Глава 17. Приглашения и неприятности

Из горячей мансарды Кнэф выбрался с опаской, пробежал на цыпочках до перового этажа. На улице с сопением и пыхтением вылил на себя несколько вёдер воды. Бледная кожа покрылась мурашками. Кнэф, точно мокрый пёс, отряхнулся и пошёл в дом, надеясь, что Амизи ещё спит.

Хлопотавшая на кухне маленькая Ога, поправляя чадру, в ответ на его вопрос об Амизи тихо отозвалась:

– Хозяйка не ночевала дома.

Кнэф стащил с тарелки на краю низкой печки горячую лепёшку с кунжутом и, усевшись, стал есть. Ога без напоминаний плеснула ему в большую кружку топлёного молока и продолжила перебирать овёс. Жуя и прихлёбывая, Кнэф смотрел, как ловко порхают её тонкие пальчики.

Мысли крутились между Амизи и Берой. Кто-нибудь другой мог сказать, что девушки полные противоположности, но Кнэф, знакомый с грубой и воинственной стороной характера Амизи, сейчас подумал, что они похожи.

Пусть Амизи ни за что не опустилась бы до публичных грубых выражений, но ему-то известно, что теперь она знает очень неприличные слова, пару раз даже подслушал очень откровенные выражения о тупорылых стражах. Ну а тумаков от Амизи Кнэф получил куда больше, чем от Беры. Бера же в Стражериуме вся такая мужиковатая, и если в платье, то очень простом и невыразительном, но на свадьбе нарядилась так, что от обычной женщины не отличить, даже Амизи бы, наверное, одобрила платье и причёску.

«И почему они общего языка не находят?» – удивился Кнэф.

– Мёда, – попросил он.

Ога торопливо поднялась, вытащила из-под стола у стены маленький бочонок, наложила текучего янтарного мёда и подала Кнэфу. Обмакивая лепёшку, он спросил:

– Почему Изи терпеть не может нашу стражницу Беру?

Пальцы Оги продолжали летать над овсом.

– Хозяйка говорит, что женщина всегда должна оставаться женщиной и не покушаться на мужские дела.

Общественных порицаний Кнэф не понимал, – пока другим не мешают, пусть человек занимается любимым делом, – поэтому слова маленькой служанки ничего ему не прояснили.

***

Гатарх крупный город, но порой он становился тесен, точно селение на десяток дворов. Так получилось, что таверна, в которой Ёфур сбросил грязную одежду, отмылся и приоделся в одежду хозяина, находилась в двух перекрёстках от места, где он убил Яка-говнодава.

Десятка Яка, хоть и не испытывала к нему добрых чувств, сочла долгом чести узнать, кто сотворил такое с их сослуживцем. Поэтому когда пивной доктор*, явившийся разбавить и добавить градуса в то, что в этой таверне называлось настоящим чистым пивом, увидел труп и с воем выскочил на улицу, потряхивая дряблыми руками:

– Убийство! Убийство!

Первыми на место попали именно дружинники из десятки Яка. Они осмотрели труп хозяина, нашли жену, а в комнате рядом с её телом из-под кровати вытащили обезумевшую от ужаса девчонку – сестру хозяйки, родителями отправленную работать подавальщицей под приглядом родных. От страха та не могла вымолвить ни слова, но дружинники надеялись, что преступника девчонка сможет опознать.

В Гатархе пьяные драки порой кончались поножовщиной, но настолько бессмысленные кровавые расправы – редкость, и десятник, отступая от следов испражнений на жёлтом от соломы полу, решил считать, что убийства Яка и семьи хозяина таверны – дело рук одного безумного человека.

Тут ему поднесли кровавую одежду с искусственной бородой.

– Мальчишки нашли неподалёку от тела Яка, – пробасил дружинник.

Десятник почесал затылок и выдал:

– Так получается, убийца выслеживал Яка, прятал лицо. Он что, был его знакомым?

– Или его хорошо знали в близлежащих тавернах? – предположил тот, кто принёс тряпки.

Тут сбоку от них всхлипнул поседевший раньше времени пивной доктор. Залепетал:

– Это… вот… гляньте, – он указывал на залитый пивом пол.

Дружинники переглянулись с таким видом, словно говорили: «Ну вот, рехнулся мужик».

