели четырёх крупных собак. Они оскалились, только завидев ящера, шерсть дыбом встала у них на загривках. Люди с опаской расступились.
– Цэлых чэтыре, – поцокал языком эпьёс. – Нечэстно, но для моей красавицы и этого мало.
– Ты напрасно надеешься на победу, – хмыкнул хозяин собак, выходя вперёд и опасливо поглядывая на ящера. То ли хмель успел развеяться, то ли вблизи лучше получилось разглядеть сильные лапы уфартиля, но самоуверенности в голосе вельможи поубавилось. – У меня лучшие охотничьи собаки во всей Рдзении.
– Моя кра-асавица тоже раньшэ охотилась, только на торговые караваны, прэжде чэм я её поймал, – рассказал эпьёс. – Ну что ж, начинаэм?
Знатный господин обернулся к толпе и с сияющей улыбкой попросил всех отойти подальше. Народ послушно попятился назад. Псы захрипели, предчувствуя драку. Слуги с трудом удерживали их на месте.
– Ты и сам подальшэ отойди, добрый господын, – попросил эпьёс. – Почуяв кровь, уфартиль рэдко довольствуэтся одной жэртвой.
Рдзенский вельможа улыбнулся, но улыбка у него вышла неуверенной и жалкой. Гордость не позволила ему спрятаться вместе с остальными за заборами и дверьми, поэтому он отошёл шагов на десять и остановился.
– Давай! – капризно воскликнул он, чуть не сорвавшись на писк.
Эпьёс наклонился, потянул ремень намордника и сбросил его на землю. Тут же уфартиль сорвался с места, кинулся на собак. Слуги покидали поводки, бросились наутёк. Всё случилось стремительное быстро. Визг, кровь брызнула на дорогу. Ящер разорвал двух собак напополам, третьей откусил хвост, и псина бросилась прочь, а за ней последовала и четвёртая.
Эпьёс не выпустил цепи из рук. Но ящер одурел от крови. Он потянул хозяина следом за убежавшей собакой, цепь натянулась. Лицо эпьёса скривилось от напряжения, люди с криками разлетелись в стороны. Но он всё-таки удержал уфартиля, подхватил намордник с земли.
Ежи заметался на месте. Он должен был сделать хоть что-то! Сейчас!
И вдруг из ниоткуда вылетел южанин. Он ударил эпьёса сзади, попытался сорвать мешок за его плечами. Эпьёс вырвался, закричал, а ящер потянул сильнее вперёд. Его хозяин упёрся ногами в землю, вцепился в цепь двумя руками. Ящер не смог вырваться.
Люди кричали. Ежи застыл в растерянности, прижал бутыль к груди, чтобы не уронить. Что делать? Что делать?
Бутыль эта теперь только мешала. Как она могла помочь? Кого теперь получилось бы опоить?
Ящер шипел, южанин сдирал мешок со спины эпьёса. Стражник бросился их разнимать. Если он их остановит, то ничего не получится…
В глазах потемнело. Ежи сам не понял, как сделал первый шаг. Он выскочил из толпы и ударил ящера бутылкой по голове. Стекло раскололось, вино пролилось, смешиваясь на земле с кровью. Уфартиль зарычал, вино залило ему глаза. Он рванул сильнее прежнего, а Ежи обогнул его и кинулся на эпьёса, сбивая с ног. Цепь упала на землю. Ящер с неожиданным проворством побежал вниз по улице, распугивая людей.
Эпьёс ударил Ежи в бок. Сцепившись, они прокатились по земле, беспощадно раздавая друг друг удары. Вслепую, яростно, неловко. Эпьёс подмял его под себя. Ежи упал на раненое плечо, и тело пронзило от боли так сильно, что он не смог пошевелиться.
– Ты что творишь, курвин сын?! – закричал кто-то рядом.
Его подняли за шиворот на ноги и влепили такую оплеуху, что в голове загудело. С трудом Ежи разглядел перед собой стражника.
– В темницу упеку, гнида! – зарычал он.
