Глава 16. Последствия и предвестники

В то время как Ёфур только начинал отбывать наказание, Амизи лежала в постели Ияра. Огромная кровать с резными столбцами и тяжёлым балдахином производила на неё не слишком приятное впечатление.

«Интересно, сколько женщин было здесь?» – Амизи удивлялась собственной ревности. Ей не нравилось то, какой внезапно чувствительной и уязвимой она стала. Она обхватила себя руками, сжалась от холода, хотя в камине горел огонь.

Ияр решительно вошёл в просторную спальню, сразу двинулся к кровати, пробежался чуткими пальцами по почти зажившему лицу Амизи, и его собственное лицо болезненно исказилось.

– Мерзавец, паскуда, – сдавленно проговорил он, – лично бы руки отрезал, не будь он стражем.

Ярость Ияра уже сходила на нет: наказание виновного помогало усмирить чувство вины, за то, что не уберёг свою женщину. Он уселся на кровать и обнял Амизи, уткнулся носом в её жёсткие волосы.

– Вардия, я же просил тебя быть осторожной.

– Он из моей девятки. Я догадывалась, что он скотина, но не ожидала нападения, иначе бы лишила сил.

– Моя маленькая наивная Вардия.

Никому другому Амизи не позволила бы так себя назвать, но в устах Ияра обращение звучало мило и успокаивающе. Повинуясь порыву, она прижалась к его груди, Ияр обхватил её за плечи, укрывая широкими рукавами балахона.

В нём нежность боролась с недоверием. Он бы содержимое всех своих складов отдал, чтобы узнать, действительно ли о затее Кнэфа Амизи не знает или умело обманывает. Но не было того, кто мог бы продать Ияру такую информацию, и ему оставалось надеяться, что она с ним честна.

В мире Ияра обманщиков и предателей убивали, и он знал, что соблюдёт это правило. Может быть, так его тоскующему сердцу даже станет легче.

Пальцы заскользили по припухлостям на заживающем лице. Ияр никогда не видел Амизи человеческим зрением, только общие формы в сероватом нечётком изображении через чары, помогавшие ему отличать предметы и людей. Никогда Ияр не спрашивал у зрячих, какая она, но по тому, как изменялось дыхание мужчин в её присутствии, как менялся их запах, понимал: она очень хороша. Чувствовал это руками: по гладкой коже, крепким мышцам, упругим грудям. Он знал её тело – каждый сантиметр, все чувствительные места, родинки, особенности голоса и дыхания. Даже стук её сердца он мог отличить от многих других.

– Вардия, – Ияр наклонился, снова её обнял. – Пожалуйста, никогда мне не лги. Обещаешь?

Она медлила, и это было мучительно.

– Ияр, у меня есть свои и чужие секреты.

Сердце Ияра ёкнуло от дурного предчувствия. Он со вздохом погладил жёсткие волосы женщины, которая по глупости своей не понимала, что играет с огнём.

***

Ёфура выбросили в канаву возле таверны, куда облегчались посетители. Там воняло так, что пробило до слёз даже сквозь мешок на голове, и на миг Ёфур забыл о всех невзгодах – только бы дышать.

Тот, кто стащил его со спины коня, хрипло напомнил:

– Ещё раз тронешь её, и мы забудем, что ты страж.

Сопевший Ёфур не ответил. Он настолько не верил, что всё случилось с ним, что просто лежал в грязи кухонных отходов и чужих испражнений.

«Не может быть, – твердил он про себя. – Этого просто не может быть».

Но ощущения говорили обратное.

У стражей всё заживало быстро, но это не значило, что всегда правильно: например, если вовремя не вправить перелом, кости сами собой на место не вставали. С мышцами была та же проблема, поэтому о случившемся с задницей Ёфуру напоминали странные и болезненные ощущения.

Пинок под рёбра стал неожиданностью. Ёфур хватанул ртом воздух, гортань обожгло, и Ёфур закашлялся, борясь с рвотным порывом.

– Ты понял? – хрипло спросил провожатый и снова пнул. – Понял, кого нельзя трогать?

– Да, – стоном Ёфур спасся от нового пинка. Его выворачивало, он стал торопливо распутывать верёвку под подбородком, не слыша ничего, кроме своего тяжёлого дыхания и гудения сердца.

