Глава 21. Страсть и боль
– Я бы не рискнула, – честно призналась Бера.
Кнэф тяжко вздохнул. Она посмотрела на него исподлобья:
– Хватит издеваться, а.
– Ты обещала не перечить. – Приглаживая волосы, Кнэф направился в кухню.
«Он что, попробует?» – изумилась Бера, даже пошла следом посмотреть.
Зевнув, Кнэф поднял крышку. Резче завоняло кислым молоком и горелым. Кашлянув, взял со стола лопатку и помешал чёрно-бурую жижу. Вытащил кусок обгорелого мяса.
– Бера, я принц, но и то могу приготовить мясо.
– С чем тебя и поздравляю. – Она сложила руки на груди. – Сам бы и готовил тогда.
Уронив кусок в жижу, Кнэф потыкал её лопаточкой и театрально посетовал:
– Если что-то случится, с такой невестой можно от голода умереть… Если раньше от отравления не скончаешься.
«С таким женихом можно сдохнуть от его занудства раньше, чем от кошмаров», – Бера пожала плечами:
– Зато ты умеешь готовить, этого хватит на двоих. – Поймав странный взгляд Кнэфа, развела руками. – Это справедливо: я бы тебя защищала, а ты бы готовил… Ну что ты так смотришь? Нечестно заставлять меня готовить только потому, что я девушка. А мне, между прочим, при рождении кулинарных знаний в голову никто не заложил.
– Да, их приобретают с опытом, леди Бера. – В ответ на её недовольную гримасу он улыбнулся. – А теперь, моя дорогая потенциальная невеста, наноси воды и растопи печь. Твой обожаемый почти жених мечтает искупаться перед сном.
«Кажется, это будут очень тяжёлые шесть дней», – Бера закатила глаза, но пошла исполнять требование.
***
Для Блондина не было секретом, что дом Амизи под пристальным наблюдением людей Ияра, поэтому, узнав о приезде Беры к Кнэфу, он призадумался.
Подозрение, что стражница с чародеями обсуждает интересующую его тему, оказалось сильнее осторожности, и Блондин подъехал к перекрёстку неподалёку от дома Амизи. В столь поздний час улицы приличного квартала пустовали.
Спешившись, Блондин снял с седла сумку, бросил поводья спутнику, скрывавшему лицо капюшоном и повязкой, и приказал:
– Жди меня в «Трёх окорочках».
Всадник кивнул и потрусил прочь, уводя за собой его коня. Блондин неподвижно ждал, когда цокот копыт стихнет. Скинул с головы капюшон, провёл по светлым волосам ладонями, и пряди налились чёрным цветом. Движение по челюсти вспучило густую тёмную бороду.
Блондин тряхнул головой, и волосы удлинились до плеч, те сузились, даже в росте Блондин так уменьшился, что плащ почти коснулся мостовой. Сам плащ он перевернул изнанкой вверх.
Из сумки достал плоские деревянные шлёпки, приподнятые над землёй скобами в ширину ладони. Встав на неудобные сооружения, он ремешками прикрепил их к сапогам. Дело в том, что защитные чары в помещениях крепко завязаны на то, чтобы ощутить движение живой плоти по полу. Конечно, они рассчитаны «чувствовать» через самые толстые подошвы, а на такой высоте чары не прощупывали плоть даже во дворцах.
На платформах, цокот которых заглушали кожаные прокладки, Блондин двигался с завидным изяществом. Он миновал дом, в котором засели наёмники Ияра, приблизился к воротам. Остановился, внимательно глядя на створки.
Внутри не оказалось нитей чар.
«Совсем они идиоты?» – Блондин провёл рукой, цепляя чарами засов по ту сторону двери. Скрипнуло дерево о дерево.
По-хозяйски смело Блондин шагнул во дворик и запер створку. Свет из нескольких окон довольно хорошо освещал его фигуру. Блондин провёл ладонями по груди, его плащ замерцал и принял цвет и текстуру обратной стороны ворот.
Накинув капюшон на перекрашенные волосы, Блондин направился к дому, и его зачарованный плащ сливался с окружающим.
Внутри знатно воняло.
