Глава 25. Ревность и сомнения

Нет, Бера не рванулась наперерез парочке. Она осталась стоять, похолодевшими пальцами касаясь спрятанного на бедре клинка.

«Не буду я за ним бегать. Вот не буду и всё», – решила она и отвернулась. Но ей невыносимо было не видеть, как Кнэф относится к танцу, к самой Виране.

Бера держалась до конца танца, благо оставалось и впрямь недолго.

«А следующий танец они тоже вместе будут?» – гадала она, но не поворачивалась.

Грянула бойкая мелодия.

«Ну и пусть скачут как козы», – Бера криво улыбнулась: эту пляску и при сильном оптимизме не назовёшь романтической. Участники выглядят скорее смешно, чем соблазнительно. И повернуться посмотреть захотелось сильнее.

«Просто посмеяться. Я посмотрю на них, чтобы посмеяться», – Бера повернулась, выискивая взглядом Кнэфа и Вирану. Они говорили на другом краю стола. Вирана стояла к ней спиной, теребя виноградную гроздь на серебряном подносе, а Кнэф склонился к её уху, и его рыжие пряди лежали на её обнажённом плече, смешиваясь с каштановыми волосами.

Кнэф выпрямился, мягко глядя на Вирану. Она склонила голову. Он погладил её по плечу, приобнял и повёл к беседкам. Бера задохнулась от возмущения: «Ты же обещал меня невестой назвать, рыжий потрох!»

«Рыжий потрох» ещё и бессовестно кубок вина с собой прихватил.

В бою Бера всегда действовала, отвечала ударом на удар, двигалась, а сейчас на неё накатило оцепенение, и просто подойти, вклиниться между этими двумя, было немыслимо.

Ластрэф вынырнул из-за её плеча и протянул ладонь.

– Потанцуем?

С засевшим в груди булыжником мысль о движении и плясках тяготила, Бера покачала головой и наконец отвернулась от Кнэфа, ведущего Вирану к беседкам.

– Что-то случилось? – участливый голос Ластрэфа пробился сквозь музыку, сам он стоял на некотором расстоянии, хотя Бера была не прочь ощутить человеческое тепло в противовес сковавшему её холоду.

«Не бросаться же мне на всех с объятиями, – рассердилась она. Но как ей было неуютно, кто бы знал! Ей, уверявшей, что загулявшему жениху она бы все ноги переломала. И руки. И нос бы своротила так, что ни одна девушка потом на него бы не посмотрела. Бера напомнила себе: – Он мне не жених и вообще никто, а если вмешаюсь – может отказаться мне подыграть, потому что ревнивая невеста ему не нужна».

– Прости, я что-то неважно себя чувствую, – не оборачиваясь, Бера направилась в дом.

***

В своих предположениях Бера ошибалась. Начать хотя бы с того, что Кнэф вовсе не возражал против того, чтобы его слегка поревновали.

Во-вторых, он не умел успокаивать безответно влюблённых девиц – обычно отвергнутыми занималась Амизи – и, сидя в беседке рядом с плачущей Вираной, надеялся, что Бера спасёт его от выслушивания того, как страстно и трепетно, до разрыва сердца, его желают. Его вообще смущало, что у всех признававшихся были до ужаса одинаковые симптомы недомогания.

Предупреждая Беру, Амизи преувеличивала: он довольно равнодушно относился к чувствам тех, к кому симпатии не испытывал. Вот и сейчас раздражался, а не наслаждался тем, что кто-то к нему неравнодушен.

– Ты пей, пей, – посоветовал он в надежде, что вино заставит Вирану молчать, а сам смотрел на проём беседки.

«Бера, ну где же ты?» – он надеялся её позлить, а потом умыкнуть в тёмный уголок или к ней в комнату, снова немного позлить и страстно примириться.

Мелодии сменялись одна другой. Гости веселились, смеялись…

Со временем Вирана затихла… И Кнэф вдруг понял, что Бера не придёт. Осознание этого отозвалось холодными мурашками.

Он ещё подождал, но даже Амизи не появлялась.

«Ну и зачем я тогда здесь сижу, время трачу? – Кнэф резко поднялся. – Лучше бы в архивах Чарума записи о скале-луне поискал».

Он уже пытался найти ответы на свои вопросы в архиве, но Аир Невекский заинтересовался его долгими посиделками с бумагами, так что Кнэфу пришлось оставить это поле деятельности. Но прошёл уже не один год, можно снова попробовать, да и идея поискать там казалась хорошей. Успокаивающей.

– Всё пройдёт, – рассеянно пообещал Кнэф Виране и вышел из беседки.

