Глава 18

Ратиславия, Златоборск

Месяц жовтень

– Ты боишься её? – Вячко был не на шутку удивлён.

– Конечно боюсь. После всего, что она устроила, – Добрава вздрогнула от упоминания лесной ведьмы. – Да одного её взгляда достаточно. Смотрит будто волк. А сама чёрная, как ворона нахохлится, нахмурится и так порой глянет, что сердце в пятки уходит.

– Вот уж не думал, что ты трусиха, – усмехнулся Вячко. – Если хочешь, я найду ей другую служанку.

– Не надо, – отказалась Добрава. – Ты же не просто так попросил именно меня пойти к ней?

– Не просто так, – согласился Вячко. – Она одинока здесь, ей нужен друг.

– Вот уж вряд ли мы станем друзьями, – фыркнула Добрава.

– А ещё мне нужно, чтобы кто-то, кому я доверяю, приглядывал за ней. Просто на всякий случай. А тебе я доверяю больше, чем кому-либо.

– Доверяешь? – эхом переспросила она. Голос прозвучал отстранённо.

Вячко всмотрелся в лицо Добравы, пытаясь понять, что её тревожило. Она, кажется, заметила его испытующий взгляд, выгнула брови в возмущении и легко ударила в плечо.

– Не смотри так. Я не раз доказывала, что не трусиха, – горячо сказала она. – Но от этой Дарины мне не по себе.

Вячко мягко улыбнулся, поймал её руку и коснулся губами тыльной стороны ладони. Глаза девушки застыли будто озёра, покрытые утренним туманом.

* * *

Она всегда была смелой, его Добрава. За это он её и полюбил. За искренность, за отвагу и за пылкий характер. В детстве она была ему верным товарищем. С ней не страшно было пробираться за яблоками в сад боярина Хотена Бочки и лазить на крыши, чтобы ловить голубей. Добрава легко могла уговорить Вячко подобраться поближе к русалкам, чтобы подслушать их песни, когда они выходили на берег в лунную ночь. Она же первой из всех детей с княжеского двора пробралась ночью через ограду храма и нарисовала углём на белоснежной стене толстого старого настоятеля Иулиания, ругавшегося на ратиславцев за их язычество и дикость. И изобразила Добрава его не только толстым и носящим жиденькую козлячью бородку – каким Иулианий и был, – но так же подарила ему козлиный хвост и копыта. А потом, когда рисунок закрасили, она не сдалась и повторила его. И снова, и снова, пока к храму не приставили стражу.

Добрава всегда была отчаяннее Вячко. Она не побоялась бы пойти против родителей, чтобы сочетаться с ним браком.

А он не посмел. Даже рассказать ей ни о чём не посмел.

* * *

Их разбудил глухой грохот в дверь. Вячко с трудом разлепил глаза и заметил, какой встревоженной выглядела Добрава в белой тонкой рубашке. Она натянула одеяло до самого подбородка.

– Вячко! – раздался голос из-за двери. – Вставай! Вставай скорее!

«Началась война? Город осадили?!»

Он вскочил с кровати, не ощутив поначалу ни гудящую голову, ни боль во всём теле, босиком кинулся к двери, даже не успел накинуть рубаху. Вячко приоткрыл дверь так, чтобы стоящему за порогом нельзя было разглядеть Добраву.

– С чем пришёл? – не своим голосом спросил он.

За дверью оказался Стрела.

– Недоброе утречко, – проговорил он. – Впрочем, и утро ещё не настало. Тут такое дело… лесная ведьма сбежала.

* * *

Дара и не думала, как сильно избаловала её жизнь в княжеском дворце. Все привычные вещи стали чужими. Она ступала на цыпочках, и каждый шаг по промёрзшей земле отзывался болью.

Но это не могло её остановить.

Прокравшись на улицу поздней ночью, она не решилась идти в сапогах на тяжёлых каблуках и разулась. Всю свою жизнь с конца весны и до начала осени, а порой и позже дочка мельника ходила босиком. К чему стаптывать лапти, когда под ногами мать-земля и мягкая трава? Даре и прежде случалось ходить босиком осенью, когда по ночам землю сковывала стужа. Но никогда прежде это не приносило боли. Сколько времени она не ходила разутой? Месяц? Дара припомнила, что с тех пор, как покинула Великий лес, всегда обувалась в дорогие, по её ноге сделанные сапоги, и почти целую седмицу провела в постели. Тело её изнежилось в тепле.

