Глава 17

Ратиславия, Златоборск

Месяц вересень

Горяй погасил свечу и поставил разогретый бутылёк на стол. Как и всегда, он ничего не сказал, но вид у него был невесёлый. Дара слизнула каплю крови с пальца, подошла ближе к столу, нагнулась.

– Так что со мной не так?

– Ммм? – Горяй запустил пальцы в пшеничную бороду, почесал подбородок. – Всё так. Всё так.

– Но ты недоволен.

Медленно он опустился на лавку, придвинул к себе бутылёк с кровью Дары, уставился в него, пытаясь найти ответы на свои вопросы.

– Я не недоволен. Я не понимаю.

Дара присела напротив Горяя, положила голову на стол, подперев щёку руками. Кровь в бутыльке отливала багрянцем.

– Она не изменилась, – чародей легонько постучал ногтем по стеклу. – У человека загустела бы, у чародея осталась бы жидкой, а твоя должна была обратиться в огонь.

– Почему?

– Потому что ты лесная ведьма. Ты часть источника.

Кровь осталась жидкой, как у обычного чародея.

– Может, ты ошибся?

Между бровей Горяя пролегла морщина.

– Нет. Я видел, когда тебя только привезли, как твоя кровь обращалась в пламя и искрила.

Что, если проклятие вытянуло всю силу из Дары и она стала свободна? Раз лешему она была не нужна, а князю ничем помочь не могла, наверное, Дара могла вернуться домой?

Она тут же почувствовала под ногами мягкую траву, услышала скрип мельничного колеса, вдохнула запах трав на сеновале.

– Ты не потеряла силу, но она спит. И вопрос в том, как её разбудить?

Горяй поставил свечу перед Дарой.

– Зажги.

Для лесной ведьмы это было простой задачей. Дара ухмыльнулась, протянула руку вперёд, прищурилась так, чтобы разглядеть, как солнечный свет, лившийся через окно, ломался и обращался в тонкие пламенные нити. Пальцы прошли сквозь них. Опять и опять.

Ничего не выходило. Чары ускользали, утекали, точно вода сквозь решето. И ей бы стоило обрадоваться, понадеяться, что собственная слабость освободит её от княжеского плена, но Дару неожиданно накрыло разочарование.

С ней было что-то не так. Во всём, что случилось со дня, когда Милош пришёл в Заречье, было нечто неправильное. Дара нарушила все обещания, данные Барсуку, она прокляла человека, а Великий лес угрожал её семье, дурманил её разум, а после прогнал прочь.

А силы покинули её. Дара почти не осознавала могущество своих чар, пока обладала ими. Сначала её морочило колдовство леса, а после она была слишком испугана, чтобы размышлять здраво. И вдруг стало пусто внутри. То удивительное чистое счастье, то яркое ощущение жизни, что открылось ей, когда спала защита Тавруя, всё это снова ушло в небытие.

Дверь позади открылась, и Горяй подскочил на ноги.

– Да озарит Создатель твой путь, князь, – он поклонился.

В покои чародея вошёл Ярополк.

– Да не опалит он вас, – он не сводил с Дары внимательного взгляда. На полных губах играла улыбка. – Не помешаю?

– Мы уже закончили, – Горяй убрал бутылёк с кровью в короб и поставил его на полку у самого потолка, где на деревянных подпорках был вырезан знак совы. В ложнице чародея диковинных знаков на стенах, потолке и даже полу было так много, что порой казалось, будто их вырезали без всякого значения и порядка.

– Чем-то могу быть полезен тебе, князь?

Ярополк наконец посмотрел на Горяя, и Дара выдохнула с облегчением. От одного присутствия Снежного князя ей становилось не по себе. Он действовал на неё, точно кот на мышь: даже не пошевелиться от цепенеющего взгляда, только смотреть в ответ, не отрываясь, ожидая своей участи.

– Я могу идти? – она поднялась.

– Не задерживаю, – князь пожал плечами. – Был рад видеть тебя, Дарина.

Она поклонилась ему, поймала на себе обеспокоенный взгляд Горяя и поспешила скрыться за дверью. Остановилась, прижимаясь спиной к стене. Сердце билось бешено в груди. Верно, такой же дурочкой ощущала себя Веся рядом с Милошем. Только несчастная сестра и сама была рада прыгнуть в когтистые лапы кота. Даре хотелось сбежать и никогда больше не чувствовать смятения в душе.

Она мечтала остаться одна.

Почти два месяца Дара провела в столице, но во всём Златоборске не нашла друзей. Даже поговорить ей оставалось не с кем, кроме Горяя и Вячеслава. Но чародей был всегда занят и потерян в собственных мыслях, а княжич, кажется, сторонился её. Он был мягок, внимателен, добр, но отстранён, как незнакомец, что случайно прошёл мимо.