Трясясь всем телом, пивной доктор сполз с лавки и вытянул из соломы серебряную девятиугольную пластину – символ стражей.

– Кто-то случайно обронил, – глухо произнёс десятник.

– Тогда этот кто-то должен за ним вернуться, – пожал плечами дружинник.

Пивной доктор с опаской положил пластинку на стойку возле бочонков. И вроде на этом вопрос был исчерпан, но десятника дёргало какое-то несоответствие, что-то, на что он, чувствовал, должен обратить внимание, да не обратил.

Только ночью, уже обнимая жену, пробормотавшую: «Я завтра уберусь, сегодня закрутилась с детками, ты не сердись», он понял, что его смутило: в таверне явно было прибрано.

Там, где преступник не наследил, пол под соломой был чистым, сама солома – свежая. Вряд ли при уборке могли оставить на полу такую важную вещь, как жетон стража: его бы непременно убрали в надёжное место, а ещё вероятнее – отправили бы посыльного забывчивому клиенту или прямо в Стражериум.

***

По приезду в Гатарх Кнэф действительно попытался залить горе изгнания вином, но на своё счастье буквально через неделю в одной из таверн наткнулся на низенького мастера Мичи. Сначала тот основательно потрепал не привычного к грубости драк без правил принца, потом сам же вправил ему свёрнутый нос и вывихнутую руку, напоил вином, выслушал… и пригласил в ученики.

Казалось бы, что делать у безвестного мечника принцу, изучавшему владение хопешем с лучшим придворным фехтовальщиком? Но когда этот мечник почти на две головы ниже тебя, худ, как щепка, а швыряет тебя, словно пушинку, и проламывает тобой мебель, есть повод задуматься, так ли хорошо было прежнее обучение.

Кнэф задумался и прошёл переподготовку, хотя по роду деятельности ему предполагалось до конца дней своих сидеть в корзине под прикрытием стражей, а по долгу происхождения не следовало ошиваться в сомнительных местах, где могут подпортить красивое лицо.

Много позже за кружкой вина Кнэф узнал, что мастер Мичи два года тренировал малолетнюю Беру, но разругался с её отцом из-за того, что заглядывался на Дагейд.

– Непередаваемая женщина, – вздыхал Мичи, и несчастные глаза его влажно блестели. Он постучал по груди. – Она до сих пор там, в моём сердце. Если бы не уважение к её чувствам, я бы убил её мужа.

До того вечера Кнэф не подозревал в своём маленьком и опасном, как боевой петух, учителе таких буйных чувств и весьма заинтересовался Дагейд. Но со временем, затерявшись за прочими делами, интерес потух. Теперь, шагая по улицам Гатарха в сторону додзё Мичи, Кнэф вспомнил тот разговор, свои впечатления о Дагейд и пришёл к выводу, что и впрямь есть о чём страдать.

Кнэф почти решил, что Бере не хватает мягкой твёрдости матери, но прежде, чем идея окончательно сформировалась, он понял – тогда Бера потеряет часть очарования, станет лишь тенью великолепной матери. А быть тенью – явно не для Беры.

Увлечённого размышлениями Кнэфа хватало только не сталкиваться с животными и телегами. Прохожие его, высокого и задумчивого, сторонились. Он не заметил нервозности блюстителей порядка. Не обратил внимания и на слова двух переодевшихся в обычную одежду дружинников, один напряжённо пробурчал:

– Говорят, это был страж.

– Пф, да не может быть, – отозвался его более дородный приятель.

Даже не подозревая, что переполох и разговор косвенно связаны с ним, Кнэф спешил после долгого перерыва потренироваться с Мичи, потому что было у него предчувствие, что скоро боевые навыки понадобятся.

***

Приглашать Амизи на свадьбу брата Бера не хотела, но приличия требовали позвать человека столь близкого окружения, и она писала приглашение, вкладывая всю неприязнь в буквы и строки с надеждой, что Амизи почувствует её гнев за официальными словами и откажется.

И это было ещё легко!

Над листом, где должно появиться приглашение Ёфуру, Бера надолго застыла.

Снаружи играла музыка.

Бера смотрела на пустое полотно бумаги. Простое обращение, по мнению Беры, выглядело бы жалкой попыткой к примирению. Отказ приглашать вызвал бы подозрения отца, да и не такая жадная Бера, чтобы не пригласить стража своей девятки на свадьбу, даже если тот мудак. Она помнила, что Ёфур беден, а значит отказать ему в пире – неблагородно.