И не только холод под ногами стал чужим.

Шёпот жухлой листвы на деревьях, блеск тусклых звёзд за серыми рваными облаками – всё, что являло собой богов и духов, всё, что окружало Дару всю жизнь, она будто узнавала заново.

Она слишком привыкла к деревянным резным стенам княжеских хором вместо бескрайних полей и тёмных лесов, привыкла к мягким коврам под ногами вместо сена на старых полах родной избы и редкой травы во дворе, где как ни подметай, всё равно останется куриный помёт.

Дара почти забыла свою жизнь, саму себя. И пришла пора возвращаться.

Жизнь в княжеском дворце испортила её, а люди князя чуть не убили. Она не могла так легко сдаться. Ей удалось выбраться со двора на улицы Златоборска. Длинные рукава мешали идти. Полы одежды прикрывали голые ноги, защищали от ветра и мороза, но Даре вдруг стало тесно и душно в кафтане, чуждо, как медведю, которого нарядили в красную рубаху на ярмарку.

И она сбросила кафтан с плеч, нетерпеливо откинула его в сторону.

Вдохнула полной грудью. Кожу опалило дыхание ночи, и по телу пробежали мурашки.

Дару взбодрил мороз, будто пробудил ото сна. Она ожила, задышала глубже, и воздух показался слаще прежнего. Заслышав звук шагов в стороне, она кинулась за стену дома, прислушиваясь.

Тяжёлой поступью мимо прошли двое дозорных, и Дара поспешила дальше, вниз по узкой улочке между дворов к воротам, ведущим из города к реке, туда, где сливались воедино Вышня и Звеня.

И с каждым шагом сильнее бурлила кровь, а вместе с ней сила, что текла по жилам.

Пальцы кололи сотни иголок, и Дара беспокойно сжимала и разжимала кулаки, силясь справиться с вернувшейся силой.

Казалось, что стены княжеского дома сдерживали её, душили, не давали вырваться из тяжёлого сна. И вот она проснулась – в лёгкой рубахе, босая. Пояс развязался и змеёй прополз по земле вслед за Дарой, но она не оглянулась, не удержала его, и он остался лежать позади.

И сила новым приливом окатила с головой.

Больше не было холодно. И страшно тоже не было. Дара бежала вперёд, и ворота становились всё ближе. Златоборск погрузился во тьму, только на воротах детинца горел одинокий огонёк.

Дара прильнула к стене крайнего дома, выглянула из-за угла. На воротах стояли двое дозорных. Она знала, как пройти мимо одного, но двух…

На поясе висел нож. Не такой, каким мачеха резала капусту, готовя соленья, но боевой, каким северяне владели столь хорошо, что могли убить даже лойтурцев в их тяжёлых доспехах.

Но Даре нож мог пригодиться для другого. Она поднялась обратно вверх по улице, спряталась за забором.

Зажмурив глаза, она попыталась вспомнить знак, что подглядела однажды у Ауки. Ясно перед ней предстала землянка в лесной глуши и тёмные стены, испещрённые рисунками. Они были вырезаны на её коже, выцарапаны на костях.

Дара достала нож из ножен, вывела остриём знак на заборе.

Он не засиял, как в видениях, но зарябил, задрожал и медленно расплылся, исчезая, как если бы был вырезан не в дереве, но в тающем на солнце масле.

Дара нахмурилась, разглядывая то место, где мгновение назад был рисунок. И резко отпрянула назад, когда прямо из стены на неё шагнула фигура в белом. Тёмные короткие волосы обвивали затылок, в ушах качались серьги. На поясе – кожаные ножны. Белая, будто снег, девушка улыбнулась Даре. Зловеще, пугающе. Дарина вздрогнула от охватившего её ужаса. По узкому лицу гуляли тени, искажая странные черты. Глаза горели ведьмовским огнём.

Дара смотрела на саму себя и не узнавала. Неужели так она выглядела на самом деле? Столь чуждо, столь… зловеще? Будто дышала холодом глубоких лесных оврагов, где рос мягкий мох и гнила старая листва, где корни деревьев переплетались меж собой словно змеи, куда не заглядывало солнце и куда страшились ступать добрые люди?

