Глава 14. Не жених и не невеста

Отсутствие Кнэфа заметили не сразу. Катон надеялся, что высокий гость затерялся среди веселящихся людей, но Варра развеял эту надежду. Ещё и сказал, что Кнэф был бледен и мрачен.

Катон сложил два и два, получил пять и вызвал Беру в кабинет. Бера не пошла. Катон нашёл её среди уминавших пирожки гостей и, подхватив под руку, лично сопроводил на выволочку.

Не дойдя до кабинета, зашипел:

– Ты что, его избила? Облила его вином? Почему он ушёл?

– А? – Бера так растерялась, что позволила завести себя в кабинет и усадить на неудобное кресло.

В голове у неё ещё гудело и звенело. Отсутствие Кнэфа в поле зрения улучшило настроение, а тут родной отец опять с этим рыжим-бесстыжим, нарушившим законы гостеприимства, между прочим, вне брака возлежав с дочерью хозяина.

Конечно, всего этого Бера не сказала. Она гордо выпрямилась, вскинула увенчанную венком не сосватанной девушки голову и отчеканила:

– Я ничего плохого ему не сделала.

По счетоводству главной в семье была Дагейд, но и Катон успел кое-что подсчитать. Он упёрся кулаком в столешницу и наклонился к Бере.

– Ювелирам Такемета нет равных, ты хоть понимаешь, какую выгоду можно получить, если добиться таможенных льгот на их изделия? А льготы на вывоз папируса?

– Нет, не понимаю, – честно призналась Бера. – У меня со счётом не очень.

– В кои веки твоя служба может стать полезной семье, а ты… – Катон осёкся. Ноздри Беры трепетали, губы сжались в бледную линию. Он отвёл взгляд и потёр лоб. – Прости, не хотел этого говорить.

– Но сказал, папа. – Бера поднялась. – И моя служба полезна. Вас я тоже защищаю. И ваши склады. И ваших торговых партнёров.

– Наши. Наших. Бера, ты тоже часть нашей семьи.

– Пока вы не нашли кому меня выгоднее сбагрить, да? – Она всплеснула руками. – Только с каждым днём я становлюсь всё более лежалым товаром. Глядишь, скоро и вовсе срок годности выйдет.

Её глаза щипало, распирало слезами.

– Гатарх свободный город, здесь запрещено рабство, так почему каждую женщину могут продать, точно скотину. – Она ударила себя кулаком в грудь. – У меня тоже есть сердце, есть желания, надежды. Я ничем не хуже тебя, так почему ты вправе быть одиноким, вправе выбирать свой путь, а я – нет?

Катон весь обмяк и сел на край стола. Рассмеялся устало. Это так смутило Беру, что глазам полегчало, в горле не дрожало от подступавших слёз. Катон подошёл и стиснул её плечи, улыбнулся ласково-ласково, как улыбался ей, когда она была ребёнком, и нежно произнёс:

– Бедная моя глупая девочка. С чего ты взяла, что у меня был выбор, жениться или нет, продолжать дело родителей или нет? Меня никто не спрашивал, хочу ли я, могу ли я. С самого рождения я знал, что буду главой дома, женюсь на Дагейд. И у брата твоего Лария тоже почти не было выбора. Самое большее, что мы могли ему позволить – подыскать жену по сердцу, и то на выбор из нескольких семей. Бера, ты из нас самая вольная птица, но даже птица должна слушать ветер. Нет абсолютной свободы, это иллюзия, обман, недостижимая мечта…

В груди у Беры стало тесно, дыхание перехватило. Она отшатнулась, но Катон удержал её, обнял крепко-крепко, как давно не обнимал, наверное, с тех пор, как она вопреки его желаниям и надеждам стала стражем. И Бера обняла его в ответ, а в душе её росло страшное чувство, что её обманули, сломали только расправленные, ощутившие ветер крылья.