Стоило сорвать мешок, и вонь усилилась. Ёфура вывернуло желчью, спазмы выталкивали из него чужое семя. Трясясь всем телом, он выполз из канавы и повалился на бок. Тяжело дышал, глядя на облупившуюся стену уже закрытой таверны.

«Не может быть», – стучало в висках. Ёфур закрыл глаза, надеясь проснуться, но ощутил, как сзади на него наваливается Горбун, и откатился в сторону, судорожно огляделся: никого. По лбу и спине Ёфура стекал пот, грудь ходила ходуном, пальцы бессильно царапали мостовую.

Поднявшись, Ёфур снова огляделся, но не увидел ни бочек с дождевой водой, ни колодца. Шатаясь, подошёл к массивной двери таверны, постучал. Снова постучал, не вполне понимая, что делает. Навалился на неё, оставляя вонючие следы.

В иссушённые Амизи, а потом Ияром мышцы Ёфура возвращались усиливающие чары, но он не чувствовал этого, только давил и давил, оглушённый воспоминаниями. Створка хрустнула, проломилась у засова. Тяжело дышащий Ёфур ввалился в темноту.

Тусклые лучи упали из проёма на присыпанный соломой пол, высветили несколько столов с лавками.

С тошнотворной резкостью на Ёфура накатили воспоминания о мучительном проникновении внутрь него. Он схватился за голову. С минуту стоял, изгоняя видения. Трясущимися руками распутал пояс и высвободил скукожившийся член. Подёргал.

– Ну же. – Ёфур лихорадочно оглаживал себя, испытывая невыносимую потребность убедиться, что он ещё мужчина, но мужское достоинство болталось безвольно и не подавало признаков жизни.

В памяти шипел ненавистный голос Горбуна: «Какая милая девочка из тебя получилась, страж».

Ёфур вновь схватился за голову. И тут тишину трактира нарушил возглас:

– Убирайся! – Хозяин трактира, стоявший на лестничной площадке второго этажа, поднял дубинку с металлическими набойками.

Пальцы на волосах Ёфура разомкнулись, руки безвольно упали вдоль тела. Покрасневшими глазами он уставился на крепыша-хозяина. С усилием застегнул штаны.

– Убирайся, – низко пророкотал хозяин и поднял дубинку.

За его спиной белой тенью проступила женская фигурка в сорочке.

Отступив, Ёфур нащупал дверь и толкнул, закрывая. Теперь он чувствовал разгоравшиеся внутри него чары. Ощущение силы подстёгивало ярость. Ёфур в несколько мощных рывков преодолел зал, вспрыгнул с первого этажа сразу на второй, рухнул на хозяина, подминая мужика под себя. Усиленные пальцы вонзились в горло, сминая трахею.

Хрипящий хозяин дёрнулся несколько раз и застыл с выпученными глазами. Женский вопль ударил по нервам Ёфура, он рванулся за метнувшейся прочь женской фигурой и повалил её на пол.

– Не надо, нет, нет, – лепетала молодая женщина и барахтаясь под ним, ползла, обдирая ногти о широкие доски.

Ёфур так сильно упёрся в её спину, что захрустели рёбра. Женщина хныкала, но он не слышал. Все мысли были заняты одним желанием – показать, что он не изменился, он такой же, он – мужчина. Ткань сорочки затрещала, обнажая тело. Второй раз за последние пять минут Ёфур расстегнул штаны и вывалил своё хозяйство, но оно так и болталось, совершенно не желая отвердеть и сделать дело. Ёфур не заметил, как стал вторить своей жертве:

– Нет-нет-нет…

Он тыкался мягким отростком в трепещущую плоть, тыкал пальцами, пытаясь жаром чужого тела распалить желание, но что-то расстроилось в его мужском органе. Слёзы закапали на встрёпанную косу женщины. Лишь теперь Ёфур заметил, что волосы у неё светлые. Снова попытался овладеть ей, но опять безуспешно. Она больше не пыталась вырваться, тихо всхлипывала.

