Глава 12. Намерения злые и добрые

Амизи пришла к Ёфуру в его убогую мансарду глубокой ночью. Зашелестела расшитым бисером плащом. Поблёскивая в лунном свете, тот соскользнул с её смуглых плеч. Мышцы лежавшего на койке Ёфура налились тяжестью, дыхание участилось, но он остался на месте, даже не вынул из-под головы ладоней. Насмешливо заметил:

– Явилась за добавкой?

Усмехнувшись одним уголком губ, Амизи опустилась рядом с ним на колени, провела ладонью по паху, и член Ёфура воспрянул, ткнулся в её ладонь.

– Давай же, – Ёфур запустил пальцы в жёсткие волосы Амизи, свободной рукой сдёрнул с себя покрывало и залюбовался своим крупным с багряной головкой членом, так и просящимся в приоткрытый рот Амизи.

И он подтолкнул её. Тёплые влажные губы жаркими вспышками накрыли его плоть, чувствительная головка упёрлась в нёбо, и Ёфур застонал, притягивая Амизи, стискивая пряди волос. От одного вида, как член погружается в её рот, Ёфура лихорадило, прошибало жаром. Он выгибался навстречу, погружаясь в жар рта, скользя по гибкому языку, и тело вытягивалось в струну, накатывали судорожные сокращения, за которыми должна последовать вспышка удовольствия.

– Ну же, – резче дёрнулся Ёфур и проснулся.

Мансарду заливал солнечный свет, член Ёфура горел, звенел от напряжения, и он обхватил его рукой. Головка отдалась ярким ощущением, оно судорогой рвануло по телу, и Ёфур застонал, зажимая стрельнувшее в ладонь семя.

Отдышавшись, поднялся с койки и гадливо вытер склизкую субстанцию о тряпку для мытья сапог.

«Как это унизительно, – кривился Ёфур, отмывая руки. – Я взрослый мужчина, а удовлетворяюсь, как мальчишка».

Снова в его груди разливалась ненависть к двум последним женщинам его жизни, и он старался не думать о том, что если бы Бера оставалась его девушкой, она бы отпросилась у родителей на тренировки, а сама пошла с ним в съёмные комнаты, и тогда…

Ёфур тряхнул головой.

– Плевать на неё, – буркнул сердито. – Будут деньги, куплю себе баб сколько захочу.

Но прежде следовало раздобыть деньги.

Человек, назвавшийся Лаоро Лиери, велел затаиться, выжидать, но Ёфура распирала жажда деятельности, и он решил непременно проследить за Кнэфом.

Проблема в том, что Ёфур не представлял, где тот живёт.

Дорога в Стражериум временно была закрыта, и тогда Ёфур отправился к башне Чарума.

Бывшая тюрьма для чародеев имела форму усечённой пирамиды. Серо-бежевые стены вертикально разделялись на выпуклые и вогнутые сегменты, что придавало Чаруму неестественно-давящий вид. Эффект не ослаблял даже окружавший здание сад.

На площади перед Чарумом торговали одеждой, побрякушками и украшениями интерьера, плетёной мебелью.

Ворота охраняли дружинники солнца. Обычных стражей вроде Ёфура пускали только в преддверье: самый внешний двор под открытым небом с несколькими отдельными кабинками для общения. Младшие послушницы болтали у доски объявлений, и с большой неохотой одна из них ушла, чтобы позвать Вирану.

Ёфур чувствовал себя неловко. Его хорошая одежда ещё не высохла, новой он не купил, и чувствовал себя едва ли не оборванцем, хотя во времена оборванства его нынешняя одежда показалась бы ему прекрасной.

Всё более раздражаясь, Ёфур принялся ходить по стёртым от времени плитам, выискивая следы прежнего назначения Чарума, но всё было чистенько, никаких колец для цепей, никаких желобков для спуска крови.

И никакой информации о месте жительства Кнэфа. Вирана извинилась, что не смогла помочь и даже поспрашивала у знакомых, но ни одна из чародеек ничего не знала о быте рыжего южанина.