***

«Спокойно, только спокойно», – повторил шагавший по городу Кнэф. Он не привык долго злиться на Беру, точнее, привык не замечать её язвительных слов: уважал за целеустремлённость, из-за чего прощал дурной характер, хотя и называл порой упрямой ослицей. Разумеется, мысленно.

Но сейчас его лихорадило от гнева. Он с особым тщанием вспоминал Такеметские кары оскорбившим членов богорожденной семьи. Там были не только таскания по раскалённому песку и отрезание языка, было там и заливание в рот раскалённого масла, расплавленного олова, кормление иглами, насильное поение водой, пока желудок не лопнет. И всё это за куда более мелкие провинности. Так, один сборщик податей обмолвился, что отец Кнэфа прижит от жреца, а не от своего правящего родителя, и Кнэф отсидел в тронном зале все два часа поджаривания наглеца на углях, хотя его и тошнило от вони и криков.

«Почему я должен терпеть злословие какой-то девчонки?» – стискивая рукоять хопеша, чуть не зарычал Кнэф и вспомнил, как земледельца с женой и детьми повесили из-за того, что они не успели убрать с дороги царского кортежа потерявшую колесо телегу, хотя телегу эту охранники убрали прежде, чем правящая семья успела разглядеть нерасторопных нарушителей.

Кнэф помнил до ужаса много случаев страшной расправы за косой взгляд и неразумное слово, которое его отец, мачеха или братья с сестрой сочли оскорблением, и теперь здесь, вдали от родины он вынужден был едва ли не каждый день смирять свой нрав, привычки. И ладно, когда дерзили люди не знавшие о его происхождении, но Бера знала.

Кнэф остановился на перекрёстке и прижал лоб к фонарному столбу. Зажмурился, восстанавливая сбившееся дыхание.

«Ну что я несу!» – он тряхнул головой и попытался успокоиться. Дома ему не нравилась эта вопиющая жестокость. Он хотел бежать от неё, но ирония в том, что здесь оказался на другой стороне монеты: если дома большинство окружающих были до ужаса раболепными, то здесь до ужаса грубыми, несдержанными, совершенно невыносимыми.

«Найдётся ли место, где мне будет хорошо, где я придусь ко двору?»

Мимо проходили люди. Цокали копыта. Звенели, хрипели, гудели голоса. Запахи и звуки обрушились на вынырнувшего из мрачных дум Кнэфа.

Он огляделся и понял, что не знает, в какой части города находится. Хотел сориентироваться по чародейским шпилям, но небо почти закрывали разросшиеся мансарды.

Вздохнув, Кнэф прислонился спиной к фонарному столбу, сложил руки на груди и закрыл глаза. Чары потекли из него, очерчивая окружающее улицы, фигуры, предметы. Он искал успокоения в действии невидимых сил, но память резанули слова Беры: «В их жилах течёт кровь Повелителя кошмаров, они владеют его силой». За ними пришли другие слова других людей: «Проклятое семя, порочные, зло!»

Чары лопнули, будто по струнам резко ударили, их оборвав. Зазвенело в голове. «Эти его ужасные пошлые рыжие кудри, будто он из борделя сбежал, а ещё он магию в узде не держит, у него глаза сверкают. И татуировки ещё. Мама, он весь в них…» Ритуальные татуировки словно стянули Кнэфа, впились в кожу. Он передёрнулся, но их стряхнуть это не помогло.

От магических знаков на коже Кнэфу было не сбежать так же, как от собственной крови и от чародейской силы.

«Мне ни от чего не убежать», – с ужасом подумал он. Дёрнулся и со всей силы ударил столб. Деревянная жердь треснула, качнулся венчавший её масляный фонарь и с грохотом обрушился на мостовую.

– Помогите! – завопила женщина.

– Дружина! – поддержали её голоса.

Здравый смысл советовал Кнэфу стоять на месте, позволить задержать себя и отвести в Чарум, но кипевшая внутри ярость требовала действия. И он побежал, сам не зная, куда.

***

После разговора с отцом ничто не могло развеять тяжести в груди Беры: еда казалась пресной, вино не хмельным, разговоры глупыми (впрочем, это как обычно), шутки странными, а игры неуместными.