Но пусть друзей у Дары не появилось, гридни князя почти всегда следовали по пятам. И вдруг она оказалась одна. По удивительному совпадению впервые за долгое время никто не следил за Дарой. Она оглянулась, не веря в собственную удачу, и тихо проскользнула к лестнице. Вниз по тёмным переходам и через клеть, где ходили только слуги. Они встретили её изумлёнными взглядами, пробормотали приветствия, не ведая, чего ожидать от лесной ведьмы. По их поведению Дара поняла, что о ней уже известно всем в детинце. Пусть князь не желал объявлять об этом во всеуслышание, люди знали, кто она такая. Земля быстро полнилась слухами.

Через дверь в прирубе Дара вышла на улицу, прошла по двору к воротам и остановилась там, где дорога с высокого холма резко убегала вниз к внешнему кольцу города.

И остановилась. Точно собака, что жила всю жизнь на привязи и вдруг сорвалась, Дара не знала, куда пойти дальше.

Дозорные на воротах покосились на неё, но промолчали. Видимо, прямого приказа держать её взаперти они не получили. Дара сошла с дороги, чтобы не мешать людям, встала на краю холма под высокой стеной детинца.

Внизу на берегах двух сливающихся рек Звени и Вышни стольный Златоборск переливался медью и мёдом. Рыжий, огненный, пёстрый, как осенняя листва. Он походил на ларец с драгоценными каменьями. Дара замерла, любуясь открывшимся видом.

Прохладный воздух разгонял её мрачные мысли.

– Морозит уже, – послышался справа голос.

Княжич Вячеслав встал рядом, взгляд его так же был устремлён на город у подножия холма.

– Скоро и вересеню конец, – тихо ответила Дара. – Лето быстро пролетело, да и осень скоро перевалит за середину.

Он кивнул, помолчал немного.

– Тебе не стоит гулять одной по городу. Ты его совсем не знаешь.

– Но меня же не пускают ни одну, ни с Горяем, – она подняла голову, пытаясь разглядеть княжича получше. Он и сам был точно неотделимой частью Златоборска: рыжий, статный, красивый. В него, наверное, часто влюблялись девушки. – А мне порой хочется хоть с кем-нибудь ещё поговорить.

– Мне жаль, – слова вырвались из него точно против его воли, и на лице тут же отразилось сожаление о сказанном.

Некоторое время они стояли плечом к плечу и молчали, словно незнакомцы.

– Хочешь, я покажу тебе город?

Дара покосилась с недоверием на княжича. Неужели он и вправду желал прогуляться с ней? Неужели готов был ослушаться приказа Великого князя? Дара сначала только догадывалась, что государь запретил выпускать её из дворца, пока однажды Горяй не проболтался об этом случайно.

– Хочу.

Она согласилась, ожидая, что Вячеслав пойдёт на попятную. Но он улыбнулся слегка смущённо и вышел на дорогу.

– Что ты хочешь увидеть в первую очередь?

Неуверенно Дара последовала за ним.

– Я не знаю, что есть в столице. Что здесь самое красивое?

– Княжеский дворец, – улыбка его стала шире, веселее.

– Ох, нет, я на него насмотрелась предостаточно.

Смех у Вячеслава был мягким, приятным, и Даре вдруг показалось, что она говорила со старым другом, с которым они долго были в разлуке.

– Тогда я покажу тебе монастырь, который строится на берегу. Он будет целиком из белого камня.

Некоторое время они шли молча, и Дара изо всех сил старалась не крутить головой по сторонам, не смотреть слишком открыто на прохожих, чтобы не стало всем вокруг очевидно, что она никогда не видела ни таких высоких зданий, ни таких нарядных людей.

«Не соврал Рычко, – она вспомнила, как парень из Заречья хвастал, что видел каменные здания, а Дара тогда не поверила ему. И вот она сама пришла в столицу, и город ей показывал княжеский сын. – В такое точно никто дома не поверит».

– Здесь много приезжих, все уже привыкли, – неожиданно произнёс Вячеслав.

– Что?

– Не бойся, что о тебе плохо подумают. Все в Златоборске привыкли к приезжим, никто не посмотрит на тебя косо, если ты будешь глядеть по сторонам и любопытничать.

Дара поджала губы.

– Здесь очень красиво, – она остановилась у высокого терема в нижней части города и задрала голову, рассматривая расписные башенки и узорчатые наличники.

И, кажется, её слова заставили княжича улыбаться ещё шире.

* * *

Вячко проводил Дарину до самой её ложницы.

– Если будет что-то нужно, ты скажи, – сказал он на прощание.

Девушка выглядела смущённой.

– Я не знаю. У меня всё есть: и одежда, и еда. Если только. – Она запнулась, и Вячко пришлось выпытывать, что она хотела сказать. – Если только ты мог бы послать ко мне домой и разузнать, как моя семья. Мой дед был сильно болен.

– Обещаю. Что-то ещё?

На губах Дары появилась печальная улыбка. Бледное лицо показалось почти серым в полумраке.