«Что они делали? – обеспокоился Блондин. – Какие-то алхимические эксперименты?» Чутко прислушиваясь, он прокрался на кухню и застыл у сковороды с шедевром Беры. Как и Кнэф недавно взял лопаточку и поковырялся в жиже, вытащил кусок мяса. Понюхал. Лизнул и скривился.
«То ли извращенцы, то ли неумехи», – он тщательно разгладил жижу в первоначальный вид. Даже не глядя точно на прежнее место положил лопаточку и пошёл дальше.
Снизу донёсся шорох. Активно пользоваться чарами Блондин не решался, но в этом маленьком домике и без помощи высших сил удалось легко отыскать дверь на лестницу в полуподвальную купальню.
– Старательнее, Бера, старательнее, – донёсся приглушённый голос Кнэфа.
Блондин приник ухом к двери, но слышал только плеск воды и невнятные шорохи.
«На обсуждение планов это не похоже», – наконец решил он и, отступив в коридор, посмотрел на потолок.
Бесшумно ступая, Блондин поднялся на второй этаж. Глубоко вдохнул. Протянул руку не используя чары, лишь улавливая их отголоски. Очень медленно приблизился к комнате Амизи. Закрыл глаза, прислушиваясь. Дыхание его почти пропало, а в воображении вставала комната Амизи и сама она, нервно расхаживающая между столом и постелью. Приближающаяся к двери…
Блондин скользнул в соседнюю гостевую комнату. Стоял по другую сторону двери, слушая, как Амизи проходит мимо.
«Если сейчас убью её, все сочтут, что это сделали Кнэф и Бера. Может, это заставит его искать быстрее?» – закрыв глаза, Блондин обдумывал этот вариант.
Амизи прошла обратно к себе, затворила дверь.
«Она даже не запирается – идеальная жертва…»
Прижавшись к прохладной обивке стены, он слушал, как Амизи ложится на кровать, вздыхает.
Минута уносилась за минутой.
«Нет, слишком рискованно, Кнэфа могут сразу убить».
Блондин отклеился от стены и вышел в коридор.
Так же как Кнэф любил закрытые помещения без окон, так Блондин их ненавидел. Поразмыслив, всё же поднялся в мансарду и, запалив светильник, первым делом подошёл к стеллажу со свитками. Не зная такеметского, цепко высматривал записи на других языках, на общегатарском.
Заметив трактат о войне с Повелителем кошмаров, Блондин улыбнулся, быстро развернул свиток, но обнаружив там лишь копию общеизвестной исследовательской работы без каких либо пометок, мрачно свернул его и положил на место.
Просмотрев все бумаги, стойку с оружием, порывшись в многослойной постели, Блондин заключил, что Кнэф или очень легкомысленный или очень умный.
Задул светильник, поставил его на прежнее место, развернув ручкой параллельно люку, и спустился вниз.
«А может Кнэф так ничего и не выяснил?» – с этой неприятной мыслью Блондин покинул дом. Прошёл несколько кварталов и, резко свернув в переулок, дождался, когда человек Ияра подбежит, пытаясь его догнать.
Ударом кинжала расправившись с наёмником, Блондин вернул себе светлую внешность. И, убрав полезные шлёпки в сумку, отправился в «Три окорочка» перекусить и подумать, как узнать наверняка, удалось Кнэфу что-то выяснить или нет, и как это затягивающееся дело ускорить.
***
Сидя на вонючей койке, Ёфур покачивался вперёд-назад, вперёд-назад. Это движение помогало ему думать.
В этом движении казалось, что падающий в окно свет как-то по-особому лежит на полу, пытается что-то сказать.
Качь-качь, качь-качь.
«Я это исправлю».
Качь-качь.
«Всё верну, всё себе верну».
По телу Ёфура пробежала судорога, он обхватил себя руками.
Вода раздула доски пола, осела в сброшенной одежде, в сапогах Ёфура, но он не чувствовал влажности ног, все его мысли крутились вокруг его проблемы.
Его страшной ужасной проблемы.
Голоса за стенами нашёптывали ему, что он не мужчина, и он должен был это как-то исправить.
Глядя перед собой, продолжая покачиваться, Ёфур распутал завязки в паху и вытащил член. Гладил его, но тот безвольно дрягался в его руке.
«Как же вернуть мужскую силу? – качь-качь, качь-качь. Ёфур продолжал гладить себя. – Без этого мне никак нельзя возвращаться в Стражериум. Совсем нельзя, иначе все поймут».