Любезная благодарность и вежливое прощание дались Ёфуру с трудом. Покидая Чарум, он был ещё более уверен, что Кнэф что-то задумал, иначе зачем делать тайну из места своего жительства?

Ёфур остановился перед лотками с пирожками. Сдобно-мясной запах тревожил его ноздри, рот наполнился слюной, но думал Ёфур не о еде, в его мыслях всё занял громогласный вопрос: «Где может жить Кнэф?» Этот вопрос перекрывал крики зазывал, звон голосов и шелест шагов.

А потом Ёфур подумал, что об этом может знать Амизи. Его передёрнуло, и пальцы, когда он вытаскивал из кошеля медяки, кололо и потряхивало от нервного возбуждения.

Взяв горячие, завёрнутые в листья пирожки с мясом, Ёфур направился к ненавистному дому чародейки. И каково же было его удивление, какой была ярость, когда он увидел выходившего из калитки Кнэфа.

Пирожки тяжёлым камнем лежали в желудке Ёфура, когда он скользил вдоль домов и домиков, жался к фонарным столбам и прятался за лотками торговцев. Следить за Кнэфом оказалось не так легко – тот постоянно оборачивался, а когда надолго исчез в винной лавке, Ёфур даже подумал, что чародей сбежал через тайный ход, и выдохнул, когда тот появился с корзиной бутылок.

«Зачем ему столько?» – ворчливо гадал Ёфур. В животе у него протяжно заурчало, кишечник сжался.

Когда дома стали больше, а улицы шире, слежка ещё затруднилась. Ёфуру приходилось таиться за бочками с водой для мытья мостовых, вжиматься в стены, даже пару раз лечь.

«Проклятый чародей, – думал Ёфур, добавляя бранных слов на родном языке. По его лбу стекали капли пота, живот прихватывало всё сильнее. – Все они, чародеи, сволочи, и пирожки у их Чарума… будь они…»

Отвлекаемый бунтом желудка, Ёфур не сразу узнал квартал садов. Когда узнал, подумал: «Неужто тоже завёл себе девицу из состоятельных?»

Низ живота у него прострелило болью, Ёфур согнулся пополам и прислонился к углу высокой ограды. Это спасло его от взгляда обернувшегося Кнэфа.

Проклиная всё на свете, Ёфур тащился за ним.

А потом узнал дом.

Узнал гиганта-охранника с косичками.

«Не может быть», – Ёфур привалился к стене дома соседей Беры, и сердце его выскакивало из груди.

Створка в воротах распахнулась шире, Бера светло-серебряной волной упала на руку Кнэфа.

Ёфур не видел их лиц, едва заметил отца Беры. Он во все глаза пялился на то, как чародей Кнэф обнимает его женщину, пусть бывшую, но всё же его, и внутри у Ёфура пылал пожар. Руки сами собой стискивались в кулаки, всё заволокло алыми сполохами. Ёфур хотел метнуться туда и вывести эту шлюшку на чистую воду, но Бера с Кнэфом исчезли во дворе, и створка закрылась.

– Тварь, – прошипел Ёфур побелевшими губами. – Потаскуха…

Первым его порывом было немедля всё рассказать её строгому отцу, но он быстро сообразил, что больше всех достанется ему.

«Нет, надо сделать всё тоньше, аккуратнее», – скрежетал зубами Ёфур. Резко ударил кулаком в стену, обоими кулаками. Руки отозвались болью, в животе заурчало особенно пронзительно, между ягодиц потянуло.

Схватившись за зад, Ёфур лихорадочно огляделся. Пирожки подпирали. Гадить в квартале садов было чревато даже стражу. Ёфур рванулся прочь, кишечник протестующе взвизгнул и слил содержимое. По ногам Ёфура потекло горячее мокрое. От неожиданности он остановился, всё ещё не веря, что это случилось с ним. Даже пощупал – точно течёт.

«Не может быть!»

Как назло, впереди показался патруль дружинников.

***

Платье Беры лежало на столе, украшенное некрасивым тёмным пятном от вина – для отца причина переодевания должна была иметь железные доказательства.

Сама Бера стояла в тазу. Дагейд поливала её из кувшина.