Её тень ступила в сторону и прошла вдоль стены. Без пояса, в просторном платье она походила на духа, что забрёл из полей в город. Ей не было места среди людей.

Навьи твари выглядывали из-под заборов, из окон и с крыш, следили с любопытством за тенью. Давно в Златоборске не творилось подобных чар.

Тень повернула на главную улицу, что вела к воротам. Её быстро заметили.

– Стой! Кто идёт? – донёсся голос одного из дозорных.

Дара на цыпочках добежала до угла, остановилась, осторожно выглянула.

– Стой, говорю! – грозно предупредил один из стражников.

Из-за угла не видно было второй, ненастоящей Дары. Вышло разглядеть только самих дозорных, которые стояли с боевыми топорами у ворот.

Один из них кивнул второму:

– Хватай её!

– Так это не девка, русалка. Ну её…

– Хватай, кому говорю. Велено никому не ходить по городу по ночам.

– Так русалка же…

– Сам ты русалка. Иди!

Тень и вправду мало походила на человека. Неудивительно было, что взрослый мужчина её испугался. Неохотно он отошёл от ворот, осенил себя священным знамением. Дара прислушалась к шагам. Когда те стали затихать, она вздохнула, собираясь с духом, и вышла из-за угла.

Дозорный на мгновение не сдержал испуга.

– Вот ты где, – вернув самообладание, произнёс он. – Куда направляешься? Почему не ответила, когда позвали?

Говорил он строго, почти сердито, но Дара заметила страх в его глазах. Она молчала, медленно приближаясь к нему, и с каждым её шагом голос стражника звучал всё неувереннее.

– Что молчишь, девка? Язык проглотила?

Дара поймала его взгляд и больше не отпускала.

Ему было около тридцати. Невысокий, с пышными усами, но без бороды.

«Рдзенец», – подумала Дара, хотя стражник говорил по-ратиславски чисто.

У него было круглое доброе лицо и ясные глаза. Даре не хотелось причинять ему зла.

Она подошла совсем близко, не отрывая взгляда. Стражнику стоило остановить её, но он не смог.

Даже голос стал ему неподвластен:

– Ночью нельзя… к стене…

Дара прильнула к нему, впиваясь поцелуем, прокусывая губу и слизывая кровь.

– Открой ворота, дай мне выйти и никому не говори о том, что встретил меня, – приказала она.

Стражник глядел круглыми остекленевшими глазами.

– Мма, – проговорил он невнятно.

Он поднял засов, приоткрыл ворота. Дара протиснулась сквозь узкую щель и быстро побежала вдоль тёмных дворов по городу к скотьим воротам, что вели в посад. Горяй объяснил, что их не закрывали на ночь, чтобы коровы могли пастись в любое время. Стражники скотьих ворот спали прямо на траве. Дара тихо проскочила мимо них и дальше пошла уже по тропе вдоль крепостной стены. Днём она видела лучников на башнях и не рискнула бы попасться им на глаза. В белом платье она была лёгкой мишенью.

Внизу шумела Звеня. В ушах гудело от напряжения. Языком Дара слизнула чужую кровь с губ, обезумевши от вкуса власти и воли. Ей неописуемо хотелось сотворить что-нибудь ещё. Призвать огонь из-под земли, чтобы он в буйном танце проплясал вдоль стен города, обрушить бурю и вызволить реку из сковавших её берегов.

Простой камень, попавшийся под ноги, отрезвил Дару. Она споткнулась, пискнула от боли и пришла в себя.

Сверху, на смотровой башне, послышался шорох и лёгкий скрип досок. Кто-то стоял наверху, вглядывался в темноту. Дара прижалась спиной к стене.

Она не знала, что делать дальше. Деревья стояли далеко от стен города, дома не строили на этой стороне Златоборска, слишком крутой был берег. Казалось невозможным пройти незаметно. Лучники начали бы стрелять, заметив чужака в столь поздний час.

Дара нахмурила брови, размышляя, как поступить дальше.

И вновь ей вспомнился испуг в глазах стражника. Он подумал, что перед ним предстал нечистый дух, и страх закрался в его душу до того, как Дара успела сотворить чары.

Если бы Дара не ощутила вкуса крови и власти на губах, если бы не вернулась к ней сила, она бы, верно, не посмела идти дальше, испугалась. Но её уже охватила пьянящая отвага.