Свет в окне напротив погас, и мрак накрыл мансарду. Но и этого Ёфур почти не заметил. Он бережно убрал член в штаны, зашнуровал и запустил пальцы в волосы.
Мысли двигались рывками в такт покачиваниям, и в их волнах вызревала идея. «Если у меня украли мужественность, то я тоже должен её у кого-то украсть, иначе откуда мне её взять? Моя теперь у Горбуна, но он не отдаст, а вот если забрать мужество у кого-то более слабого… только подойдёт ли мне такое мужество? Или всё же какое-нибудь слабое лучше, чем никакого?»
Движимый этой мыслью, Ёфур поднялся, прицепил на пояс короткий меч. Осторожно выглянул в коридор. Запах свежих пирожков растревожил его ноздри, напомнил о голоде.
«Потом поем», – Ёфур сделал несколько шагов. Дикий страх охватил его, пальцы судорожно сжимались, к горлу подступила тошнота. Со всех сторон обрушился невнятный злой шёпот. Ёфур сдавил ладонями уши.
– Молчите-молчите-молчите… – шипел он, и слюна стекала по искажённым губам.
Дверь впереди отворилась, высунулся молодой мужчина с коротко стриженными пшеничными волосами.
– Ёфур, чего стряслось? – он вопросительно смотрел в покрасневшие глаза соседа. – Перепил, что ль?
Этот разнорабочий квартировался здесь недели две и очень раздражал Ёфура панибратским отношением, но сейчас не это было главное.
«Он мужчина», – стучало в раскалывающихся висках Ёфура.
Он рванул вперёд, в один удар по челюсти вырубая соседа. Тот и охнуть не успел. Ёфур перехватил его за талию и сломанной куклой внёс в маленькую комнатушку. Бросил на кровать и припечатал сияющим кулаком в висок – чтобы уж наверняка.
Заперев дверь, Ёфур распутал завязки на своей ширинке, затем потянул штаны с безвольного тела. Блеклые ягодицы в курчавых волосах показались Ёфуру отвратительными, но это не имело значения. Он стал пристраиваться, только это ничего не дало – скукожившийся член не мог помочь вернуть мужество.
– Как же теперь? – пробормотал Ёфур.
В дверь постучали, и он застыл, глядя на стекающую с промятого виска кровь.
Тело под ним не сопротивлялось, но и не желало делиться вожделенной мужественностью.
«Может, он должен сопротивляться для этого?» – подумал Ёфур и тронул соседа за плечо, но тот не шелохнулся. Мысленно выругавшись, Ёфур поднялся с постели и ещё раз оглядел распростёртое тело.
«А если… если я чем-то попробую его мужества лишить?» – он осмотрел освещённую огарком комнатушку, разложенные на лавке инструменты и с надеждой взялся за молоток – тот удобно было держать, а рукоять выглядела достаточно большой и длинной, чтобы достать самое сокровенное.
К удивлению Ёфура, впихнуть молоток удалось легко, куда легче, чем Горбуну было справиться с ним. Инструментом Ёфур орудовал очень обстоятельно, стремясь в точности повторить процедуру, чтобы уж наверняка. Он даже шептал некоторые фразы Горбуна и посмеивался, не смущаясь гадким запахом.
Усиленные мышцы помогали Ёфуру не останавливаться где-то час. В конце которого он счёл дело законченным, отпустил разогревшийся в его ладони боёк молотка, обтёр грязную руку о простыню.
И схватился за своё хозяйство.
Но член по-прежнему не поднимался.
От огорчения Ёфур заплакал. Присел на край постели и снова стал раскачиваться.
«Да что же такое? Я всё сделал правильно, всё-всё, почему не получилось?»
Он сидел так до тех пор, пока не пришёл к выводу, что молоток всунулся легко потому, что сосед уже потерял своё мужество, а значит, не мог поделиться им с кем-то ещё.
«Я должен найти настоящего мужчину!» – Ёфур резко поднялся, и голова у него пошла кругом. Не сразу он понял, что это дают знать усталость и голод.
***
Пока Бера носила воду, Кнэф приготовил бутерброды с копчёным окороком, так что голодным он не остался. Бера демонстративно не заметила его блюда, благо после свадебного пира кривовато нарезанное угощение и впрямь казалось не слишком аппетитным.