Вздохнув, Бера написала:

«Ёфур, у моего брата свадьба. Ты приглашён на неё послезавтра, утренние ритуалы начинаются с семи, в дары достаточно метёлку колосьев, фрукт и шарик мёда с орехами. Но хоть один намёк на случившееся – и яйца тебе оторву. Пусть прошлое останется прошлым.

Бера».

Поставив точку и запечатав послание, она почувствовала облегчение.

«Ну в самом деле, – подумала она, глядя на лежавшие на столе солнечные лучи. – Я за него замуж не собиралась, отношения и так были обречены. А его слова… ну, и хуже мне в казарме говорили, пережила, и сейчас переживу, я же страж, а не нежная девица, хоть и называют меня «леди» некоторые…»

Покусав губу, Бера вытащила ещё один лист.

Приглашение Кнэфу она невольно оставила напоследок. Снова в голову лезли глупости о том, чтобы уговорить его на помолвку. Эта идея всё более захватывала Беру, но несмотря на это, а может именно из-за этого, в приглашении она написала:

«Кнэф, чудовище ты рыжее, ещё раз сунешься на мой порог, я тебе…»

Бера покусала деревянный кончик пера, снова обмакнула остриё и продолжила:

«Как ты знаешь, у моего брата свадьба, и я должна тебя пригласить на послезавтрашний день, но ты уже достаточно воспользовался нашим гостеприимством, и в следующий раз я не буду настолько глупа, чтобы позволить коснуться своей кожи. Нет, в следующий раз я сразу возьму меч, ты видел, у меня их полно в комнате. И один из этих мечей точно окажется в твоих кишках. Поэтому, если намерен ехидничать и делать мне всякие предложения, лучше не приходи».

Опыта настоящих романтических отношений у Беры не было, но даже она чувствовала, что с её приглашением что-то не так.

Перечитав несколько раз, решила: «Так Кнэф ещё подумает, что я к нему неравнодушна» и раздражённо смяла послание.

– Только хорошую бумагу испортила, – вздохнула Бера.

На улице смеялись и пели. Ей хотелось туда, окунуться в веселье, забыть о Кнэфе, о том, что любовником он оказался просто изумительным.

«Кому-то повезёт с мужем».

Она мотнула головой. Положила перед собой чистый лист и написала холодно и официально:

«Сын солнца, земли и воды, укротитель пустыни и наследник плодородного ила Великой Реки Кнэф Такеметский, почту за честь, если вы почтёте своим высоким присутствием свадьбу моего брата Лария на послезавтрашнем дне пира друзей. Торжество начинается в семь утра, для дара хватит ритуального подношения.

Ваша сестра по великому делу, Бера».

Она перечитала, чуть не поперхнулось от напыщенности, повздыхала на повторение «почту за честь» и «почтёте», но портить второй лист ради приглашения какому-то там чародею, даже тысячу раз принцу, не стала. Тем более письмо показалось ей достаточно обезличенным, чтобы Кнэф лишнего не подумал.

Само по себе оно и впрямь могло показаться равнодушно-почтительным, соответствующим титулу адресата, но если бы знавшая Беру Дагейд сравнила это тяжеловесное приглашение, написанное с нажимом, чёткими рубленными буквами, со скорописным ажуром ненавязчиво-любезных приглашений семи стражам и чародейке Виране, она бы утвердилась во мнении, что к Кнэфу её дочь неравнодушна. Это же чутьё подсказало бы ей о ссоре с Амизи и Ёфуром.

Но Дагейд не увидела этих приглашений: Бера передала их слугам напрямую и наконец присоединилась к празднику.

***

Одним из столпов власти Ияра было умение выбрать такое наказание, чтобы провинившийся всю жизнь вспоминал его с дрожью. Порой ему удавалось покарать так, что человек сходил с ума.

С опусканием мужчины существовала вероятность так наказать того, кто имел к подобным забавам склонность или воспринял случившееся без должного ужаса.

Когда за кару принимался Горбун, осечки не могло случиться даже с любителем подставлять задницу под члены, ибо член Горбуна был настолько нечувствителен, что в первый заход для разрядки ему требовалось часа три, а во второй все четыре.