Дара поспешила вытащить заколки из волос, бросила усеянные драгоценными каменьями гребни прямо на землю, растрепала короткие, едва отросшие до плеч волосы. Не сравниться им с её длинными косами.

Ведьма вскинула голову высоко и, раскинув широко руки, медленно пошла вниз к реке. Сердце билось в груди словно пташка, попавшая в силки, и ноги желали сорваться на бег, унести её прочь от стрел лучников, но Дара заставила себя идти медленно, почти плывя, как ходили боярыни. Некоторые духи ступали почти так же, паря, не касаясь земли смертных. Не принимала их мать сыра земля.

Никто не тронул Дару. Было тихо. Она прошла почти половину пути и, не веря в собственную удачу, не выдержала, сорвалась на бег. Прыгнула с невысокого обрыва, приземлилась на берег реки, утопая по щиколотку в холодном влажном песке.

Она не задержалась ни на миг в том месте, где вода целовала землю, и смело вошла в реку. Будь Дара прежней дочкой мельника или оставайся она такой же слабой, как после проклятия Тавруя, то вскрикнула бы от холода осенних вод, но теперь внутри неё горел огонь.

И Дара погрузилась по пояс в реку. Платье раздулось словно парус. Она оглянулась по сторонам, но услышала голос раньше, чем увидела тень среди прибрежных кустов.

– Что ты забыла здесь ночью, ведьма? – пробулькал дух.

Дара резко обернулась на звук и прищурилась, всматриваясь в водяного. Но как она ни старалась, не смогла разглядеть ничего, кроме крупной пузатой фигуры да белёсых длинных волос.

– Я пришла просить о помощи.

Водяной хмыкнул. Духи любили торговаться.

– Что ты принесла мне в дар?

Дара вынула серьги из ушей и не глядя бросила перед собой в воду. Следом полетели кольца, что прислал в подарок своей гостье Великий князь.

Водяной наблюдал молча, и Дара не могла догадаться, пришлось ли ему по нраву подношение.

– Я хочу, чтобы ты сплавал на мельницу у Великого леса, она стоит недалеко от деревни Заречье на берегу Звени. Там живёт другой водяной, он знает меня и расскажет все, что я захочу знать.

Дух молчал.

– Ещё я хочу, чтобы ты нашёл мою сестру, звать её Весняна и она должна быть в Рдзении. Мне нужно знать, где она и в добром ли здравии.

Белый подол колыхался на воде, а к голым ногам приставали водоросли. Дара стояла прямо, не желая показать водяному, что опасалась его. Пусть прежде ей доводилось иметь дело с духами, этот водяной был незнаком. Люди верили, что создания Нави лживы и жестоки.

– Хорошо, – вымолвил водяной, и послышался плеск, как если бы кто-то пролил воду из кувшина в реку. – Я выполню твоё желание, когда плата будет достойной.

– Тебе мало? – вырвалось у Дары. – Что же ещё?

Она поджала губы от досады. Не стоило показывать духу, что она готова пойти на уступки. Ей стоило настаивать на своём и требовать повиновения, но теперь было уже поздно.

– Немного, – он хихикнул противным тонким голоском, отчего вода в нём забурлила громче прежнего. – Мне хватит нескольких капель твоей крови.

Дара с трудом сдержалась, чтобы не сделать шаг назад, прочь от существа.

– Зачем? – скорее от удивления, чем из любопытства спросила она.

– Скоро воды реки наполнятся кровью, это будет вкусно, – прожурчал дух. – Но то кровь людей, изредка колдунов. Я хочу узнать, какова на вкус кровь ведьмы, которая пила из источника и несёт в себе огненный свет.

Дара сжала кулаки. Глупой затеей было отдать свою кровь духу. Он мог узнать о ней больше, чем она желала. Все её тайны и слабости, все желания и страхи – даже те, о которых она сама не подозревала.

– К тому же, как иначе мне найти твою сестру? Мало ли на белом свете девушек, рождённых по весне?

Дара замотала головой.

– Нет, этого слишком много. Я могу принести тебе другую жертву. Курицу если хочешь, но не сейчас.

– Сейчас. И только твою кровь, – возразил водяной.

Даре не нравилось происходящее, но как уговорить водяного, она не знала.

– Ладно, – с тяжёлым сердцем согласилась она. – Но только несколько капель.