Как разжечь угольные брикеты пришлось объяснять Кнэфу, но с делом Бера справилась ловко, и скоро тёплая ещё с прошлой растопки вода забурлила в котле маленькой печки.
Под чутким руководством «жениха» Бера наполнила просторную кадку тёплой водой, разложила мыльные принадлежности, мочалку, полотенца.
– Раздень меня. – Кнэф раскинул руки.
«Не дай боги оказаться его женой, он же замучает», – Бера подошла и, опустив пылающий гневом взор, взялась за завязки на его поясе. В этот момент Кнэфа она почти ненавидела, но медленное развязывание кожаных шнурков, ощущение, как пояс соскальзывает вниз, а Кнэф стоит, добровольно отдавшись в её власть, слегка возбуждало.
Бера много раз слышала, что мужчинам нравится снимать с женщин одежду, причём не срывать в порыве страсти, а постепенно стягивать, и теперь поняла, как это увлекает. Стоял Кнэф перед ней весь такой покорный, а она расшнуровала ворот рубашки, обнажала по-девичьи нежную кожу, исчерченную тёмными узорами татуировок. Впрочем, за девицу Кнэфа с его твёрдым прессом и витыми мышцами не примешь при всём желании.
Он наклонился, позволяя стянуть рубашку, снова замер. Бера с трепетом опустилась на колени, потянула вниз его штаны и усмехнулась, когда из них выскочил член. Высвобождая ноги Кнэфа из брючин, ждала повода отправить его помыть хозяйство, но он лишь смотрел на неё сверху, и в почти чёрных глазах вспыхивали изумрудные сполохи.
Бера встала. Между лопаток её заструилась капля пота, дыхание невольно участилось, а жар купальни почувствовался острее.
– Можешь раздеться.
«О, спасибо за дозволение, великий и ужасный», – мысленно проворчала Бера и сняла увлажнившуюся рубашку, стянула липшие к коже штаны. В тайне надеялась, что Кнэф не выдержит соблазна и прекратит глумиться. Но нет, Кнэф царственно ждал. И не дождавшись, принялся командовать:
– Возьми таз, положи туда мочалку и залей горячей водой. После чего добавь две капли из синего флакона.
«Принц – это приговор, – Бера в точности исполнила высокое повеление, и наградой ей стал поплывший по купальне запах цитруса с корицей. – Вот в чём такеметцы разбираются – так это в благовониях».
Замерев над медным тазом, она глубоко вдыхала горячий ароматный воздух.
– Ты обо мне не забыла? – не преминул испортить впечатление Кнэф.
– Ну что ты, дорогой, – хищно улыбнулась Бера, – о тебе просто невозможно забыть, даже если очень захочешь.
Она выудила из горячей воды губку и почти уже замахнулась, чтобы развернуться и влепить её в ненавистное лицо, но…
«Всё равно увернётся», – оправдала своё бездействие Бера и принялась натирать мочалку куском пахнущего ванилью мыла.
От котла с водой и раскалённых камней печки становилось всё жарче, на лицах Беры и Кнэфа заиграл румянец, на коже замерцали капельки пота и осевшей влаги.
Взгляд Кнэфа был таким пристальным, что Бера застыла, не решаясь приблизиться.
«Что за глупость?» – обругала она себя и, с вызовом глядя на него, подошла в плотную и принялась яростно натирать его грудь. Кнэф покачнулся, но встал твёрже, и Бера, сколько ни скребла его, исподволь толкая, не смогла качнуть снова.
Всё это сопровождалось мысленными ругательствами.
– Нежнее, – Кнэф вздохнул. – Невеста мне нужна ласковая.
«По башке тебе нужно треснуть», – подумала Бера, но просьбе вняла, стала водить мочалкой так, чтобы едва-едва, почти невесомо, казаться кожи:
– Простите, ваше высочайшее солнечное дитя, я запамятовала о вашей божественной хрупкости. Не извольте гневаться на криворукую почти невесту, впредь я буду бережна с вами, как с фарфоровой вазой. А ещё лучше как с мотыльком…
– Ехидство не входит в число качеств, которые я жажду видеть у невесты.
«Урою», – впиваясь в несчастную мочалку, Бера потупила взгляд. Треск намыленных волокон выдал эту маленькую вспышку, и уголок губ Кнэфа дёрнулся вверх.