С гуляний Бера ушла раньше стариков, ещё до полуночи. Забралась в свою уютную постель, закуталась с головой одеялом.

Никто не тревожил, никто не приходил утешить, уговорить, и это как никогда ясно дало понять Бере, что она уже взрослая.

А раз она взрослая, угроза отца может оказаться серьёзной.

Бера попыталась представить себя замужней женщиной, но не смогла. Теоретически она знала, чем это грозит, но не могла вообразить себя следящей за качеством и количеством продуктов в погребе, за солениями и варениями, за тканями и пошивом одежды для членов семьи и слуг. Конечно, её мама этим всем почти не занималась, потому что вела счётные дела, но то в доме, по секрету. А службу Беры тайно не справишь.

И Бере становилось страшно: неужели все её усилия пойдут прахом только потому, что она родилась женщиной? Пусть и говорил отец, что не свободен в выборе, он мог стать стражем, если бы у него, как у Беры, имелся брат. А уж если бы отец тоже был младшим ребёнком, и вовсе всё было бы просто. Он мог бы служить и торговать. И женатых стражей тоже хватает. Конечно, их жёны просят найти менее опасное занятие, но запретить им службу они не могут. А муж Беры сможет ей запретить, может её запереть в погребе – и будет в своём праве.

– Это нечестно, – прошептала Бера и крепче обняла подушку.

В этот момент она люто ненавидела своё тело, и оно отозвалось ломотой в суставах, тяжестью в переполненном желудке.

Бера ослабила хватку, отбросила одеяло и вдохнула прохладный ночной воздух. На улице затянули песню о ждущей стража девушке, и это прожгло нервы Беры тоской по несбыточной мечте, в которой она могла бы без оглядки быть собой.

«А что, если папа прав, и такое вовсе невозможно?» – мысль отозвалась ноющей болью в сердце.

В голове лежащей Беры проплывали тоскливо-сердитые мысли.

«Должен быть выход, – думала она. – Иной, помимо брака с Кнэфом и кем-либо ещё».

Но чем больше думала, чем невозможнее ей казался исход, при котором родители просто смирятся. И тогда, на границе сна и яви, на рубеже надежды и отчаяния, Бере подумалось, что отец прав – Кнэфа так просто жениться не заставишь. Если она уговорит его побыть женихом ближайшие полгода, а потом расторгнуть помолвку, то после такого позора другие женихи год носа совать не будут, а там ещё потерпеть – может даже опять с Кнэфом сойтись, если согласится – и двадцать пять стукнет, счастливое время перестарка…

***

Ночь у Кнэфа была куда более содержательная, чем у Беры. Но похвастаться подвигами он бы не смог, потому что большую часть действа заполонила тьма.

В первый раз она накрыла его в трактире, где он пил с заезжими земледельцами.

Вынырнул Кнэф из неё в другом кабаке и сразу получил по уху.

Потом снова тьма – и много-много кулаков, боль в теле, крики, гам, вкус крови на губах, вспышки, хруст ломаемых кулаками костей…

Чьи-то лица.

Крики.

Темнота.

Звон цепей.

Вопль.

– Держите!

Звуки ударов.

Перекошенные страшные лица.

И точно изломанная кукла на дворцовом полу в луже крови лежащая мама.

Кнэф распахнул глаза, не сразу привыкшие к сумраку, не сразу разглядевшие серую комнату, массивные блоки камней. Ноющее тело не сразу ощутило холод и жёсткость пола, не сразу отозвалось на приказ шевелиться.

Зазвенела цепь. При смене положения ошейник надавил на горло шипами внутреннего обода. Шипы вдавливались в запястья, но пока не прокололи кожи.

Не каждому чародею доводилось пожить в такой комнате, но каждый узнал бы помещение даже с такого дичайшего похмелья, как у Кнэфа: подземные камеры Чарума выглядели одинаково, и новичков всегда с ними знакомили.

«Что же я наделал?» – с тошнотой подумал Кнэф.