– Я бы хотела найти свою сестру. Я рассказывала про неё. Она сбежала из дома с рдзенцем и собиралась пойти в Совин. Я всё время о ней думаю и ничего не хочу больше, чем вернуть её домой. Это ты сделать можешь?

Не первый раз она повторяла, что беспокоилась о сестре. Быть может, стоило послать людей в Рдзению? Помогло бы это заслужить доверие лесной ведьмы?

– Я поговорю с Великим князем, – пообещал Вячко.

Он избегал встречи с отцом не один день. Откладывал раз за разом, придумывал новый повод занять себя делами в городе, лишь бы не показываться ему на глаза. Но, видимо, пришло время поговорить с ним. Вячко пообещал сделать это не только лесной ведьме.

Ждать следующего дня он не стал, сразу пошёл в покои Великого князя.

Холоп отца, что вечно был при нём, пригласил Вячко подождать в трапезной.

– Скоро закончится боярский совет, и Великий князь сразу придёт отужинать.

Оставалось только надеяться, что к ним не присоединится княгиня. При ней Вячко не посмел бы произнести ни слова.

– Желаешь вина или пива, княжич? – предложил холоп.

– Ничего.

Ожидание всегда казалось ему худшей мукой. Что в засаде, когда предвкушаешь схватку и не знаешь, выйдешь ли из неё живым, что перед встречей с отцом, когда готовишься снова быть обруганным, как малый ребёнок за все проступки.

Вячко долго сидел за столом. Время тянулось невыносимо медленно. Наконец приоткрылась дверь.

– Млад сказал, что ты меня ждёшь. Что стряслось?

Вячко подскочил на ноги, поклонился.

– Ничего не случилось, князь. Я пришёл просто поговорить.

– О чём будешь просить?

– Я редко тебя о чём-то прошу, – он остался стоять, пока Великий князь не уселся в кресло во главе стола.

– Это правда, редко.

Холоп не отходил от них, пока прислуживал. Налил айоского вина в бокалы, нарезал хлеба и кабана. Вячко молча ел, но кусок не лез ему в горло.

– Так что хотел просить? – нетерпеливо спросил князь. После совета он выглядел слишком раздражённым, и Вячко подумал, что стоило ему прийти в другой день.

– Я сегодня разговаривал с Дариной.

– Да, слышал, что лесная ведьма днём по городу разгуливала с моим сыном, – князь хмыкнул то ли недовольно, то ли насмешливо. – Что она тебе рассказала?

– Да ничего почти, больше я говорил, показывал ей город.

– Понравился?

– Да. Ей особо не с чем сравнивать. Вряд ли она когда-то видела другие города, кроме Нижи.

Князь фыркнул возмущённо.

– Даже если не с чем сравнивать, как будто есть города краше Златоборска? Разве мы зовём не лучших зодчих и каменщиков? Да ты видел, какие бояре терема возводят в городе? Скоро княжеский дворец придётся перестраивать, чтобы не позволить им за нами угнаться.

Жареный кабан показался Вячко слишком жирным, а хлеб слишком сухим. Он подавился, когда сделал глоток воды, закашлялся. Холоп подлетел стремительно, желая помочь.

– Уйди, – княжич отстранился от него рукой. – Уйди, – прокашлял он в раздражении.

Отец отставил кубок в сторону.

– Млад, оставь нас на время, – попросил он.

Поклонившись, холоп вышел. Князь внимательно разглядывал сына.

– Так что? Вижу, не о ерунде просить пришёл.

Вячко похлопал себя по груди, прокашливаясь. Вздохнул свободно.

– Дарина попросила отправить людей на поиски её сестры.

– Что ещё?

– Как ты?..

Взгляд отца потемнел. Голубые глаза, что унаследовали все трое его сыновей, теперь показались мрачнее грозового неба. Седые кудри он зачесал ладонью со лба, открывая лицо.

– Говори, Вячко. Я слушаю.

– Я люблю Добраву.

Ни удивления, ни осуждения, ни злости. Он точно наперёд знал, зачем пришёл Вячко, но промолчал, не сказал ни слова, и юноша растерялся.

– Я люблю Добраву, – повторил он. – Всю жизнь. Понимаешь?

– Понимаю.

По коже пробежали мурашки.

– Правда?

– Думаешь, я не любил твою мать? Она была единственной женщиной, которую…

Они никогда не говорили о ней. Ни разу. Даже когда тело её в тайне увезли из столицы, а Вячко прорыдал несколько дней подряд, отец не пришёл, не сказал ни слова. Вместо этого он приказал Горыне забрать Вячко в его первый поход с дружиной. На год раньше, чем было положено.

– Тогда… ты поймёшь меня?

– Пойму, – отец смотрел прямо перед собой, и это насторожило.

Горькое гадкое чувство прокралось в душу раньше, чем Вячко успел задать свой вопрос.

– Ты разрешишь мне взять её в жёны?

– Разрешу.

У Вячко перехватило дыхание, и он успел ощутить на мгновение, как счастье накрыло с головой, но вдруг заметил, как поджал губы сердитый отец.