Она не видела его лица, но догадалась, что дух улыбался, обнажая острые рыбьи зубы.

– Мне много и не нужно.

Дара вновь вынула нож и, прикусив губу, порезала палец.

Тяжёлое тело водяного соскользнуло в воду с громким плеском. В следующее мгновение он вынырнул рядом, и Дара еле сдержалась, чтобы не отшатнуться назад. Дух растянул зелёные губы в хищной ухмылке, ухватив её мокрой склизкой рукой за запястье, притянул ладонь к себе, облизал капли крови на пальце и жадно обхватил его холодными губами.

Дара медленно убрала нож в ножны, стараясь не смотреть, как водяной старательно посасывал палец. Её замутило.

Размытый взгляд скользнул по берегу, отражению луны на воде, рваным тучам на небе. Дара зажмурила глаза на мгновение и распахнула их широко.

– Теперь исполняй, что обещал.

– Исполню, – довольно произнёс дух. – Всё исполню.

Дара с отвращением посмотрела на его покрытое чешуёй лицо. Водяной, живший на родной мельнице, никогда не казался столь омерзительным, хотя мало чем отличался от этого, разве что чешуя его была темнее, а сомовьи усы длиннее. И между тем она привыкла к водяному из Заречья, а к этому не могла сдержать неприязнь.

– Чем тебе так приглянулась моя кровь? – спросила она.

Водяной промурлыкал что-то несуразное в ответ, Дара не смогла разобрать ни слова. От крови он ошалел, отпустив наконец её руку, и стал кружиться вокруг, будто рыбка в пруду.

Дара опустила руку в воду, желая смыть следы чужих губ с кожи.

– Что особенного в моей крови? – повторила она свой вопрос.

Дух плескался в реке, отплывая всё дальше.

– Ответь мне! – прикрикнула Дара, ощущая, как руки свело от сдерживаемой силы и ярости.

– Солнце, чистое солнце, – промурлыкал совсем по-кошачьи водяной и скрылся в тёмных водах Звени.

В следующий миг Дара уже пожалела, что так громко закричала.

Позади послышались шаги. Она кинулась в сторону, надеясь спрятаться в прибрежных зарослях, но её остановил знакомый голос:

– Что ты здесь делаешь?

У Дары закружилась голова. У самой воды стоял мужчина в длинном плаще, с пояса у него свисал меч. Ярополк казался расслабленным, наблюдая за ней.

– Выходи, а то замёрзнешь.

Он произнёс это так беззаботно, словно не происходило ровным счётом ничего необычного. Выбора не оставалось. Медленно Дара пошла к нему навстречу. Не спеша, разглядывая его со странным хищным предвкушением. Тело жгло и сводило.

Холод не тревожил её, покуда она не вышла на берег, но силы покинули резко, будто из полного ведра пролили всю воду. И тут же знакомый голос прошептал на ухо:

– Нарушенное слово карается смертью…

Ноги вдруг сделались непослушными, и она упала бы, если бы не Ярополк.

Он подхватил её, крепко прижал к груди. Снежный князь пылал, как открытый огонь, и Дара неосознанно прижалась к нему. Одежда его мгновенно промокла от соприкосновения с мокрым платьем.

Сила, которая только что опьяняла, пропала без следа, оставив после себя лишь слабость. Дара растерялась от такой перемены и задрожала то ли от страха, то ли от холода, то ли от малознакомой прежде робости.

Знал ли Ярополк, что люди его отца пытались убить Дару? Или всё-таки не Великий князь стоял за этим?

Дара хотела отстраниться, хотела напомнить себе, что нельзя было доверять Ярополку, но не смогла.

Он будто был слеплен самой матерью-землёй, таким сильным и стойким он казался. Ласково и в то же время властно он погладил её оголённую шею, плечи и спину, и Дара не посмела возразить. Разве раньше была она такой? Разве старшая дочка мельника когда-нибудь отличалась робостью?

Но когда князь обнял её ещё сильнее и поцеловал крепко, почти больно, она только послушно приняла его. Тело охватила слабость, и мучительно сладко свело низ живота. Дара разозлилась на Ярополка за то, что он посмел вести себя с ней столь развратно, на колдовскую силу, за то, что вновь покинула её, но больше всего на саму себя. Она не должна, не имела права вести себя так послушно, быть податливой и мягкой. И всё же руки против её собственной воли обвили шею Ярополка. Она прижалась к нему грудью, повисая в объятиях.