– Мои вещи! Мой уфартиль! – заголосил эпьёс.
Южанин растолкал зевак, убегая прочь с украденным мешком. Ящер преследовал собак. Один Ежи не успел скрыться.
– Зладэй! Ах ты песчаная змэя! Гад!
Ежи будто во сне увидел в стороне знакомого лютниста и, не в силах вырваться из цепкой хватки стражника, завопил что есть мочи:
– Он же хотел натравить ящера на музыканта! Вы же видели, он специально его науськивал!
Лютнист тут же подлетел к ним и поддержал Ежи, затараторил, обвиняя эпьёса во всех немыслимых грехах. Но не это было важно, а то, что из дома, оголив меч, выбежал Идульф Снежный.
– Все за ящером! Поймать его.
– Но мальчишка, – стражник растерялся, вцепился крепче в руку Ежи.
– Живо! – крикнул Идульф стражнику, и тот наконец разжал пальцы.
Эпьёс, увидев меч Идульфа, поспешил следом за ним:
– Толко нэ убивай, господин! Не трогай её, она мирная! Никого нэ кусать!
Люди побежали кто куда, они толкались и кричали. Ежи с трудом пробился к дому Идульфа, прикрывая рукой плечо.
Никто не заметил его. Гости ландмейстера выбежали все на улицу: мужчины бросились в погоню, а женщины кричали им вслед, наблюдая с крыльца. Женские визги были слышны даже у чёрного входа, где притаился Ежи.
Переведя дыхание, он поправил одежду, провёл рукой по волосам. Ежи трясло от волнения, как если бы это ему предстояло поймать сбежавшего ящера.
Он вслушался в звуки, доносившиеся из дома. И вот наконец заскрипело окно. Ежи прижался к стене и замер. Он не шевелился, пока не заслышал знакомый голос:
– Ежи, – позвали его.
Тогда он подпрыгнул, ухватился за выступ и ловко взобрался на подоконник.
– Молодец, Ежи, я знала, что ты не подведёшь, – прошептала Венцеслава.
Она ослепительно улыбалась, неописуемо прекрасная в платье, расшитом жемчугом. Ежи распахнул рот от восхищения и не смог ничего сказать.
Венцеслава озорно засмеялась, передавая ему ларец.
– Как здорово ты всё придумал. Никогда в жизни мне не было так страшно и так весело, – глаза её горели от возбуждения. – Жалко только бедных собак и людей. Надеюсь, Идульф быстро поймает это чудище.
Она оглядела юношу с озорным любопытством.
– А теперь беги, милый Ежи. Спаси Милоша, поцелуй его за меня. Вот так.
И она легко коснулась губами щеки Ежи, отчего тот чуть не упал с подоконника.
Венцеслава вновь улыбнулась, сверкая жемчужными зубками.
– Беги, – поторопила она.
Ежи замычал что-то, закивал головой и, свалившись мешком на землю и путаясь в собственных ногах, как если бы их было больше двух, поспешил прочь.
Ветер засвистел в ушах, когда он выскочил на улицу Тихой Стражи и нырнул между домов на Огненный переулок. Щёки горели как от оплеухи, но душа пела соловьём, и Ежи по-дурацки улыбался во весь рот, несясь к родному дому и прижимая к груди ларец. Он вылетел из переулка и чуть не сбил с ног стражника.
– Эй, хлопец, потише!
Сердце пропустило удар. Ежи замер на месте, пальцы свело от напряжения. В любой момент он был готов сорваться на бег. Но стражник оглядел его без особого внимания и неожиданно предупредил:
– Осторожнее на улицах. Какое-то чудище сбежало и нападает на людей.
Ежи промычал что-то невнятное в ответ и прошёл дальше, боясь оглянуться. У него получилось. Он сам не понимал, как это вышло. В его руках было спасение Милоша, невероятная колдовская мощь. Ежи почувствовал себя немыслимо сильным, уверенным. Ноги понесли его вперёд, к дому целителя. От предвкушения в груди разросся горячий ком. Ярко и живо он представил, как посмотрит на него с уважением Стжежимир, как Веся восхитится его смелостью!