* * *

Было уже поздно. Дара расплела короткие волосы, сняла все украшения, кроме деревянного родового оберега, что висел на груди, когда в дверь постучал Горяй.

– Не спишь? В общем… пошли.

– Куда?

Чародей поёжился, помотал головой, пошевелил беззвучно губами, точно продолжал разговор с кем-то в своей голове. Встрепенулся и произнёс всё так же загадочно:

– Есть у меня одна мысль, как тебе помочь. Пошли.

Выходить на люди с распущенными волосами Дара не хотела, но Горяй поторопил её.

– Прикрой чем-нибудь голову. Там всё равно придётся раздеться.

– Зачем?

– Будешь одетой мыться?

– Где мыться?

– В бане, где же ещё? – Он нетерпеливо потоптался на месте. – Пошли.

Дара нахмурилась:

– Кто же ходит в баню на ночь глядя? Там анчутки.

– Глупости какие. Разве страшны ведьме анчутки? – Горяй передёрнул плечами и всучил ей в руку мешочек. – На, сама неси.

– Что там?

– Лекарства.

Быстро он прошёл по тёмным ходам княжеского терема вниз, к кухням и клетям, через поруб на улицу и дальше к княжеской бане. Чародей вжимал голову в плечи, оглядывался по сторонам и пару раз останавливался, прислушиваясь к чужим голосам. Дара не почувствовала тревогу, Горяй всегда был странным.

Никто не остановил их на улице, никто не заговорил. Чародея сторонились даже стражники.

От трубы в сумеречное небо тянулся дымок. Внутри бани было жарко натоплено. Рубаха сразу прилипла к спине, и на лбу выступила испарина. Дара прикрыла за собой дверь, а Горяй зажёг свечи на столе.

– Мешок, – он протянул руку.

Чародей разложил на столе пучки трав и склянки с мазями.

– Что-то с тобой случилось из-за проклятия этого твоего Тавруя, – проговорил он. – Как будто он пытался забрать всю твою силу, а ты спрятала её слишком глубоко, чтобы никто не достал. Как в детстве, после того заклятия, что тебя сдерживало. Только на этот раз ты всё сделала сама.

– Ты придумал, как это исправить?

– Пробудить, – поправил Горяй.

Он схватил с лавки ковшик, налил туда воды и принялся крошить травы.

– Почему здесь? В бане?

– Потому что главные силы природы, которые подпитывают каждого чародея, здесь едины. Огонь, вода, тьма, свет, жар, холод. Все духи тянутся сюда. В баню приходят женщины, чтобы родить ребёнка. Здесь омывают покойника, чтобы отправить его в последний путь. В бане все дороги сходятся: и Яви, и Нави.

Он вдруг запнулся в конце своей пламенной речи и бросил коротко:

– Раздевайся.

Дара обхватила себя руками, хотела воскликнуть возмущённо, что не будет, но промолчала, разглядывая взволнованного чародея. Он даже не посмотрел в её сторону и сосредоточился на травах и мазях.

– Сначала вымойся, а потом натрись хорошенько вот этим. Волосы тоже. Не жалей, мажь погуще.

Горяй согнулся над столом, уткнувшись носом в ковш. Кажется, его не волновало обнажённое девичье тело. Вряд ли он вообще замечал что-либо вокруг. Дара скинула кафтан, развязала пояс, положила тяжёлый скренорский нож на стол. Она осталась в одной рубахе.

– Нет-нет, совсем, – Горяй оглядел её беглым взглядом. В нём не было ни страсти, ни вожделения. Ничего, кроме мрачного волнения от предстоящего обряда.

И Дара сняла нательную рубаху, прикрыла грудь руками.

– Подожди чуток, – попросил Горяй.

Он достал тонкий нож, каким обычно нарезал травы и грибы, провёл лезвием себе по пальцу.

– Вот так, – бесцеремонно он схватил Дару за подбородок, заставил приподнять голову и собственной кровью начертил что-то на её лбу. – Теперь иди. А, погоди.

Горяй первым заглянул в парилку, вылил ковш с травами на печь. Душно запахло полевыми цветами, жарким летом и раскалённой землёй.

– Сначала вымойся, потом натрись вся целиком, – повторил он и сунул мазь Даре в руки. – А после иди в парилку и сиди. Я проверю.

– И долго париться?

– Пока не поможет.

В мыльне было темно, горела только пара свечей. Дара поставила мазь на лавку, набрала ковш воды и облилась с головой. Неохотно, лениво она принялась намыливать мочалку. Может, ей было лучше без колдовских сил? Может, леший забрал их в наказание за побег? Но он сам прогнал её, сам преследовал, точно врага, и попытался убить. И на это у лесного Хозяина тоже не было никаких причин. Дара сама не решилась бы уйти, побоялась бы за свою семью.

Запахи полевых трав навеяли мысли о Весе. Руки стали тяжёлыми, непослушными. Даре не хотелось шевелиться. Зачем она слушается Горяя? Если в ней проснутся силы, то князь пошлёт её на войну, а Веся навсегда потеряется где-то в проклятой Рдзении.