Он не хотел представлять, как его арест воспримут в Такемете, что с ним сделает Амизи, и как он станет из всего этого выпутываться. Вполне хватало осознания: всё очень плохо.

Кнэф лежал на каменном полу, скованный, точно дикое животное. На него нахлынули воспоминания вчерашнего дня, и стало невыносимо больно в груди. Кнэф свернулся калачиком и попытался забыться, но холод пьющих чары камней проникал в тело, замедлял ток крови, щекотал сердце.

«Зато Бера будет счастлива, – зло подумал Кнэф. – Никаких больше омерзительных рыжих гостей!»

Он перекатился на колени, подложил скованные руки под лоб и попытался устроиться так, чтобы меньше касаться камней, но неестественный холод пробирался к сердцу сквозь колени и локти.

Сколько времени тянулась эта пытка, Кнэф не знал, но когда дверь отворилась, пошевелиться он уже не мог.

– Ну давай, вставай же, – проскрипел единственный, кроме него, чародей Чарума Аир Невекский. – Мне недосуг морозить кости в этом склепе. Поднимайся, ты молодой, сильный, должен смочь.

– Я… не хочу, – неожиданно признался Кнэф. – Не вижу…

Зашелестели шаги, цепкие пальцы рванули его за мочку уха. Дёрнулись в проколах серьги, и это помогло покрывшемуся мурашками Кнэфу приподняться, встать. Старик Аир его отпустил, и Кнэф, шатаясь, принялся растирать ухо. Тяжёлые кандалы впивались шипами в кожу, но шее в вертикальном положении стало легче.

– Влюбился, что ли? – проскрипел Аир.

– С чего вы взяли? – пробормотал Кнэф, упрямо уставившись в изрезанное морщинами круглое лицо Аира.

– Ну так молодость вспомнил. Обычно из-за девок все проблемы-то у нас, мужиков. Ну я по камерам точно из-за них, родимых, сидел.

– В каком-то смысле да, – Кнэф массировал ухо. – Но это неважно.

Аир провёл пальцами по кандалам и ошейнику, те звонко рухнули на пол.

– Пошли, болезный, будем тебе похмелье лечить да картину происшествия восстанавливать. – Он похлопал Кнэфа между лопаток, и тот поморщился. – Ишь, какие умные фразы теперь пошли: картина происшествия. Это всё новые веяния, ногу в них сломишь. Пошли-пошли. Ты только говори, что из-за бабы это, когда из-за бабы – это завсегда мужики поймут.

И он повёл Кнэфа из подземелий Чарума в учебные залы, где того для допроса ждали дружинники.

***

Утро Ёфура было лучше, чем у Кнэфа, только в одном – его никто не арестовывал и допрашивать не собирался. Был Ёфур бледен, кожа под глазами приобрела нездоровый сероватый оттенок, лицо заострилось, да и штаны стали великоваты.

От одной мысли о пирожках с мясом Ёфура начинало выворачивать.

Но в то время как его тело изнывало от гадкой хвори, разум продолжал работать. Разум прорабатывал план мести: Яку-говнодаву, Амизи, Бере, так быстро променявшей его на чародея, а может и крутившей с ними двумя одновременно. И ничего удивительного, что она предпочла принца, Ёфуру просто повезло бросить её первой. А если получится, он хотел отомстить и самовлюблённому Кнэфу.

Ёфур провёл ладонью по щетинистому подбородку. И будто отмер. Жажда мести придала ему сил. Да и хорошая одежда просохла, что тоже радовало.

Первым делом Ёфур собирался расправиться с репутацией Беры – это проще: у неё родители здесь, отец строгий. Это Амизи всё равно, что о ней думают, да и все знают, что она любовников меняет регулярно.

«Кнэф тоже хорош, – Ёфур скрипнул зубами. – Ночует у одной, обивает пороги другой. Интересно, Бера знает, что её хахаль с Амизи путается?»

Он улыбнулся: здесь определённо было чем поживиться!

Но в первую очередь стоило очистить своё имя.