– Судя по всему, проблема не в телесной несовместимости, – начала она.

Бера закатила глаза:

– Мама, я не собираюсь замуж. Ни за кого. А за Кнэфа – особенно.

– И чем же он тебе не угодил?

– Да всем. Я не люблю чародеев…

– Я тебя умоляю, на весь Чарум два чародея, один практически не выходит из башни, второй – милашка Кнэф, когда ты умудрилась невзлюбить чародеев? На основе какого опыта?

– И чародеек тоже. В их жилах течёт кровь Повелителя кошмаров, они владеют его силой.

– Потомки не отвечают за проступки предков. – Отставив кувшин, Дагейд протянула Бере полотенце.

Та осторожно промокнула между ног, всё ещё чувствуя жар недавней страсти. Дагейд взяла с кровати вчерашнее платье с золотым подолом, придирчиво оглядела, при этом говоря:

– Бера, я, конечно, оставлю тебе наследство, но…

Похолодевшая Бера застыла:

– Мам, не надо, ты не умрёшь, ты…

Дагейд засмеялась:

– Конечно, я когда-нибудь умру, это естественно. Но перед этим мне хотелось бы оставить тебя…

– Мне не нужно попечение мужчины. К тому же для защиты моих интересов есть Ларий.

– У него будут свои дети, свои интересы. А что ты будешь делать по вечерам?

– Тренироваться, тренироваться и ещё раз тренироваться.

Подойдя, Дагейд снисходительно-нежно погладила её по щеке:

– Не спорю, это отличный вариант, ничуть не хуже вышивания или вязания, за которым коротают время мои сверстницы. Но мне бы не хотелось, чтобы ты пряталась ради близости с мужчиной. К тому же, чем старше, тем труднее их искать.

Вымаливая у предков ещё терпения себе любимой, Бера закатила глаза.

– Наклонись. – Дагейд подняла подол платья, а когда Бера нырнула под него, спросила: – Так чем тебе не угодил Кнэф? Обидел? Оскорбил?

– Просто раздражает, – Бера проскользнула в платье, выпрямилась, высвободила волосы.

Дагейд зашла ей за спину и, охватив живот Беры широченным золотым поясом, больше напоминающим южную броню Кнэфа, принялась медленно затягивать шнуровку.

– Без всякой причины? – уточнила Дагейд.

– Да он меня просто бесит, – всплеснула руками раздражённая этим разговором Бера, щёки её раскраснелись. – Эти его ужасные пошлые рыжие кудри, будто он из борделя сбежал, а ещё он чары в узде не держит, глаза так и сверкают. И татуировки ещё. Мама, он весь в них. А уж эта его манера витиевато представляться. – Бера скривилась и передразнила: – Приветствую вас именем солнца, я великий сын солнца, земли и воды, укротитель пустыни и наследник плодородного ила Великой Реки Кнэф Такеметский. – Она тряхнула головой. – А знаешь, как меня раздражает, что он называет меня лучезарной?

– Это их вежливое приветствие.

– Всё равно раздражает, – Бера провела дрожащими пальцами по волосам. – Не нужен нашей семье этот принц-неудачник, и если вы с отцом его спровадить не хотите, это сделаю я.

– Это невежливо, – качнула головой помрачневшая Дагейд и взяла с подоконника венок. Она подошла вплотную к Бере и, надевая на неё символ невесты на выданье, тихо, но твёрдо сказала. – Осторожнее со словами, дочка. Они могут лечить самые глубокие раны, но и ранят глубже и опаснее самого острого клинка. А когда они ранят мужскую гордость, расплачиваться за это чаще всего приходится нам, женщинам. Смотри, как бы не пришлось пожалеть…

– Мама! Я терпеть не могу Кнэфа! Хватит мне его навязывать, он отвратительный!

Дагейд покачала головой, и Бере показалось, что мать беззвучно шепнула: «Дурочка».

***

Хотя Кнэф вёл себя несколько высокомерно, в доме Беры ему понравилось.