Бера не удержалась:
– Склонность к издевательствам не входит в число качеств, которые я жажду видеть в женихе.
– Тогда тебе стоит поискать другого жениха.
Она прикусила губу. Обошла Кнэфа и стала нежно натирать спину.
– Старательнее, Бера, старательнее.
Бера закатила глаза, но стала тереть сильнее, невольно разглядывая проступающие под хлопьями пены татуировки. Было в этих татуировках что-то жуткое, они притягивали взгляд, и казалось, меняли цвет. А ещё Бере казалось, что они не только на коже, но и прорезают её, пронизывают тело, опутывают его внутри.
Прежде такого ощущения у неё не было.
«Переутомилась», – Бера тряхнула головой и продолжила мыть Кнэфа без наигранного трепета. Так она сильнее ощутила твёрдость его мышц, не уступавших плотности тел стражей.
«Неужели он тоже себя усиливал? – Бера натирала его руку, уставившись на вертикальные и горизонтальные линии татуировок. – Может, заключёнными в этих знаках чарами? Не просто же так они кажутся странными».
– Я тебе неприятен? – тихо спросил искоса наблюдавший за ней Кнэф.
Вздрогнув, Бера принялась с большим усердием натирать его руку. Протёрла хвостиком мочалки между растопыренных пальцев. Перешла к другой руке.
Вопрос бился в мыслях, но ответа не было: с одной стороны Бера, конечно, с радостью бы сейчас побила Кнэфа, с другой… «Это очередная проверка «невесты»?»
К огромному счастью Беры Кнэф не переспрашивал, и она испытала мстительное удовольствие от того, что ему остаётся только догадываться, что она чувствует на самом деле.
Для полного счастья не хватало, чтобы она сама это знала.
Тщательно намылив Кнэфа, Бера уточнила:
– Голову тебе мыть?
– Да.
– Тогда садись…
Он уселся на скамейку. Волосы Кнэфа от воды закудрявились сильнее, потемнели. Они были такими мягкими, что мыть их оказалось приятно. А поливать отфыркивающегося Кнэфа водой приятно вдвойне… И приятность эта всё сильнее Беру настораживала. Желание пристукнуть чем тяжёлым было привычнее, правильнее как-то в отношении рыжего.
Наконец Кнэф забрался в кадку и, подперев щёку ладонью, велел:
– Теперь сама помойся… Как-нибудь эротично, красиво.
Желание пристукнуть вернулось, и Бера выдохнула с облегчением.
Почти под утро они, отмытые до скрипа кожи, поднялись в мансарду. Бера так отчаянно зевала, что не могла толком осмотреться. «Привёл в какую-то конуру, – решила она, в неровном мерцании масляной лампы заметив расстеленное на полу ложе. – Побоялся, что я в его комнате всё разрушу?»
Бера настолько вымоталась, что покорно села на многослойную постель и почти не удивилась, когда верёвка опутала её руки и вытянула их над головой.
«Извращенец», – привычно мысленно ругнулась Бера. Обмотанное вокруг тела полотенце развязалось и медленно соскальзывало. Бера зевнула.
Выражение лица стоявшего рядом Кнэфа трудно было понять. Наконец он заключил:
– Похоже, тебя не слишком пугает то, что ты полностью в моей власти.
– Не полностью, – Бера снова зевнула. – Но не думаю, что ты сделаешь со мной что-нибудь действительно страшное. Трахнешь и отпустишь ведь.
– А ты не искушай, – осклабился Кнэф. – Я ведь и выпороть могу.
– Да неужели?
– Мокрой хворостиной. А ещё лучше смазанной перцем хворостиной.
У Беры округлились глаза, дыхание участилось:
– Ты… да ты…
Он засмеялся, и Беру поразило, насколько ярко выделяются в сумраке его белоснежные зубы. Кнэф опустился на колени, стянул с неё полотенце и скользнул кончиками пальцев по рёбрам.
Щекотки Бера не боялась, и он разочарованно вздохнул. Она с трудом сдержала зевок. Кнэф склониться, холодные мокрые пряди упали на её грудь, и Бера передёрнулась. Контрастом были тёплые губы, скользнувшие по солнечному сплетению, животу, вернувшиеся по влажной груди к шее.