«Она всем расскажет. Она будет смеяться, – подумал Ёфур. – Будет смеяться надо мной, и все узнают…»

Точно удар было ощущение, как по ягодице что-то течёт. Закричав, Ёфур стиснул шею женщины. На перелом позвонков её тело отозвалось судорогой. Ёфур полулежал на ней, надеясь, что всё изменится, что это ощущение власти над чужой жизнью возбудит его, как накануне ночью, но этого не произошло.

Его снова вывернуло желчью. Он поднялся на трясущихся ногах, спустился на первый этаж. Возле стойки располагались бочки с вином и пивом. Ёфур подошёл к самой большой и кулаком пробил дно. На него хлынуло сладкое душистое пиво, смывая грязь, но не воспоминания.

***

К утру никаких дурных известий от Кнэфа не пришло, и небеса не обрушились на Амизи из-за того, что она после долгой разлуки осталась ночевать с Ияром. Он не вытеснял её с постели, не мешал – тихо дремал, полуобняв, дыша в затылок.

Амизи почти не спала – прислушивалась к себе, пыталась понять.

И утром, лёжа в кадке на Ияре, тоже прислушивалась, но ничего страшного не ощущала. Ей было даже хорошо, хоть и немного тревожно.

– Становится холодно, – прошептал ей на ухо Ияр, провёл ладонью по спине.

Амизи непонимающе посмотрела на него и лишь теперь ощутила прохладу воды.

– Прости, задумалась. – Она ухватилась за край кадки и выбралась на лесенку.

Ступила на каменный пол, согретый затопленной под купальней печью. Амизи взяла со стола, уставленного плошками и склянками со свечами, большое полотенце. Особо не задумываясь, обтёрла плечи, спину, ягодицы. Наклонилась вытереть ноги и застыла.

Стекавшая по бедру вода была розовой. Амизи мазнула пальцами между ног и посмотрела на красные кончики. Рука задрожала.

Раньше Амизи не оказалась бы здесь накануне женских дней.

Нет, она не впадала в панику из-за наступления этих дней. И детей от Ёфура не хотела, но в те несколько раз, когда после расставания с Ияром спала с мужчинами, эта ежемесячная кровь напоминала о том, что у неё не получается зачать дитя.

Смотревшая на блестевшие от крови пальцы Амизи не услышала и не почувствовала, как сзади подошёл Ияр. Он втянул носом воздух, ноздри затрепетали.

– Мои люди принесут тебе всё необходимое, только скажи, что надо.

Невольно сжавшись, Амизи покрылась мурашками. Вздрогнула от прикосновения к её влажным плечам. Изумлённо округлила глаза, когда Ияр прижал её к себе.

– Я не чиста, – прошептала она. – Сейчас быстро соберусь и поеду.

– Ты вроде в эти дни неважно себя чувствуешь. Оставайся, я о тебе позабочусь.

Амизи приоткрыла рот, но не знала, что ответить на это странное предложение. Её замутило от одной только мысли сейчас трястись верхом, а потом разбираться с Кнэфом.

Склонив голову, она тихо отозвалась:

– Если ты не возражаешь…

– Тебе достанут всё необходимое.

Ещё сильнее Амизи изумило то, что Ияр отправил её в свою кровать. Это было даже более неловко и странно, чем объяснять мальчишкам на побегушках, что необходимо купить. Но женщин в доме Ияра не было.

Растерянная и смущённая Амизи устроилась на большой кровати, свернулась вокруг бычьего пузыря с тёплой водой и закрыла глаза. Ей хотелось плакать, но она, несколько раз шмыгнув носом, сдержалась.

Приложила ладонь к груди: сердце сходило с ума. Спокойнее становилось лишь от мысли, что в соседней комнате занимается делами Ияр, и она в любую секунду может оказаться так близко к нему, как запрещала себе даже мечтать целых пять лет.

Амизи качалась в полудрёме, полной смеющихся детей, цветов и поющих на ветру мелодичных палочек, когда услышала шорох открывающейся двери.

Была уже глубокая ночь, сон не выпускал свернувшуюся калачиком Амизи, да она и не пыталась сбежать, чувствуя себя здесь под защитой Ияра.