Дара почти обрадовалась, когда заслышала чужие голоса, потому что её непослушные пальцы уже пытались расстегнуть застёжку на плаще князя, а сам Ярополк высоко задрал её платье и обхватил горячими ладонями голые ягодицы.

Князь поспешно отпустил Дару и накинул ей на плечи собственный плащ. Она отпрыгнула в сторону как ошпаренная и только успела одёрнуть мокрый подол и закутаться в княжеский плащ, как из-за редких кустов на берег реки вышли пятеро, освещённые дрожащим светом пламенника.

Впереди шёл один из стражников, Дара раньше не встречала его. С удивлением и некоторым страхом она узнала среди людей Пресветлого Отца. По широкому лицу Седекия сложно было прочесть его мысли и чувства. Одетый в привычный свой серый балахон с золотыми лучами солнца, блиставшими в свете пламенника, он встал неподвижно напротив Дары, сложив руки на животе. Человек подле него не скрывал своего негодования. Дара прежде не разговаривала с ним, но точно видела это худое лицо с длинным тонким носом во время службы.

Двое других стояли за спинами священнослужителей, и в темноте было непросто разглядеть их лица.

Между тем носатый вышел чуть вперёд.

– Ведьма, как посмела ты нарушить… – визгливым голосом начал он, но не успел договорить.

– Ты говоришь с гостьей Великого князя, Мефодий, – сердито оборвал Ярополк. – Не смей наносить ей оскорблений.

Дара нерешительно обернулась, но увидела не того мужчину, что обнимал её только что, а истинного князя – собранного, строгого, решительного. В голосе и взгляде Ярополка не осталось страсти.

– Но князь, это же… что же это такое? Ведьма собирает шабаш под стенами столицы, под самым носом у слуг Создателя, – негодовал тот, кого назвали Мефодием.

Пресветлый Отец Седекий молчал, лицо его скрывали тени капюшона, но Дара кожей чувствовала тяжёлый взгляд.

– Не припомню, чтобы ведьмы собирались на шабаш в начале осени, – хмыкнул Ярополк. – Да и кому захочется танцевать голышом в такую погоду?

Дара обхватила себя руками и сильнее закуталась в плащ, пытаясь согреться. Медленно но верно к ней возвращалась злость, а вместе с ней и сила. Она поджала правую ногу, вновь ощутив студёную землю.

– Да вы только посмотрите! – возмущённо воскликнул Мефодий, заметив её босые ступни. – Она же голая! Никак собиралась плясать с нечистыми духами.

Дара бросила полный злобы взгляд на служку, но внутри сжалась от ужаса. А что, если кто-то увидел её с водяным? Да, в родном Заречье никто бы не осудил за общение с духами, деревенские и сами приносили им дары. Пусть Охотники в Ратиславии и не имели той же власти, что в Лойтурии или Рдзении, но если Дару напрямую уличат в колдовстве…

Только тогда она разглядела за спинами служителей храма Вячеслава и Добраву. Княжич выглядел скорее встревоженным, чем возмущённым.

– Дарина выросла в деревне, там все привыкли ходить босиком. Нельзя судить её за старые привычки, – произнёс Ярополк чуть насмешливо. – Как и нельзя судить юную девушку за тоску по дому. Ты, Мефодий, тоже долго привыкал к Златоборску. Да и сейчас нередко напеваешь что-то себе под нос, когда гуляешь по городу. Старухи говорят, что это страшное троутоское колдовство.

– Я?! Слуга Создателя?!

– И за самым невинным ликом может скрываться посланник Аберу-Окиа. Разве не об этом ты говорил на днях, Пресветлый Отец?

Седекий промолчал, но Мефодий не смог усмирить свой гнев.

– Ты, князь, перевираешь слова верного слуги Создателя, чтобы защитить проклятую душу. А между тем можешь ли ты сказать, что сам делал поздней ночью наедине с незамужней девицей?

Дара увидела, как гневно дёрнулись губы Ярополка, но он сдержал свою ярость и вдруг… расхохотался.

– А если бы девица была замужней, ты бы не посмел обвинять меня в распутстве? – сквозь смех проговорил он.

Мефодий растерянно оглянулся на Седекия, но тот оставался недвижим и молчалив.