По щекам покатились слёзы, и Дара потянулась к лицу, зашипела, когда мыло попало в глаза. Она не могла отказать Великому князю, не могла ослушаться его приказов. Если он желал, чтобы она была лесной ведьмой, значит, она должна была ею стать. Ведь нельзя никак по-другому?

Горячая вода смыла мыльную пену с тела. Дара потянулась к мази, окунула палец и поднесла его к носу, наморщилась. Пахло резко, дурно, точно старый могильник. Она выдохнула в отвращении и попыталась задержать дыхание, но это оказалось бесполезно. Ей предстояло просидеть, обмазанной вонючей мазью, в парилке по меньшей мере лучину.

Хорошо, что желудок у Дары был крепкий. Стерпев омерзение, она намазала всё тело и волосы, натёрла жирным слоем даже лицо и открыла дверь в парилку. От жара пересохло в горле. Дара бросила полотенце на лавку, села сверху, чтобы не запачкать дерево. Прикрыла глаза, стараясь не думать.

Время тянулось медленно. Трещало дерево в печи, тепло пробиралось под кожу, согревало даже кости. Бормотали тихо анчутки в углу, и банник сверкал глазами из-за печи. Мазь затвердела от жара, и кожа под ней зачесалась. От зуда Дара не могла найти себе места, а Горяй всё не шёл и не шёл.

Наконец приоткрылась дверь, и потянуло свежим воздухом.

– Ну? – чародей просунул голову внутрь. Он даже не разделся, так и зашёл в парилку в тёплом кафтане. На лбу у него выступил пот.

– Не знаю, – Дара пожала плечами. – А что я должна почувствовать?

– Как что? Как что?! Силу, – он нагнулся, протянул свечу в руке так, что она оказалась у самых глаз девушки. – Зажги.

Дара пошевелила пальцами в воздухе, пытаясь нащупать нити заклятий. Пригляделась к печи, но огонь, что горел в ней, не ответил на призыв.

– Ничего.

– Ещё попробуй.

От стыда стало тяжело дышать. Дара попробовала ещё раз и ещё, но всё оказалось бесполезно. Могущественная лесная ведьма, какой её считали во дворце, была слаба.

Даре стоило испытать облегчение, обрадоваться своей беспомощности. Но сила, которую всю жизнь скрывало заклятие Тавруя, которую родная семья боялась и прятала, сила, которая пробудилась и пролила на мир новые краски, снова исчезла. И Дара ощутила без неё пустоту.

Горяй опустил свечу.

– Можешь смыть мазь, – произнёс он. – Я пошёл спать.

Дверь за ним захлопнулась. Дара осталась одна. Медленно, точно во сне она поднялась и вернулась в мыльню, облилась снова водой и взялась за мыло и мочалку. Она двигалась точно во сне и почти не понимала, что делала. Избавиться от вонючей мази оказалось так же сложно, как и стерпеть мысли о собственной слабости.

* * *

Голос князя прозвучал слишком холодно, слишком равнодушно:

– Женись на своей Добраве, я возражать не буду. Даже благословлю вас, но только если ты откажешься от княжеского имени, от своего рода и уедешь навсегда из моих земель.

Вячко окаменел, а отец продолжил:

– Спроси, может, Ярополк примет тебя к себе в дружину. В Снежном всегда нужны хорошие воины.

Зубы заскрипели, задёргались брови. Под кожей заходили желваки.

– Да ты издеваешься, старик?!

Кубок отлетел в сторону, вода разлилась по столу. Вячко подскочил, сжав кулаки. Кровь ударила в голову, оглушила ярость.

– Тебе нравится потешаться надо мной? Обращаться со мной как с мальчишкой?!

Он был готов ударить.

Князь Мстислав даже бровью не повёл.

– А ты спрашиваешь, почему я тебя на княжение до сих пор не посадил? Как ты будешь править, мальчик, если до сих пор не понял, что должно князю, а что нет?

– А ты понял? Ты же спал с моей матерью, ты сделал её полюбовницей. Раз ты такой мудрый, так отчего не жил со своей женой? Может, потому, что Фиофано тебе до тошноты противна?

Отец рявкнул, точно бойцовский пёс:

– Закрой рот.

Замерев, Вячко уставился ему прямо в глаза. С вызовом, с непокорностью. Но Мстислава это не впечатлило.

– Я женился на том, на ком требовалось для блага государства. Я воспитал своих детей так, как требовалось для государства. И да, допустил ошибку, когда оставил твою мать в столице. И ты должен на той ошибке научиться, если не хочешь, чтобы Добраву не отравили однажды или не зарезали прямо в твоей постели. Или думаешь, бояре стерпят оскорбление, если безродная девка станет над ними госпожой? Если боярам придётся кланяться в ножки простолюдинке?

В голове загудело, точно от выпитого вина. Вячко нахмурился, попытался вылезти из-за стола и споткнулся о лавку.