Дверь распахнулась, когда Ежи только подходил к дому. Всё это время его ждали. Целитель схватил его за ворот и втащил в дом.
– Принёс? – нетерпеливо спросил он и вырвал ларец из рук, хотел уже приподнять крышку.
– Осторожно! – воскликнул Ежи. – Оно очень ярко светится и шумит.
Стжежимир недовольно передёрнул плечами.
– Горица, открой погреб, помоги мне спуститься.
Мать стояла рядом, но от волнения Ежи её не сразу заметил. Горица отодвинула половик у лестницы, схватилась за кольцо деревянной крышки.
– Дай помогу, – Ежи осторожно оттеснил мать в сторону, сам открыл погреб. Вместе с матерью они помогли Стжежимиру спуститься по приставной лестнице.
– Закройте, – велел Стжежимир.
Горица забормотала слова молитвы. Рядом возникла Веся. Она держала руки у самой груди, словно боялась, что сердце выпрыгнет наружу.
– Это оно? Получилось? – прошептала она.
Ежи опустил крышку погреба, обернулся, но ничего не успел сказать. Дом наполнился голосами, и из погреба через щели между досками пролился свет. Как вспышка молнии поразила их на короткое мгновение. Быстро всё прекратилось.
– Оно, да? – проговорила Веся. – Как тогда ночью в хлеву…
– Оно, – кивнул Ежи.
Он не мог отвести глаз от Весняны. Глаза её лучились счастьем, губы дрожали, растягиваясь в улыбку. Она не смотрела на него, она не думала о нём. Ежи выкрал фарадальское чудо, Ежи принёс его в дом, но Веся всё равно не думала о нём.
– Значит, всё получится, да? Значит, мы спасём Милоша?
– Открой! – раздался скрипучий голос Стжежимира из подпола.
Ежи и Горица помогли ему выбраться наверх. Целитель сел на самом краю, устало упёрся руками в колени. Ларец лежал рядом с ним на полу. Все вокруг молчали, никто не смел заговорить со Стжежимиром, и всё в его внешнем виде – от сведённых на переносице лохматых бровей до длинного острого носа – было мрачным, напряжённым, усталым. Лицо его посерело, седые волосы упали на плечи.
– Ежи, найди повозку.
– А? Когда?
– Сейчас. На рассвете мы отправляемся к Воронам.
Рдзения, Гняздец
Повозка скрипела и тряслась на разбитой сельской дороге. Тени от деревьев тянулись за ними вслед, простирая длинные ветви. Ежи смотрел назад, на поле, исчезающее за поворотом. Дальше путь лежал через лес, и свет закатного солнца скрывали высокие липы.
Правил лошадьми Стжежимир. Он накинул на седую голову шерстяной платок, сгорбился, сидя на козлах, и думал о чём-то своём. Всю дорогу он не разговаривал и даже не оборачивался назад. Ежи и Веся тоже молчали, а если переговаривались, то только шёпотом, чтобы не рассердить целителя. В трясущейся телеге клонило в сон, и глаза слипались от усталости, но никто не решался задремать. В каждой тени на дороге мерещилась беда.
Вороны жили на самой границе, прямо на берегу реки Модры, в деревушке под названием Гняздец. Местечко это было позабыто Создателем, отрезано от мира глухим лесом и широкой рекой. Серые убогие мазанки теснились в ряд на единственной улице. Когда повозка въехала в деревню, из-за шатких плетней тайком выглядывали дети, а старики поспешили захлопнуть ставни.
– А местные знают, что здесь живут Вороны? – шёпотом спросил Ежи.
– А как не знать?
– Тогда почему не доложат Охотникам?
– Потому что боятся их больше, чем Воронов.
Ежи поёжился. Из всех мест, где он успел побывать этим летом, Гняздец казался самым унылым и невзрачным.