Когда он только приехал в Гатарх, знатные люди и торговцы искали с ним знакомства, но по молодости, только изгнанный из родного дома, он был слишком резок, нетерпим и отталкивал людей, у которых видел лишь желание поживиться на его связях. А когда успокоился и опомнился, было уже поздно – он оказался в изоляции.

Проситься к тем, кого недавно гнал со своего порога, Кнэф счёл ниже своего достоинства. Но сегодня в толпе веселящихся людей, так разительно отличавшихся от нервных дев Чарума и грубых обитателей Стражериума, он снова почувствовал себя человеком. Не диковинкой-чародеем, не непонятно кем, чужаком среди мужчин и женщин, а одним из тех, кто управляет миром, даже если этот мир ограничен деньгами одного города.

У Беры было шумнее и вольнее, чем в величественном золотом дворце Такемета, правителей которого именовали богорожденными, но это близко, очень близко к привычной среде Кнэфа.

Всеобщее веселье помогало ему отвлечься от мрачных мыслей о своих неудачах, о гибели львицы и льва, о необходимости обманывать и вымаливать прощение у Амизи.

И ещё была Дагейд – очень любезная. Совершенно не похожая на его мать, но несущая в себе отпечаток чего-то общематеринского, тёплого, успокаивающего. И поэтому Кнэфу было стыдно, что он не удержал гнев и похоть, оскорбил так хорошо принявший его дом.

Он правильно говорил Бере: его не учили смиренно принимать оскорбления. В Такемете он был бы в праве захлестнуть ноги Беры плетью и протащить её за колесницей по пустыне, пока раскалённый песок не сдерёт кожу.

Конечно, он не стал бы этого делать… Это должны были бы сделать его стражники, в самом мягком случае – отрезать Бере язык. Законы Гатарха иные, Кнэф это понимал, и всё же порой ему было трудно не мыслить понятиями родины, особенно когда хмельное вино било в голову.

А теперь Кнэф чувствовал, что ему не стоит подслушивать под дверью Беры, но во хмелю искушение было непреодолимым. Сказались и дворцовая привычка подслушивать, и злость (ох уж эти разговоры о том, что он как девчонка, и ладно, когда насмехались мужчины, но когда женщина), и желание узнать, что скажут о нём, какие последствия ожидают Беру… и некоторая надежда выяснить, что же Бера о нём действительно думает.

Он прислонился ухом к двери. Усиление тела при побеге от работорговцев уже оставило свой след на Кнэфе, и он мог позволить себе ещё немного чар – усиление слуха. Конечно, ему мешали доносившиеся с улицы песнопения, но разговор матери и дочери он слышал отчётливо.

Его очень впечатлила фраза о том, что дети не отвечают за предков, и в груди словно иголочки пробежали. «Ведь не виноваты, не в ответе дети за преступления родителей», – наполнила его мысль и схлынула, отвлечённая вызвавшей горькую улыбку верой Беры в бессмертие родителей.

Прижимаясь к прохладной створке, закрыв очерченные глаза, Кнэф слушал, и уголок его пухлых губ нервно подёргивался.

Когда Бера начала кричать, Кнэф отстранился от двери, стряхнул с уха чары и покинул гостеприимно-негостеприимный дом Беры, чтобы не мешать ей наслаждаться праздником.

***

Амизи не знала, верить Кнэфу или нет. Как и всякий исконный обитатель дворца, он лгал, как дышал, и хотя порой Амизи жёстким «Я всё знаю» вытряхивала его секреты, она никогда не знала наверняка, правду говорит трезвый Кнэф или нет. С пьяным было лишь чуть легче.

– Мне нужно отлучиться, – сказала Амизи жавшемуся к ней Кнэфу, ополоснулась, быстро оделась, нацепила пояс с кинжалами и оседлала кобылу. Приторочила к седлу мешок с вещами несостоявшегося убийцы.

Вот что Амизи любила в Кнэфе – так это то, что, чувствуя себя виноватым, он становился покладистым и лишних вопросов не задавал.

Оставив служанку, всё ещё бледную после отмывания крови, запирать ворота, Амизи дала кобыле шенкелей и помчалась к границе с нижним городом.