Приведя себя в порядок и одевшись, Ёфур пошёл завтракать в ближайший трактир, на ходу продумывая план. Там вязкая каша на воде обволокла его измученный желудок, улеглась.

Купленное вино Ёфур пить не рискнул, прополоскал рот, мазнул пахучей жидкостью по шее и запястьям, отставил кружку и отправился искать первого участника своего плана.

Лопоухий Горго из прижимистости так и остался жить в казармах Стражериума, но даже его бережливости не хватало на то, чтобы есть там же, и он ходил в ближайшую таверну. В ней-то Ёфур и засел его ждать с непочатой кружкой вина и тарелкой обжаренных крылышек.

Запах мяса раздражал Ёфура, в животе снова крутило, но он надеялся, что отвращение к еде придаёт его лицу подходящее кислое выражение.

Лопоухий понадобился ему отнюдь не за любовь к этой таверне, и даже его проживание в стенах Стражериума было лишь приятным довеском к одному очень важному факту: Горго терпеть не мог Беру. Об этом знали все, потому что за пошлые шутки и попытки себя облапать Бера избивала его прилюдно.

С одной стороны это, конечно, делало любые слова Лопоухого против неё не слишком значимыми, но с другой Ёфур готов был поручиться, что уж Горго-то на его стороне.

Так и оказалось, когда сорок минут спустя лопоухий прыщавый Горго уселся напротив Ёфура и поцокал языком:

– Досталось тебе из-за этой проклятой бабы. А ведь я говорил с ней не связываться.

– Прав ты был, – вздохнул Ёфур и сделал вид, что пригубил вино. – Но она казалась такой особенной, чистой, а на деле…

Он вздохнул. Горго подался вперёд и, поблескивая чуть выкаченными глазами, полушёпотом спросил:

– Так что на деле оказалось?

Ёфур трагично отмахнулся. Но после пары настоятельных вопросов «сдался» и рассказал, что Бера встречалась с ним тайно, что он стал подозревать неладное, когда после первой ночи с ней не увидел крови, но поверил её лживым словам. А недавно узнал, что она путалась с Ластрэфом и чародеем, вот и решил ей отомстить с Амизи, а все встали на сторону подлой змеюки.

– Ну, не все. – Лопоухий отхлебнул пива. – Так и знал, что бабе веры быть не может. Но какова: строила из себя недотрогу.

– Да, теперь вот чародея охмуряет. Конечно, он же принц, куда нам, простым людям. – Ёфур проникновенно выругался и «выпил» пару глотков.

– Сочувствую, – покивал Лопоухий. – Ну, если тебя это утешит, то чародею нашему связь с ней пошла не впрок.

– А что такое? – навострился Ёфур и подтолкнул миску Лопоухому.

Тот отщипнул мелкими зубами мясо и, не жуя сглотнув, пояснил:

– Арестовали его. Напился в каком-то кабаке, подрался с дружинниками, вроде как чарами разбрасываться начал, убил кого-то из горожан, четырёх или пятерых. Ну, дело тёмное.

– Наверное, с Берой поссорился, – кивнул Ёфур, внешне сохраняя уныние, а внутренне ликуя: за убийство чарами казнят даже принца, этих бешеных отпрысков Повелителя кошмаров всегда держали в узде, чтобы даже не думали людей калечить.

Чуть позже Ёфур отправился в Стражериум. С ним не здоровались, но если раньше он пытался сохранить независимый вид, то теперь изображал оскорблённую невинность.

Следующие уши для заливания яда он наметил среди детей земледельцев. Трудно найти более готовых осуждать богачей людей чем те, кто вырос, горбатясь на земле и отдавая почти все плоды труда землевладельцам.

Ёфур попросил у тренирующихся на открытой площадке молодых людей разрешения присоединиться, а когда они отказали, сначала будто бы решил уйти, даже сделал несколько шагов к дорожке, а затем развернулся и, стискивая кулаки, с чувством воскликнул:

– Все ополчились на меня, а знаете, знаете почему я так поступил?! – Из его рта брызнули несколько капель слюны.