Пальцы Кнэфа трепетно двигались по покрывшейся мурашками коже, исходившее от него тепло чувствовалось даже на расстоянии, но в мышцы и мысли Беры прокрадывалась смертельная усталость, она рассеянно наблюдала, как мерцают отблески лампы на тёмной меди влажных кудрей.
И хотя верёвка на руках должна раздражать, а то и пугать, Бера ничего подобного не испытывала. Ей было немного жарко в мягких слоях тканей и шкур, но уютно. Она закрыла глаза, позволяя горячим ладоням перемещаться по её гладкому упругому телу, ласкать. Полная расслабленность накатывала волнами полудрёмы. Впервые в жизни Бера собиралась просто позволить воспользоваться собой, пока разум отдыхает, но Кнэф шумно выдохнул и плюхнулся рядом:
– Ты спишь.
– Угум, – прошептала Бера.
Давление на её запястья исчезло, она повернулась на бок и, сунув ладони под щёку, свернулась калачиком. В жаре мансарды не стоило укутываться, но при этом Бера не чувствовала себя обнажённой. Такое расстройство восприятия она списала на усталость, успела ещё ощутить, как Кнэф прижимается к её спине, обнимает под грудью, подумала о необходимости вернуться домой раньше, чем все проснутся, и тут же провалилась в сон.
Горячие ладони скользили по грудям, а между ног уже протиснулся, слегка потираясь о промежность, горячий и твёрдый член.
Бера невольно улыбнулась – такое пробуждение ей нравилось. И поцелуи в шею, и покусывание кожи, и жаркое дыхание над ухом в кромешной темноте очень тёплой комнаты. То, как уверенно Кнэф запустил пальцы ей между ног, поглаживал и надавливал, вызывая волны дрожи и мгновенное увлажнение, навело Беру на мысль, что опыт с женщинами у него достаточно большой, причём явно не с проститутками, которые сами ублажали клиентов, а с женщинами достаточно свободными в выборе, чтобы ему приходилось стараться и доставить им удовольствие. 152e1bc
«Интересно, кто его всему научил? – закусив губу, Бера изогнулась в его руках. Ей не хватило всего лишь пары движений его пальцев, и, судя по лёгкой усмешке над ухом, Кнэф специально не довёл дело до конца. – Впрочем, это не моё дело».
Он проникал в неё медленно, вынудив податься навстречу. Горячая ладонь скользнула по спине Беры, потёрла поясницу. Пальцы крепко ухватились за бедро, и Кнэф наконец начал двигаться. Бера цеплялась за простыню, кусала подушку. И, силясь загасить полыхавший внутри жар, толкалась ему навстречу.
Рука скользнула по её боку и плечу к запястью. Резкий толчок – и Кнэф распластал Беру на животе, навалился сверху. Тут же её руки оказались над головой, стиснутые так крепко, что не шелохнуться. Жар возбуждения опалял, переполнял Беру, и она не могла возразить, только постанывала от каждого резкого проникновения, от ощущения, как более сильное тело подчиняет, опутывает её собой.
Уверенно двигая бёдрами, Кнэф иногда наклонялся, щекоча волосами плечи Беры, прикусывая её шею, точно заполучивший кошку кот, и она почти мурлыкала от удовольствия. Она не хотела, чтобы это заканчивалось, но сладкое напряжение уже плескалось через край, прокатывалось пробными волнами, и Кнэф подталкивал его участившимися толчками, вминал Беру в ложе.
Не удержавшись, она громко застонала от наслаждения, вся содрогнулась и, когда Кнэф отозвался судорожной дрожью разрядки, улыбнулась. Он склонился, тяжело дыша ей на ухо. На спину Беры падали капли пота, её стиснутые руки дрожали. Она боялась вдохнуть глубоко и нарушить блаженное течение истомы по горячему телу.
Кнэф перекатился на место рядом с ней. Отдышавшись, предупредил:
– Уже шесть утра. Можешь попробовать вернуться незаметно, а можешь позже вернуться открыто и сказать, что тебя вызывали в Стражериум… Или в Чарум подновить усиливающие чары.
Отвечать Бере не хотелось, двигаться тоже, но надо было решать, что делать: бежать изображать из себя приличную девушку или дальше млеть рядом с Кнэфом.