– Ей никогда не стать княгиней, Вячко. Наша бабка была лесной ведьмой, её боялись и почитали. Ей слова никто поперёк сказать не смел, но второй, такой как Злата, нет и не будет. Эта Дарина ей и в подмётки не годится…

Что-то было в его словах, что заставило насторожиться, прислушаться.

– Почему это?

– Потому что нет у неё чародейского дара, а если и есть, как говорит Горяй, то его невозможно пробудить. И если она окажется бесполезной, дела наши ещё хуже, чем я думал.

– Может, ей нужно время?

– Или толчок.

Великий князь отломал кусочек хлеба, закусывая мясо.

– Кабан слишком жирный, да? – спросил он как ни в чём не бывало.

– Какой толчок?

Устало отец вздохнул, поднял руку и медленно опустил, повелевая присесть. Вячко не пошевелился.

– Сядь, не побежишь же ты к ней на выручку?

– Какой толчок, отец?

Во взгляде Мстислава не было ни удовлетворения, ни спокойствия. Только теперь Вячко разглядел за усталостью волнение и даже тревогу.

– Какой толчок? О чём ты говоришь?

– Ты только пойми, девчонка нужна нам живой, только если от неё есть толк. Никто не хочет её убивать. Но если не получится по-хорошему, придётся действовать жёстче.

* * *

Мысли растворились под потоками воды и мыльной пены. Дара не хотела возвращаться, не хотела ложиться в свою постель в княжеском дворце. Не хотела встречаться на следующий день с Горяем и князьями. Разрешат ли ей теперь уйти?

Дару вдруг пробрал озноб, и она поспешила вернуться в парилку, подбросила поленьев в огонь и села обратно на лавку, наслаждаясь теплом. Стоило привести мысли в порядок, прежде чем ложиться спать. Нужно было придумать, как добраться до Рдзении и найти там Весю.

Что стоило знать одинокой девушке в пути? Как она защитит себя, раз ведьмовская сила её покинула? У Дары был скренорский нож, подаренный Ярополком, но она не умела им пользоваться.

Впереди предстояло ещё немало трудностей, но они уже не пугали. Дара представила, как она встретится с сестрой, как они вернутся домой и снова всё станет по-прежнему.

Дверь в мыльню скрипнула. Кто-то вошёл. Дара встрепенулась, подхватила полотенце с лавки, обернулась, пряча наготу.

– Кто там?

Что-то тяжёлое протащили по полу. Дверь в парную вздрогнула, и Дара вскочила с места, схватилась за ручку, потянула на себя.

– Кто там?

Но никто не попытался войти. Наоборот, шаги удалились. Снова стало тихо. Дара прижалась ухом к двери, прислушалась. Ни звука. Анчутки перебрались на верхние полати, с любопытством крутя головами. Их огромные круглые глаза не мигали, смотрели прямо на Дару.

– Брысь!

Духи разлетелись в стороны, спрятались в щелях между досками.

Осторожно Дара толкнула дверь. Она не поддалась. Толкнула сильнее, бесполезно. Ударила кулаками, упёрлась, снова ничего.

Её заперли.

Бесполезно было толкать дверь, ту подпёрли с другой стороны чем-то тяжёлым, и силы Дары оказалось недостаточно, чтобы её открыть. Она попробовала раз, другой, заколотила кулаками, отбила руки, ноги, но так и не справилась.

В парилке было душно. Печка топила горячо, весь воздух выел жар. Ярко горел огонь, он не скоро затух бы сам по себе, а ни воды, ни песка не осталось. Как скоро Даре станет плохо? Она была молодой, здоровой и могла долго продержаться. Но сколько? Придёт ли кто-нибудь за ней или до самого утра она останется здесь?

– Откройте! – Дара ударила кулаком по двери. – Откройте!

Это было сделано нарочно. По злому умыслу. Кто бы ни запер Дару, он не желал ей добра и опасался столкнуться лицом к лицу. Он наблюдал тайком, дождался, чтобы ушёл Горяй и она осталась одна.

Жарко было, как внутри печи, но по позвоночнику пробежал холодок. Сколько Дара продержится? Сколько вытерпит?

Ещё несколько раз она ударила в отчаянии по двери, села на лавку, пытаясь собраться с мыслями. Она справится, она крепкая телом, молодая. Что ей растопленная баня? Что духота? Нужно было только дождаться утра, когда придут слуги вымыть баню для господ.

Потекли мысли медленные, тягучие, как смола. Дара прикрыла глаза, вздохнула глубоко. Как долго она продержится?

Банник у печи зашуршал угольками.

– Ты назло, что ли, огонь сильнее разжигаешь? – процедила сквозь зубы Дара.

Дух хихикнул проказливо и нырнул в темноту. Из щелей выглянули анчутки. Заскрипели острыми зубами.

– Брысь.

Они подождали, пока она снова прикроет глаза. Подкрались ближе, ещё ближе и вдруг вцепились зубами в кожу.