Разгорячённые тренировкой стражи переглянулись.

– Я любил её! Любил больше жизни! – потрясал побелевшими кулаками Ёфур. – Я на всё был готов: и унижаться перед её чванливым папочкой, и встречаться тайно, пока она его готовит к знанию обо мне. А она просто играла мной. Путалась с чародеем. И только ей удалось его охмурить, как она вышвырнула меня из своей жизни, точно ненужную вещь! Ну конечно, мне, сыну простого работяги, не сравниться с Такеметским принцем. – Он чуть не пустил слезу. – Но сердце-то у меня живое. Низкое происхождение и бедность не лишает меня чувств. А теперь все горой за Беру, хотя я просто сказал то, что многие думали! Я просто озвучил то, что говорили за её спиной. Я был честен и вынужден за это расплачиваться. А лживая девица, тайком от папочки раздвигающая ноги перед каждым встречным, готовая живого человека предать, когда замаячил женишок познатнее, вдруг становится всеобщей любимицей. Вам самим-то не страшно на неё спину оставлять? У неё же ничего святого нет, ни уважения перед узами стражей, ни перед семейными, один только эгоизм капризного дитя!

Развернувшись, Ёфур быстро зашагал прочь. Внутри всё клокотало. Он знал главное правило лжи: надо в неё верить. Сейчас он верил себе, и в груди клокотал праведный гнев.

Те стражи его не окликнули, но Ёфур знал, что посеял в их душах семена сомнений, и в душах случайно услышавших его крики слуг тоже.

После выступления на тренировочной площадке «огорчённый» Ёфур отправился перекусить. Истинной целью его визита была болтливая старуха-подавальщица.

– Что, по ушам получил за подлость свою? – проворчала она и плюхнула перед понурившимся Ёфуром миску с резко пахшим супом.

– Так не хочется из девятки уходить, привык уже ко всем, – вздохнул Ёфур.

Старуха фыркнула:

– За всё надо расплачиваться.

– Согласен, – Ёфур взялся за деревянную ложку. – Но обидно, когда за чужие проступки…

Время было ещё не обеденное, так что в вытянутом зале почти никого не было, и подавальщица, оглядев сумрачное помещение, повернулась к Ёфуру, качнула головой:

– Ты эт о чём?

Со вздохом Ёфур потёр лоб, облокотился на стол и покрутил ложку в супе.

– Даже сейчас не хочу о ней плохо говорить, но болит у меня душа об этой дурочке.

Любопытство одинокой старухи разгорелось пуще прежнего, она настаивала, и Ёфур, глаза которого то и дело увлажнялись от набегавших слёз, поведал душещипательную историю о его любви к дочери богатого торговца, которая сначала ответила ему взаимностью, но, лишившись последней преграды для плотской страсти, поддалась чувственным влечениям и загуляла сначала с Ластрэфом, а потом и с Такеметским принцем, ради которого бросила безумно влюблённого в неё Ёфура, который уже попросился в другую девятку, чтобы не рвать душу частыми встречами с изменницей.

Старуха слушала его с открытым ртом, порой задавая каверзные вопросы. Уточнила:

– А чародейка эта, Амизи?

– Так её Кнэф ради Беры бросил, вот мы и решили… отомстить неверным, – Ёфур потупил взгляд. – Не знаю, что тогда на меня нашло, а теперь… теперь всё потеряно.

И он пустил скупую мужскую слезу.

– Бедняга. – Подавальщица похлопала его по плечу и принесла ему булку, что удивительно – мягкую.

Мягких булок Ёфур здесь ещё никогда не встречал.

Он зашёл ещё на конюшню и к мастеру проверить свой чешуйчатый костяной доспех. Поспрашивал в других девятках, не желает ли кто с ним обменяться местами. И нигде не упускал возможности рассказать о своей версии событий…

Когда довольный собой и уверовавший в собственную невинность Ёфур покидал Стражериум, репутация Беры была основательно подмочена.