Веся сжала его предплечье, прижалась со спины. Ежи заволновался, в груди вспыхнула надежда, но девушка на него даже не посмотрела. Взгляд её был прикован к домам, внимательно она разглядывала каждое окно, видимо, гадая, за которым скрывался её любимый.
Повозка остановилась у крайней мазанки, такой старой и разбитой, что крыша её покосилась в сторону. Ставни на единственном окне висели на одной петле.
Веся первой спрыгнула на землю, но отойти от телеги не решилась.
– Молчите только, – предупредил Стжежимир.
Они послушно кивнули.
Стжежимир открыл хлипкую калитку, подошёл к двери, но не успел постучать, как она чуть приоткрылась, пропуская их внутрь. Целитель поправил кафтан и вошёл. Ежи с Весей переглянулись и взялись за руки.
Пахнуло сыростью и гнилью. В доме было совсем темно.
Ежи ступал осторожно, слушая, как натужно скрипели половицы под ногами. Постепенно глаза его привыкли к сумраку. На столе тускло горела лучина, отбрасывая на лица хозяев зловещие тени. Их было трое. Две женщины и мужчина. Оборотни. Чародеи. Двое стояли у стен, наблюдали, за столом сидела одутловатая старуха в серой шали. Рука Ежи будто сама собой потянулась, чтобы сделать священное знамение, но под внимательными взглядами Воронов он остался недвижим.
– Почему тут темно, как в склепе? – недовольно спросил Стжежимир.
Колдун с длинным крючковатым носом вышел чуть вперёд.
– У тебя вышло задуманное? – спросил он хриплым голосом.
Целитель достал из мешка ларец и поставил его на старый рассохшийся стол. Старуха придвинулась ближе, протянула руку, но не решилась коснуться деревянной крышки. Старческие бледные глаза загорелись в предвкушении.
Из угла раздался шорох. Ежи резко обернулся и заметил в небольшой клетушке, стоявшей на лавке, знакомую птицу. Этого сокола он бы отличил от любого другого. Он кинулся к клетке, присел, заглянул в глаза. Сокол устало отвернулся. Оперение его почти полностью выпало, лысая кожа почернела, покрылась гнилью и рубцами.
Веся выглянула из-за плеча Ежи.
– Милош, – с болью выдохнула она.
Но оборотень не откликнулся на собственное имя. С леностью он ковырял клювом кусок мяса, брошенный на дно клетки. Ежи на миг усомнился, действительно ли это был его друг.
– Зараза подбирается к его сердцу.
Ежи оглянулся на третью из Воронов. Она была немолода, но тёмные волосы ещё не полностью покрылись сединой. Смуглая, мрачная, она была одета во всё чёрное и стояла у стены, скрестив руки на груди.
– Когда проклятие заденет сердце, Милош умрёт, но пока нам удаётся задержать распространение.
– Тогда не будем медлить, – решил Стжежимир.
Он только мельком взглянул на сокола и распахнул ларец. Дом залил яркий свет, и тут же океанской волной накрыл шум тысячи голосов, слившихся воедино и уже неразделимых в общем крике.
Свет запел, закричал истошно, исступлённо и зазвенел пронзительно, ослепляя ярким огнём. Точно тысячи костров запылали в тесной хате. Золотом и медью, солнечным светом и сладким мёдом сила переливалась на стенах, опаляла жаром, Ежи закрыл уши руками. В водовороте он не сразу различил голос старухи:
– Фто это? – прошамкала она и отдёрнула руки от ларца, прижала их к груди, будто боялась обжечься.
– Чародейская сила, – ответила смуглая женщина. Она единственная не испугалась, подошла ближе к столу, склонилась над фарадальским чудом.
Это был хрустальный шар, сияющий изнутри. Он походил на осколок солнца, что упал с небес и завораживал, манил своей совершенной красотой, но одновременно гнал прочь, внушая дикий страх.
Постепенно шум начал затихать и скоро стал походить на далёкий гул толпы.
Стжежимир достал шар из ларца.