По этой причине добровольных любовников у него давно не водилось, а случайно попавшихся мужчин обозлённый ситуацией Горбун пользовал по полной, частенько до смерти. Так что у Ёфура была чудовищно длинная ночь.

И эта ночь не отпускала его даже средь бела дня, когда он заперся в своей маленькой комнатке под крышей. Ёфур лежал на боку, свернувшись калачиком, изнывая от боли реальной и боли воспоминаний. От его кожи и великоватой одежды хозяина таверны несло пивом, по мертвенно-бледному лицу стекал холодный пот, широко распахнутые глаза казались чёрными. Всякий случайный свидетель счёл бы, что Ёфур перепил.

Он действительно напился там, над трупом хозяина, но хмель обходил полную ужасных воспоминаний голову стороной.

Ёфур боялся закрыть глаза.

Боялся шевельнуться, потому что тогда ему казалось, что из него опять течёт опорочившее его, лишившее мужественности чужое семя. Ёфуру казалось, это семя изменило его запах, вид, всего его так, что теперь всякий увидевший его поймёт, что он больше не мужчина, а лишь подстилка, грязное, отвергнутое существо.

Ему чудилось, соседи обсуждают его, говорят о том, что мужчина совал член в его зад, шёпотом передают друг другу, что Ёфур орал, как девчонка, рыдал и умолял о пощаде.

Он буквально слышал шёпот соседа-каменщика:

– Представляешь, ему засунули по самые яйца, а он повизгивал, как свинка, уи-уи.

И смеющийся шёпот временной жены соседа:

– Представляю. Нельзя теперь с ним здороваться, чтобы не запачкаться его позором.

И ещё десятки, сотни фраз с подобным смыслом.

А потом к соседям присоединились стражи.

Заткнув уши, Ёфур проревел:

– Хватит! Хватит! Я слышу вас, всё слышу, прекратите, иначе, иначе…

Он приподнялся на койке и потянулся к стойке с оружием. Бледное лицо покрылось красными пятнами, потемневшие липкие от пива пряди торчали набекрень. Ёфур тяжело, хрипло дышал. Какой-то частью сознания он понимал: что-то не так, происходящее похоже на кошмарный сон, не может за стенами его комнаты поместиться столько стражей, но он их слышал, слышал знакомые голоса.

В дверь постучали. Ёфур покрылся мурашками.

«Это Горбун, Горбун вернулся за мной, он сказал, что я ему понравился, и он рад будет увидеть меня снова», – заметались ужасные мысли.

Ёфур схватил меч и прижал к груди, даже не замечая, что режется о лезвие. Его побелевшие пальцы тряслись, впалые щёки раздувались. Он хотел выскочить за дверь и зарубить ненавистного Горбуна, но страх сковал так, что он не мог шевельнуться, не слышал, как его окликали из-за двери.

Эта его оторопь спасла жизнь слуге Беры, явившемуся с приглашением.

Только полчаса тишины спустя Ёфур набрался достаточно сил, чтобы лечь в кровать. Он обнял меч, вновь незаметно для себя вспарывая кожу. Он ещё находился в прошедшей ночи под чужим ненасытным телом и не мог убежать.

***

Мальчишка, ходивший с запиской от Амизи к Кнэфу, вернулся с приглашением на свадьбу.

У Амизи, читавшей послание, нервно дёрнулась бровь.

– Вежливая какая…

– Что-нибудь случилось, Вардия? – Ияр стоял в дверях.

Мальчишка, поклонившись ему, прошмыгнул в коридор, прошлёпал босыми ногами к лестнице вниз.

Скользнув кончиками пальцев по чеканным буквам, Амизи ответила:

– Меня приглашают на свадьбу. У Беры, ну, ты знаешь, нашего стража в платье, брат женился.

– Ты её не любишь.

Амизи тронуло то, что он помнил её пристрастия. Она улыбнулась:

– Бера меня тоже. Сходить, что ли, подразнить её?

– Зачем? – Ияр не шелохнулся, стоял в дверях большой тёмной фигурой с рыжей гривой, напоминавшей Амизи о павшем льве.

– Просто позлить её. Я же знаю, Бера написала в надежде на мой отказ.

– И что это тебе даст?

Она пожала плечами, и тёплое одеяло соскользнуло с одного из них.

– Бера меня раздражает, хочется, чтобы и ей тоже было неприятно.