Он приблизился. Пальцы не коснулись ни лица, ни плеча Амизи, но она ощутила исходивший от них жар, уловила пропитавшую Ияра смесь ритуальных ароматов: миндаль, можжевельник, шафран и дрок. Амизи показалось странным, что Ияр, очистившись в молитвах, пришёл к ней, запятнанной кровью – это не время для мужчин.

Ияр обошёл постель. Зашелестела одежда, на Амизи дрогнуло одеяло, пропустило холодный воздух. Сильное горячее тело прильнуло к её спине, губы коснулись плеча.

– Спи, – прошептал Ияр. Попытку отстраниться он уверенно пресёк. – Кровью меня не испугаешь. Спи.

«А то, что мне неловко сейчас, тебя не интересует, да?» – хотела сказать Амизи, но промолчала. А раньше непременно бы высказалась и прогнала его от себя.

***

Если бы Кнэф надолго огорчался из-за каждой неприятности, он бы уже умер от тоски. Но он привык сбрасывать печаль, как змея старую шкуру, и потому проснулся в отличном расположении духа.

Его не убили, ничего не болело – чем не повод для радости? А Бера… разве можно ожидать от неё иного? Она заносчива, как всякий страж, и горда, как всякая красивая женщина при деньгах. А в душевных порывах женщин Кнэф не разбирался. Как правило, по этому тонкому вопросу он советовался с Амизи, но спрашивать Амизи о Бере было глупо – это, при всей своей нечуткости, понимал даже он.

«И нечего о Бере думать», – решил Кнэф не мечтать о недоступном и поднялся с напольной постели.

В мансарде без окон было темно. Запалив свечу в ароматической лампе, он подумал и положил в согреваемую чашу тёмные бисеринки баснословно дорогой мирровой смолы. Сладкий с горчинкой и легкими ванильными нотами аромат родины поплыл по комнате, расчерченной слабыми жёлтыми отсветами.

Кнэф размялся. Сначала слегка, потом, увлёкшись, вытащил из-под стеллажа с папирусами чугунные гантели. Напитанное чарами тело восстановилось после недавних перегрузок, Кнэф увлечённо гонял себя, проверял на прочность. И он бы ни за что не признался, что виноваты в этой увлечённости две женщины.

Амизи, разговора с которой он опасался.

И Бера, не думать о которой оказалось сложно.

«И не такой уж я слабый», – приседая с гантелями, ворчал Кнэф, даже не осознавая, что спор с воображаемой Берой его не отпускает.

Её ехидные замечания утихли в его голове, только когда он семи потами облился, а мышцы дрожали от перенапряжения. Кнэф прижался лбом к тёплому дереву скошенной стены. Солнце прогревало мансарду и вместе с внутренним жаром самого Кнэфа создавало похожее на родной Такемет тепло. Даже запах был почти тот же, пусть и не хватало в курившемся благовонии ноток ила.

Кнэф тряхнул головой, сбрасывая с намокших кончиков волос брызги пота, а из головы тоску по родине.

– Я вернусь. – Закрыв глаза, он полной грудью вдохнул родной горьковатый запах.

И хотя было почти невероятно, чтобы кто-нибудь сейчас подслушивал, природная осторожность вынудила его закончить фразу мысленно: «Скоро у меня будет такая сила, что никто не сможет помешать вернуться домой. Никто меня не остановит».

***

Мерзкой плесенью расползались по Стражериуму слухи, менялись, окрашивались в иные цвета, захватывали умы. Его обитателям давно надоело обсуждать самоубийство из-за любви к стражу молоденькой чародейки, а то, что двух стражей в весеннее равноденствие застали за мужеложеством, и подавно стало такой древней новостью, что даже этих застуканных стражей никто не подначивал. Поэтому шум вокруг Беры приняли с почти нездоровым энтузиазмом.

Изначально зависть к получившему блистательную Амизи Ёфуру и его подлая словесная расправа над Берой, помноженные на солидарность и уважение к трудолюбию Беры, качнули чашу доброго общественного мнения в её сторону. Но теперь, когда невинная девушка могла оказаться вертихвосткой, вспомнились все отбитые ею яйца, все её грубые ответы… да много что вспомнилось. Чаша весов заколебалась. Слухи множились, домыслы становились «проверенными фактами», а проверенные факты превращались в домыслы.