– У меня и тебя, у любого чародея лишь искра этой силы, а фарадальское чудо могущественнее сотни и сотни чародеев вместе взятых. Когда-то очень давно фарадалы знали, как заключить силу в сосуде. Они называют это путэра.
– Умник, всё-то снает, – проворчала недовольно старуха.
Носатый с подозрением разглядывал шар:
– Если у вольных детей есть такое сокровище, то я готов поверить, что когда-то они и вправду были могущественным народом. Чародейская сила, надо же…
– Стжежимир, ты знаешь, что делаешь? – с сомнением спросила черноволосая.
– Мой слуга говорит, что близость путэры помогала Милошу задержать проклятие. Быть может, эта же сила исцелит его полностью. К тому же не ты ли говорила, что видела эти чары в действии?
Женщина неохотно кивнула, передёрнув плечами.
– Давно, – процедила она. – И это было в озере, а не в шаре.
Она подошла к целителю, положила руку ему на плечо.
– Думаешь, поможет? Сосуд зачарован, я бы даже не взялась за эту затею, – хмыкнула она.
– Поглядим, – проворчал Стжежимир.
– Глаза боятся, а руки делают, – тоненьким голоском произнесла Веся.
– Вот только ратиславских премудростей нам тут не хватало, – сердито оборвал целитель. – Помолчи, девчонка.
Чародеи рассмеялись насмешливо, надменно.
Ежи был уверен, что в другое время Веся обиделась бы и, гордо вздёрнув нос, ушла дуться и лить слёзы куда-нибудь на улицу, но на этот раз она проглотила оскорбление молча.
– Стжежимир, – черноволосая снова коснулась его плеча. – Прошу, только не трать всё на мальчишку. В путэре столько силы, мы должна её поделить.
– Ты знаешь, как разбить фарадальское проклятие?
Ведьма промолчала, в раздражении дёрнула плечами, отходя в сторону.
– Вот и я нет, в жизни таких сплетений не видел. И я даже не знаю, хватит ли силы всей путэры, чтобы разорвать их.
– Мы помогли твоему ученику, Стжежимир. Мы спасли его от Охотников и не дали умереть. Мы заслужили достойной платы.
– И ты её получишь, Чернава, – сердито произнёс целитель.
Он положил путэру на стол перед собой. Сокол в клетке запищал жалобно, встревоженный шумом. У Ежи язык зачесался от желания расспросить обо всём, но он догадался, что не стоило зря тревожить Стжежимира. Целитель долго стоял неподвижно, только кончики пальцев подрагивали, касаясь хрустального шара. Огонь под его ладонями горел тихо, мирно.
Все молчали, только сокол шуршал в клетке, когтями разгребая кучу из сгнившего мяса, перьев и птичьего дерьма. Он пытался улечься и заснуть, но то ли от боли, то ли от беспокойства никак не мог.
Шло время, и Ежи настолько наскучило ожидание, что он принялся разглядывать чародеев. Мужчина был смуглый и ещё молодой, младше Чернавы. Он встал рядом с ней, приобнял за плечи, прошептал что-то на ухо, успокаивая. Женщина коснулась его руки, но лицо её оставалось мрачным, а взгляд решительным. Чёрные глаза горели точно два уголька. Она следила за Стжежимиром, как кот за мышью. Почти не моргая, хищно, жадно. Готовая наброситься.
Старуха забилась в дальний угол, лицо её исказили страх и недоверие. Она щурилась на яркий свет своими подслеповатыми глазами, куталась в серую шаль, ища защиты от жгучей силы путэры.
Медленно, ласково, точно малое дитя Стжежимир взял шар в руки. Губы его едва заметно шевелились, он бормотал что-то тихо, невозможно было расслышать ни слова. Но чем дальше он читал заклятие, тем чаще грудь его вздымалась. Даже в сумраке заметно стало, как побледнело его лицо, как вздулись вены на сухих костлявых руках. Он выдохнул громко, хрипло, закашлялся и продолжил читать.