По тонким губам Ияра скользнула улыбка, он качнул головой:

– Это глупо.

– Да, пожалуй, но не могу совладать с чувствами. Бера… Бера, она такая… – Амизи пощёлкала пальцами. – Глупая. Её заблуждения невероятно раздражают, так и хочется настучать ей по голове и вложить уже наконец здравые мысли.

– Она тебе не родственница и не подруга, какая тебе разница? – Ияр приблизился и, едва коснувшись плеча Амизи, натянул на него сползшее одеяло.

Подумав, она ответила:

– Не знаю. Но воспринимать её спокойно не могу. Как увижу – так сразу передёргивает.

– Тогда подавно не стоит ходить к ней в дом. – Сев, Ияр запустил руки под одеяло и сжал миниатюрные стопы Амизи. – По крайней мере, прежде чем сердце ответит тебе, почему оно наполняется гневом.

– Мне не нравится образ её жизни, только и всего. – Одного воспоминания о Бере хватало, чтобы Амизи разозлилась, но горячие пальцы слишком приятно мяли её ноги, и она продолжила почти спокойно. – Раздражает её упрямство, то, что Бера считает себя вправе ломать устои. Ну где это видано, чтобы девушка стала стражем? Глупость. Бред. Так нельзя. И о родителях она не думает: навлекла на них позор, мешает укрепить торговые связи отказом от замужества. А сколько неприятностей было у главы стражей Гаруна мне даже страшно представить. И всё это из-за капризной девчонки, решившей, что ей всё позволено.

Внимательно слушавший её Ияр едва заметно улыбнулся:

– Вардия, ты ей просто завидуешь.

– Я? – Широко распахнув глаза, Амизи приподнялась на локтях. – Я завидую этой несносной девице? – Она фыркнула. – Чему там завидовать? Её глупости?

– Но ты сама не смогла переступить устои, поступить в ущерб семье. Вардия, я знаю, ты очень меня любила, но не посмела стать моей женой, чтобы не нарушить правильного по мнению твоих родных хода жизни. – (Глаза Амизи округлились ещё больше, губы плотно сжались). – Тебе не хватает смелости поступить вдвое менее дерзко, чем Бера, вот ты и злишься на неё, что она смогла то, что не осилила ты.

– Глупость, – процедила Амизи. – И я не так уж покладиста, я тоже нарушала правила. Отказалась от навязанного родителями союза!

– За что тебя очень серьёзно наказали. А Беру простили и приняли после более дерзких поступков. Ещё один повод для зависти, моя душистая Вардия.

– Ну, знаешь! – Амизи вырвала свои ножки из его тёплых пальцев. – Мне казалось, ты умный, а ты несёшь какой-то бред.

Ияр тихо рассмеялся. Амизи отвернулась и улеглась калачиком вокруг грелки. Не будь у неё женских дней, она бы умчалась прочь, но встать с кровати при Ияре она не могла.

Он вытянулся рядом, обнял её со спины и уткнулся в плечо.

Амизи зло молчала. Ей не нравилось сказанное Ияром, она не хотела думать, что своим гневом не порядок блюдёт, а лишь выплёскивает зависть Бере. Жгучую и бессмысленную.

***

Посыльный главы стражей Гаруна вздохнул возле ворот. За ними явно пировали. Музыка, песни и смех звучали так соблазнительно. А запахи, какие запахи витали по округе! Последние метров тридцать от дивных ароматов у несчастного посыльного урчало в животе.

Он постучал в крепкую дверь. И постучал снова, надеясь на гостеприимство хозяев.

Створку открыл Варра, улыбнулся во все широкие белые зубы, пробасил:

– Чего?

– С письмом я. Для хозяина, достопочтенного Катона. – Посыльный вытащил из кожаной сумки пенал с посланием, но смотрел под руку Варры на мелькающие у дома фигуры. – Счастливого вам праздника.

Он уставился голодными глазами на Варру. Тот всё понял, по шитью на куртке понял, что парень из Стражериума, и сильнее раскрыл створку:

– Выпей чарку и отведай лепёшку за здоровье и плодовитость молодых.

– С радостью, – просиял посыльный и внёс злополучное письмо в дом Беры.

_____

* Пивной доктор – человек, который из воды с помощью различных ингредиентов создаёт напиток, имитирующий градус и вкус пива.