– И обвиняешь ты, Мефодий, меня, – с едва слышимой угрозой продолжил Ярополк. – Меня, сына Великого князя и потомка Царя-каменолома. Уж не обвинишь ли ты и меня в колдовстве?

Мефодий пробурчал что-то невнятное, Дара, сжимающая побелевшими пальцами края плаща, расслышала только:

– …Какое объяснение?

– Дарина гуляла со своей служанкой, – раздался голос Вячеслава.

Он вышел из-за спин Седекия и Мефодия, ведя за собой Добраву.

– Ночью? – недоверчиво спросил Мефодий.

– Мы ходили молиться в час заката, и госпожа Дарина пожелала прогуляться по священной роще и увидеть камень, который принёс из реки богатырь Велимир Пахарь, – быстро проговорила Добрава. – Забывшись в молитве, я потеряла свою госпожу, и когда отчаялась найти её сама, то побежала за помощью к княжичу Вячеславу, потому что это он приставил меня служить ей.

– Какая наглая ложь! – не унимался Мефодий, но его неожиданно перебил Седекий.

– Довольно, – вымолвил он спокойно. – Мне ясно, что никто не желал совершить зла, и это всё ошибка. Юные девицы часто так замечтаются, что теряют счёт времени.

Ярополк изобразил благодарность, улыбнувшись Пресветлому Отцу.

– Благодарю тебя, – сказал он. – Ты мудро рассудил нас всех.

Мефодий хотел что-то возразить, но Седекий остановил его едва заметным движением руки.

– Мне жаль, что вам всем пришлось услышать обвинения в неправедных делах.

Ярополк выглядел раздражённым.

– То действительно прискорбно, что между нами столько недоверия. Позволь только об одном спросить, – он помолчал несколько мгновений. – Что привело тебя и Мефодия на берег реки в столь позднее время?

Настоятель развёл руками в стороны, лицо его по-прежнему оставалось в тени.

– Как и девушки, мы любовались этим прекрасным городом в час заката и задержались у ворот храма, когда увидели, как княжич Вячеслав спешит за ворота. Я подумал, вдруг понадобится моя помощь, но рад, что всё разрешилось.

– Как и я, – поддержал Ярополк. – И раз наша гостья теперь в безопасности, думаю, мой брат проводит её до покоев. Пресветлый Отец, согласишься ли прогуляться со мной до города? Я был бы счастлив поговорить с тобой…

Дара наблюдала, как Ярополк, Седекий и Мефодий удалились по тропе к городским стенам. Стражник, державший пламенник, пошёл следом.

Вячеслав хмурился, пока смотрел вслед брату и его спутникам.

– Пойдём, – негромко произнёс он. – Не спеша.

Дара, дрожа от холода и едва передвигая ногами в холодной мокрой юбке, пошла за княжичем рядом с Добравой. Некоторое время служанка молча косилась на Дару, а потом сказала:

– Вячко, отдай Даре свой кафтан. Её всю трясёт.

Это прозвучало удивительно просто и нагло. Дара ждала, что Вячеслав отругает Добраву за её слова, но он послушно выполнил просьбу, и на плечи Дары лёг длинный тёплый кафтан с подбитым мехом воротником. Стало чуть теплее.

– Я оставила свою одежду где-то там, – Дара показала в сторону княжеского двора. – Лучше её забрать.

Добрава молча кивнула и скрылась в темноте.

Дальше они пошли вдвоём с княжичем.

В молчании он довёл Дару до покоев и только тогда произнёс на прощание:

– Что бы ты ни делала сегодня ночью, никому не рассказывай об этом. Завтра тебя позовут. Всё отрицай, говори, что гуляла с Добравой по священной роще.

– Кто позовёт? – встревожилась Дара.

– Мой отец или княгиня, – неуверенно предположил Вячеслав. – Быть может, Седекий. А то и все вместе. Ничего не говори им. Помнишь слова Создателя о дочерях Тени?

Дара плохо знала учение, поэтому спросила:

– Какие именно?

– О том, что дети Аберу-Окиа уничтожат три человеческих города и тем самым принесут погибель в наш мир.

Он замолчал, задумчиво всматриваясь в её лицо.

– Некоторые Пресветлые Братья верят, что речь идёт о Злате и о тебе. Они будут рады внушить свою ненависть к чародеям всем остальным людям. Будь осторожна.