Чернава и Ворон сцепили руки, замерли в напряжении, не шевелясь. Кажется, даже их чёрные распущенные волосы заколыхались точно на ветру. Ежи не чувствовал чародейской силы, но даже он ощутил, как зазвенел воздух. В доме стало душно, жарко. Кожа покрылась испариной, и в то же время тело пробил озноб.
Стжежимир сжал путэру двумя руками, пальцами сдавил хрусталь и вдруг закричал на незнакомом языке, задыхаясь. Он согнулся пополам, щёки его побагровели, глаза округлились в ужасе, отчаянии.
– Когти, – пискнула Веся и пальцем показала на руки Стжежимира.
Путэра мигала ярко, сверкала вспышками, и Ежи прищурился, пытаясь хоть что-то разглядеть. Свет вспыхивал и гас, тени кружили по дому, и нельзя было сказать, происходило ли это на самом деле или только чудилось, но пальцы Стжежимира вытянулись, изогнулись, ороговели. Руки покрылись серой шерстью. Острыми изогнутыми когтями он раздавил путэру, и хрусталь треснул.
Ветер вырвался наружу. Он пронёсся по дому, расшвырял лавки, разбил крынки, сбил людей с ног. Распахнулась дверь, сорвалась с одной петли, повисла.
Яркий свет вспыхнул, как тысяча костров. Ежи отпустил Весю, закрылся руками. Жар обволок его, проник под одежду, опалил волосы и руки. Звуки смешались, слились в единый гул.
Ежи пролежал так долго, дрожа от страха. Он сгорал заживо, задыхался. И наконец свет стал потухать. С трудом Ежи открыл глаза, заморгал слепо. Стжежимир стоял посреди дома, озарённый ярким светом расколотой путэры. В одной руке он держал трепыхающегося сокола, в другой хрустальный шар и поил птицу. Расплавленное золото текло из хрусталя в птичий клюв. Сила наполняла Милоша, расправляла перья на его крыльях, заживляла раны на измученном теле.
Ежи врос в пол, не в силах даже убежать прочь. Он не заметил перекошенных от страха лиц Воронов, не почувствовал, как впилась в его руку Веся. Он не увидел ничего вокруг, кроме ослепительного солнца в руках Стжежимира, которое медленно, но верно угасало.
Сокол уже больше не бился в руках чародея, безвольно повисла его голова, опали сильные крылья.
«Оно убьёт Милоша, – в оцепенении подумал Ежи. – Оно точно его убьёт».
– Это слишком много для одного, – воскликнула Чернава, её голос потонул в буре, рождённой золотым шаром. – Стжежимир! Оставь нам, не отдавай всё мальчишке! Он не выдержит!
Но целитель не услышал её, не захотел услышать. Твёрдой рукой он удерживал фарадальское чудо и всю его чародейскую силу, всё расплавленное золото древних стихий без остатка вливал в клюв сокола.
– Перестань, Стжежимир! – заревела ведьма, пытаясь перекричать безумие воплей и плача. – Оставь нам, мы столько времени защищали мальчишку. Мы заслужили это!
Но целитель молчал.
Чернава сорвалась с места.
– Отдай! – она зарычала, руки её потянулись к путэре.
Ежи сам не понял, как успел подскочить на ноги. Он бросился ведьме наперерез, оттолкнул её в сторону. Чернава вырвалась, с яростью ударила его в грудь, змеёй прошипела:
– Прочь, сучёныш!
Старуха шустро проковыляла к ним, схватила Чернаву за руки.
– Милая, ну фто ты как, фдалась тебе эта фила?
– А тебе нет?! Не хочется стать сильнее?
– Это не та фила, фто угодна госпофе. Не та.
Ежи тяжело дышал. Его трясло, и в затихающем шуме, обратившемся уже в шёпот, он не различал ничего. Страх сковал его тело, и только одна мысль колотилась в висках: ведьма могла убить его. Легко, одним взмахом руки.
«Создатель, сохрани!»
– Драган, возьми! – выкрикнул Стжежимир. Он покачнулся, едва не упав.