– Ай! Твари!

Дара подскочила, сбросила анчуток. Голова закружилась, в глазах потемнело.

– Ох…

Подогнулись ноги. Сквозь черноту Дара увидела распахнутую печь. Огонь заплясал весело, оскалился жадно.

– Пусть ты ле-ссная ведьма, а вс-сё р-равно девчонка. С-смер-ртная…

Пламя вспыхивало ярко, но в глазах у Дары всё равно чернело. Грудь прожгло насквозь, рот песком засыпало. Она захрипела, не смогла ни слова сказать. Заскребла пальцами по чёрным доскам. Ногтями содрала сажу.

– С-смертная-мёр-ртвая…

Её найдут только утром. Холодной. Слабой. Неживой.

Духи ликовали, улюлюкали восторженно. Лесная ведьма умирала. Лесная ведьма оказалась их слабее.

– Наше мясо.

– Наши кости.

– Наша сила.

– Наша. Наша.

Они подкрадывались со всех сторон. Дара зарычала в отчаянии, когда кожу её прокусили. И в груди вместе с болью, со страхом, с ожиданием смерти восстало что-то, чему она не знала названия. Ногтями Дара проскребла по полу. Взмахнула рукой, но анчутки впились крепко, так сразу не сбросить.

Огонь выглянул из приоткрытой печи, потянулся к ней языком. Совсем как в лесу, как в яме, где обитал жыж. Но коснуться её дух пока не решился.

Кто-то опустился рядом на пол. Дара различила босые мужские стопы.

– Нарушенное слово карается смертью, – его голос звенел, точно мороз в зимнюю ночь.

Тавруй всегда был рядом, всегда ждал, когда Дара окажется слишком слаба, чтобы сопротивляться.

Медленно он протянул руку, коснулся её щеки. Пальцы мертвеца обожгли холодом.

– Пора…

Если он убьёт её, Дара никогда не найдёт Весю.

– Заплатить.

Он схватил её рукой за горло и поднял, заглянул в глаза. Чёрные, пустые, мёртвые. Анчутки завизжали в истошной радости. Тавруй потянулся к Даре, коснулся губами её губ.

И Дара отпрянула назад, взвизгнула, вскрикнула, вскинула руки. Упала обратно на доски.

Земля откликнулась. Яростью и болью ответила. Пол заходил ходуном, затрещал. Скрипнула печная труба.

– С-стой!

Из печи к ней кинулся огненный дух, Дара толкнула его в сторону. Голой ладонью толкнула, точно живого, и не почувствовала боли. Пожар внутри неё был сильнее, жарче, ярче. Бурной волной он хлынул из груди, из сердца, из крови. Вместе с отчаянием, вместе с яростью.

Её огонь не жёг, но разрушал. От него зашатались стены, завыл ветер над крышей, застонала земля под полом. Всё вокруг содрогнулось. И печной огонь нырнул в укрытие, закопался в угли, затих. Заверещали анчутки, бросились в разные стороны. Банник спрятался в подпол.

Дара опёрлась рукой о стену, поднялась на ноги. Кулаком стукнула по дереву, и дверь парилки сорвалась с петель, влетела в противоположную стену.

На полу валялась переломанная лавка, которой подпёрли дверь.

Напоследок Дара оглянулась. Тавруй исчез, духи скрылись, и только печное пламя дрожало, страшась мести. Создания Нави признавали только силу, только её боялись.

Дара перешагнула через накренившийся порог, вышла в предбанник. Провалились потолочные доски в нескольких местах, упали прямо на стол и лавки. Вся баня была разрушена.

Свежий воздух ударил в голову, Дара вдохнула полной грудью и тут же закашлялась, согнулась пополам. Её чуть не убили. И люди князя, и духи Нави, и ненавистный Тавруй. Они все желали ей смерти. Нельзя было оставаться в Златоборске. Бежать. Немедленно бежать.

Постепенно размеренным стало дыхание, и в голове прояснилось. Дара попыталась достать одежду из-под завалов, но дотянулась только до кафтана, накинула его на мокрое тело и вышла, шатаясь, на улицу.

Ярко горели пламенники, слепили. Вокруг бани собрались стражники, с ужасом они смотрели на Дару. Неужто пришли сжечь ведьму? Она остановилась, оглядела всех по очереди, сложила руки, готовая ударить, как научил Аука. Пусть только сунутся.

Мужчины стояли вплотную друг к другу. Все при оружии. Дара не помнила ни одного из них. И она никого бы не пожалела. Если сделают хоть шаг…

– Я так и подумал, что это ты, Дарина.

Стражники расступились, пропуская Снежного князя. Он улыбался так весело, точно услышал хорошую шутку.

– Ты весь двор на уши подняла. Чем тебе так не понравилась баня, что ты решила её разрушить?

Недоверчиво Дара оглянулась. Крыша накренилась набок, кирпичная труба разрушилась, обвалилась на землю, и тонкий дымок поднимался через дыру.