Люди сами так себя запутали, что на следующий день после разговоров с Ёфуром никто уже ни в чём не был уверен. И слухи наконец дошли до главного стража Гаруна. Он вызывал слуг и стражей в кабинет, выслушивал и боролся с желанием вцепиться в седеющие волосы.

То, чего он больше всего опасался, произошло: дела сердечные вмешались в жизнь Стражериума. И он не мог спихнуть проблемы на Чарум требованием «разобраться с вашими девицами, они парням моим мешают соплями и всякими чуйствами».

Отправив восвояси подавальщицу, поведавшую совсем уж невероятные похождения Беры, открывшей здесь филиал дома терпимости, Гарун запер дверь и повалился в кресло.

Чувство вины разъедало Гаруна изнутри.

Когда Бера заканчивала рекрутский курс, Гарун встретился с её отцом за кубком вина. Мужчины друзьями не были, но привыкли взаимоуважительно сотрудничать на благо Гатарха. Они сидели в закрытом кабинете одного из самых роскошных питейных заведений города, ели запеченного морского окуня – огромная редкость и деликатес здесь – и обсуждали поставки продовольствия в Стражериум.

К концу бутылки отменного вина Гарун сказал:

– А знаешь, у неё получается.

Катон оторвался от созерцания случайно оставшейся в рыбе косточки и поднял на сидевшего напротив собеседника недоуменный взгляд.

– У твоей дочери отлично получается махать мечом.

Поджав губы, Катон положил косточку на край тарелки и сцепил пальцы:

– Мы договорились: ты даёшь ей пройти рекрутский курс, а потом срезаешь на последних испытаниях.

Кривя губы, Гарун потёр короткую бороду. Подался вперёд, кладя на белую скатерть локти.

– Я видел её на тренировках, Катон. Твоя дочь слишком горячая…

– Ничего, остынет. Поймёт, что ей не светит служба, и остынет. – Катон снова поджал губы, враждебно глядя на Гаруна.

– Взаперти ты её не удержишь. Бера весь дом разнесёт, никому жизни не даст, ещё и глупостей каких-нибудь натворит.

– Девица-страж – ничего более глупого быть просто не может.

– Ты её не удержишь, – настойчиво повторил Гарун и хлебнул вина. Ему не нравился этот разговор, он сомневался, стоит ли пускать девицу на службу, но видел огонь в глазах Беры и понимал: она не успокоится, это пламя нужно направить в полезное русло, иначе начнётся пожар. – Она жаждет риска, и она может найти его у контрабандистов. Или в западных и северных землях, где женщине позволено быть не только матерью. У Беры отличная военная подготовка, какой-нибудь мелкий правитель или главарь банды с удовольствием возьмёт её в охранницы и любовницы.

Лицо дёрнувшегося Катона пошло красными пятнами, ноздри затрепетали, а в тёмных глазах вспыхнула такая ярость, что Гарун отодвинулся. Своих детей у последнего не было, поэтому он не понимал ревнивого отношения отцов к любовникам дочерей, просто помнил об этом.

– Среди стражей Бера будет под присмотром, – уверенно продолжил Гарун. – А вся дурная энергия пойдёт на махание мечом.

– Ты предлагаешь мне отправить единственную дочь в Пустошь сражаться с кошмарами, рисковать жизнью?

– Это её призвание – сражаться и рисковать жизнью. И я ни разу не видел, чтобы человек смог отказаться от этого призвания. Так или иначе, но Бера удовлетворит тягу к опасности. Я предлагаю почётный вариант.

Катон резко поднялся и шагнул к выходу.

– Я подумаю, – процедил он и хлопнул дверью.

Потом было письмо, в котором явно дрогнувшей рукой сообщалось: «Если справится с испытаниями – так тому и быть». Без подписи, без иных указаний, но Гарун всё понял и Бере не мешал. И она, – целеустремлённая, сильная, питавшаяся лучше большинства кандидатов, чуть не с детства учившаяся владению мечом у мастера, – как он и ожидал, справилась.

Но случилось страшное: кипевшее в крови Беры пламя выплеснулось страстью, и в Стражериуме начался пожар. А уведомить о нём Катона предстояло Гаруну.

Он вздохнул и взялся за письмо: пусть первый всплеск ярости примет бумага.