Черноволосый чародей забрал сокола и запер в клетке. Стжежимир осторожно положил опустошённый шар обратно в ларец и присел прямо на пол, закрыл обессиленно глаза. Пальцы его дрожали, он дышал тяжело и хрипло. Наконец он открыл глаза и посмотрел на Милоша.
Сокол повалился на бок. Птичье тело задрожало, редкие перья зашуршали по грязному дну. Он запищал жалобно, испуганно и ударил клювом по решётке, пытаясь выбраться из клетки.
– Стжежимир! – воскликнула Веся. – Он умирает, помоги…
– Тише, дура, а то прогоню.
Веся прикрыла рот ладошкой, на глазах у неё выступили слёзы.
Ежи прошёл вперёд на негнущихся ногах, пытаясь разглядеть в свете лучины, что случилось с Милошем. Разум его помутился, вокруг стоял туман. Он разглядывал сокола, но ничего не видел. Пахло гарью, потом и дерьмом. Было зябко и душно. Было страшно и больно. В клетке среди грязи трепыхался сокол, но Ежи не мог ничего понять, он только видел беспорядочный комок из перьев и грязи.
Вся чародейская сила путэры ушла на Милоша, но он так и остался птицей. Неужели не помогло? Ежи прищурился, присел, чтобы лучше рассмотреть.
Стжежимир оттолкнул его нетерпеливо и вздохнул с облегчением:
– Действует.
Огнём горели глаза сокола, а чёрная гниль слезала, и на её месте тут же росла новая кожа, сквозь которую стремительно пробивался пух.
– Сколько силы, – в отчаянии выдохнула Чернава. – Всё сгинуло ради одного…
– Он этот сосуд достал – его и сила, – оборвал ведьму Стжежимир. – А ты и без путэры можешь дел натворить, грех жаловаться.
Ведьма стрельнула в целителя злыми глазами.
– Я припомню это тебе, Стжежимир.
– Буду ждать, – почти равнодушно ответил чародей. – Вытащите Милоша из этой клетки, в конце концов! Он не соловей, чтобы держать его взаперти.
– Улететь пыталфя голубфик, – пояснила старуха, поторопившись открыть клетку. Она небрежно достала сокола и бросила его на грязный стол, придержала за голову, чтобы не вырвался. – Понафалу узнавал наф, а потом одифал…
Веся пискнула от жалости.
– Осторожно, – попросила она, но никто её не услышал.
– Милош слишком долго оставался соколом, – хмуро пояснил носатый чародей, названный Драганом. – И его тянет куда-то другое проклятие. Не такое тёмное и сложное, но мощное. Оно точно рыбья кость проникло глубоко в тело. Так сразу его не вытащить.
Все замолчали, думая каждый о своём. Стжежимир сел за стол напротив старухи, протянул руку к соколу, осторожно приподнял его крыло, рассматривая. Оборотень не вырывался.
Ежи приблизился, опустился на колени так, что глаза его оказались напротив жёлтых хищных глаз сокола. Зрачки бегали из стороны в сторону. Злой напуганный взгляд дикого зверя, пойманного в ловушку. Он смотрел на Ежи как на врага, как на чужака.
Ежи прежде всегда мог распознать друга среди остальных птиц, но теперь в соколе ничего не осталось от Милоша. Всё, что было, затерялось за путами заклятий. И значит, всё было напрасно? Значит, не осталось человека? Только сокол?
Глаза защипало. Ежи утёрся рукавом и поднялся, подошёл к распахнутой двери, желая уйти подальше.
– Почему он не обращается человеком? – тихо спросила Веся.
Потому что проклятие её сестры оказалось сильнее фарадальского чуда.
Стжежимир подумал о том же:
– Хотелось бы спросить об этом у ведьмы, наложившей проклятие. Кто такая эта Дара с мельницы?
– Моя сестра, – пожала плечами Весняна. – Дочка мельника.
– Простого мельника?
Стжежимир смотрел испытующе, с недоверием, и девушка поёжилась под его взглядом.
– Её мать чародейка из Совиной башни. Она родила Дару в Великом лесу.