– Кто-нибудь, потушите огонь внутри. Не дай бог, ещё пожар начнётся, – распорядился Снежный князь. – Дарина, – он подошёл ближе, – ты в порядке?

Она проговорила едва слышно:

– Кто-то запер меня внутри.

Синие глаза князя блеснули точно лёд.

– Ты уверена?

В его голосе было столько власти, столько воли, что Дара вдруг усомнилась во всём, что случилось с ней.

– Я слышала шаги и не смогла после открыть дверь, – пробормотала она. – Её подпёрли лавкой. Кто-то хотел, чтобы я задохнулась в парилке.

Взгляд князя потеплел, губы тронула мягкая улыбка. Ярополк положил руку ей на плечо, поправил мех на воротнике, слегка касаясь щеки.

– Ты в порядке?

– Я да, зато твоя баня нет, князь.

Он засмеялся и будто вмиг помолодел на несколько лет.

– А я дал тебе какой-то нож, – произнёс Ярополк с улыбкой на губах. – Зачем тебе нож, когда ты можешь разрушить целый город?

Невольно Дара снова посмотрела на баню. Верно, всю клеть придётся разбирать и заново строить.

– Значит, всё-таки твой дар не спит? – спросил задумчиво Снежный князь.

Дара не осмелилась посмотреть ему в глаза, чтобы не увидеть скрытых мыслей и не выдать своих. Она стояла прямо и наблюдала за людьми, что торопились к бане со всех концов детинца. Все они смотрели на лесную ведьму с любопытством и страхом.

– Больше нет.

* * *

Весь дворец не спал. Княжеские придворные, слуги, дружинники – все вышли на улицу, несмотря на позднее время. Вести разлетелись быстро: лесная ведьма разрушила баню.

Вячко увидел, как Ярополк повёл Дарину обратно ко дворцу, и вздохнул с облегчением. Девчонка выжила, что бы ни сделали с ней люди отца.

У крыльца Вячко заметил Горяя. Чародей пучил глаза от страха и хватался за голову. Кажется, он и сам не знал, что собирались сделать с его подопечной.

По толпе пробежал тихий ропот. Лесная ведьма в столице. Больше её не укрыть, больше не притвориться, что гостья князя обычная травница. Дарина прошла вместе со Снежным князем во дворец, слева от неё семенил встревоженный Горяй. Слухи быстро достигнут соседних княжеств, а после и государств.

Сестру Вячко нашёл недалеко от княгини Фиофано. Мирослава изнывала от любопытства. Стоило ему подойти достаточно близко, и она схватила его за руку, заставила нагнуться пониже.

– Что случилось с лесной ведьмой? – прошептала она на самое ухо.

Краем глаза Вячко заметил невдалеке Добраву. Она стояла вместе с остальными служанками Мирославы.

– Отец хотел проверить, может ли Дарина колдовать. Кажется, его люди напали на неё, чтобы испытать.

– И что? Она убила кого-нибудь? – спросила сестра.

– Не знаю.

– Но почему баня-то разрушена? – воскликнула она громче, чем стоило, и осеклась, посмотрела испуганно на хмурую Фиофано. – Вячко, – проговорила она тише, – расскажи мне хоть что-нибудь. Мне ничего не рассказывают, – она сделала такой жалобный взгляд, что юноша рассмеялся, уступил.

– Завтра приду и всё тебе расскажу, – пообещал он, и Мирослава просияла от радости. – Только есть одна просьба…

– Что ещё? – Она надула губы, готовая торговаться, если понадобится.

– Отпусти Добраву в услужение к Дарине. Мне нужно, чтобы кто-то был рядом с ней.

– Ты же сам хотел, чтобы Добрава мне прислуживала и училась, как себя вести при дворе.

– А теперь мне очень нужно, чтобы она была рядом с Дариной. У неё больше нет друзей в Златоборске.

Мирослава задумчиво оглянулась на свою служанку, вздохнула с наигранной печалью.

– Не знаю…

– А меня ты не хочешь спросить, княжич? – Добрава вдруг оказалась слишком близко, и Вячко растерялся.

Мирослава прыснула от смеха.

– Да, Добрава, – высокомерно произнесла она. – Сама решай, хочешь ли ты пойти в услужение к лесной ведьме?

Вячко отвёл взгляд, не в силах посмотреть на Добраву. Она ещё не знала, что он всё-таки решился и поговорил с отцом о них двоих. Она не знала, что Великий князь дал разрешение на брак при одном-единственном условии, которое Вячко выполнить не мог.

– Если княжичу это нужно, то, конечно, я помогу.

Растрёпанная, разбуженная посреди ночи, она вдруг показалась ему ещё красивее, чем обычно.

Он хотел сказать всё глазами. Хотел объяснить, утешить, заверить в своих чувствах, поблагодарить за всё, что Добрава делала для него, за то, что она просто была. Но вокруг стояли люди, и потому княжич проговорил сухо:

– Хорошо.