«Угораздило связаться с таким идиотом, которого постоянно проверять надо», – ворчала она. Сердясь на Кнэфа, она почти верила, что он и впрямь по глупости решил заработать на контрабанде, как делали некоторые стражи и чародейки, хотя ему проще воспользоваться семейными связями и наследством.

«Да он и деньгами не пользуется совсем», – Амизи скакала дальше, и дома вокруг неё становились всё мрачнее и облупленнее. В потоках воздуха проскальзывала вонь редко убираемых отходов.

Гнев Амизи отступал, её охватывало нетерпение, волнение, почти страх.

«Я по делу», – напомнила она себе, а сердце ёкнуло.

Свернула в знакомый переулок с невысокими домами без выступающих над чистой мостовой мансард. Воздух посвежел, повеяло ароматами яблоневых цветов. Впрочем, Амизи не была уверена, что запах действительно сильный, а не навеян воспоминаниями.

Она ощущала на себе взгляды прятавшихся в домах и переулках охранников, тонкие сети чар, которых по всем законам здесь быть не должно. Её пропускали без вопросов, несмотря ни на что…

Переулок упёрся в массивные ворота, за которыми тихо шелестел сад.

Амизи ждала. Едва слышно щёлкнул засов, створка отодвинулась. Копыта лошади защёлкали по округлым камушкам внутреннего двора. Слева донеслись сухие удары палок, короткий вскрик.

«Мальчишки везде одинаковы», – Амизи подняла взгляд на добротный двухэтажный дом: каменные стены тщательно обмазаны побелкой, тёмная черепичная крыша, густые решётки на окнах, короткое крыльцо с полукруглым козырьком.

Из-за дома выбежал мальчишка и схватил кобылу под уздцы. Амизи соскользнула на каменную дорожку и отцепила от седла мешок с оружием.

Из дома вышел седой охранник Щербатый, его лоб и щёку пересекал едва заметный шрам.

– Прелестная, давно не виделись, – Щербатый с улыбкой шёл навстречу, но Амизи не обольщалась, протянула ему мешок и послушно отстегнула пояс с оружием.

Вещи перекочевали к подскочившему пареньку. Амизи вскинула руки, и Щербатый с явным удовольствием ощупал её от макушки до щиколоток. Скользнул грубыми пальцами по ремешкам сандалий и, глядя снизу вверх, хмыкнул:

– Прости, каждый делает своё дело. – Он выпрямился и указал на двери. – Прошу, он будет рад тебя видеть.

Сердце Амизи снова предательски зачастило. Она вошла в тёмный дом. Здесь не пахло свечами, лампадами и благовониями – просто чистый воздух с примесью специй и томительных ароматов кухни.

Поющий пол мягко поскрипывал под тяжёлым Щербатым и почти не отзывался на поступь Амизи. Глаза её привыкали к сумраку, и тёмную лестницу она почти увидела, осторожно поднялась. Поняв, что Щербатый остался внизу, покрылась мурашками.

– Ты знаешь, куда идти, – сказал он ей в спину.

– Не боишься не досчитаться хозяина? – на ходу усмехнулась Амизи.

– Не боишься не досчитаться своего сердца?

Она остановилась на верхней площадке и сжала холодные перила:

– Те вещи из мешка мне понадобятся.

– Я принесу, когда Ияр велит.

Кивнув, Амизи развернулась к коридору. В дальнем конце отворилась дверь, тусклый свет выплеснулся в коридор, замерцал на лакированных деревяшках стен и дверей.

Вышедший оттуда мальчик поклонился и указал на дверь, голос у него был лёгким и мелодичным:

– Хозяин ждёт.

Амизи сглотнула. Её руки и ноги вдруг отяжелели, сердце выло в висках. Она мягко шагнула вперёд, ещё и ещё, пока не оказалась на границе между тёмным коридором и освещённой комнатой, в углу которой на подставке лежала раскрытая книга. Тяжело дыша, Амизи вдруг подумала: «И зачем я пришла?»

– Ну проходи же, Вардия. Не стоит меня бояться, – раздался из комнаты глубокий чарующий баритон.

Судорожно вдохнув, Амизи шагнула внутрь.