Он собирался найти взглядом Амизи, но упорно высматривал Беру. Оглянулся на балкон, с которого та наблюдала за гостями – тот пустовал.

Амизи Кнэф тоже заметил: она опиралась на столб и говорила с каким-то блондином. В первое мгновение Кнэф подумал, что тот за ней ухаживает, но в его позе и выражении лица было что-то такое… «Так не смотрят на привлекательную женщину, – с непонятным омерзением подумал Кнэф. – Только на добычу, на насекомое у своих ног».

Кнэфу, собравшемуся тайком от Амизи посетить архив, удобнее было оставить её на пиру, но он быстро направился к ней. Не думая, не рассуждая, не особо понимая причин столь резкой перемены планов.

Если бы Кнэф остановиться, всё хорошенько обдумал, отстранился от пира, обид и проанализировал ощущения, возможно, он бы понял, что в его тревоге виновато обострённое чародейское чутьё. У каждого дара были особенности, и он свои плохо осознавал – привык всегда находиться в потоке и по соседству чужих чар. Силы самоучек проявлялись иначе, чем у воспитанников Чарума, воспринимались иначе, и встревожила Кнэфа учуянная необычность, отголоски смертоносных чар, ещё не выветрившихся из Блондина, не перебитых более безобидными манипуляциями.

Ведомый инстинктом, Кнэф стиснул руку Амизи и потянул:

– Мы уходим.

Всегда себя контролировавшая Амизи неожиданно пошатнулась, щёки её пылали слишком ярко, а вместо ответа она только рассеянно улыбнулась.

– О, прошу вас, не крадите самую прекрасную женщину праздника, – тягуче попросил Блондин.

Он протянул руку, но Амизи не коснулся. Эта бледная рука, тонкие пальцы с ровными пластинками ногтей и тонкими коричневыми дугами под ними, показались Кнэфу гадкими. Он резко притянул Амизи к себе.

– Ещё один танец, – холодно улыбнулся Блондин, продолжая держать руку на весу. – Прошу…

Инстинктивное желание отшатнуться Кнэф подавил, но ему было крайне неприятно находиться рядом с Блондином. Амизи чуткостью к следам чар не обладала, а усиленное зельем вино почти напрочь лишило её осторожности, поэтому предложение она обдумывала всерьёз.

Кнэф попятился, увлекая её за собой. Блондин мягкими шагами последовал за ними:

– Прошу, хотя бы один танец, прекраснейшая…

Его пластичные движения напоминали Кнэфу о подкрадывающихся к жертве хищниках. Он отступил за стол, даже не осознавая, как странно выглядят его маневры: все чувства и мысли были направлены на одно – оказаться дальше от опасности.

Глянув в сторону дома, Блондин остановился, улыбнулся шире:

– Простите мою настойчивость.

Он отступил и затерялся в толпе гостей. Кнэф выдохнул и только тогда посмотрел туда же, куда Блондин, но не заметил в проходе к передней части дома ничего примечательного.

– Пойдём, – велел он, лишь теперь в полной мере ощутив, как сильно Амизи на него опирается. Придерживая её за талию, провёл мимо дома. Ступив на дворик с круглыми плитами, спросил: – Тебя ждёт палантин?

– Да, должен. – Амизи вздохнула и склонила голову на грудь Кнэфа. – Как в голове шумит.

– Бывает, – Кнэф погладил её по волосам и повёл к воротам.

Варра удивлённо их оглядел, уточнил:

– Коня привести?

Амизи задрожала в руках Кнэфа, её кожа вдруг показалась ему раскалённой.

– Потом заберу, – мотнул головой он и вывел Амизи в открытую дверцу.

Он успел заметить, как носильщики опустили синий палантин на тротуар возле переулка между стеной сада Беры и соседского. При виде Амизи носильщики-головорезы снова подняли палантин и потрусили к входу.

Кнэф не успел понять, что его в столь простом действии смутило, – мысли прервал судорожный вздох Амизи. Она резко потяжелела, он едва успел её поддержать, поднял на руки. Носильщики смотрели на это с ужасом, удивившим Кнэфа.

– Просто выпила много, – пояснил он.

Носильщик поднял тканый полог, и Кнэф забрался внутрь. Ему странно было находиться здесь среди знакомых запахов пряностей, смешанных с чужими запахами, с отголосками чар, тревоживших его нервы.

– К нашему дому, – велел Кнэф.

Задвинутый полог погрузил внутренности палантина во тьму. Стараясь не гадать о хозяине этого экипажа, Кнэф положил Амизи на сидение и остался на коленях перед ней.

Палантин поднялся и мерно закачался в такт шагам носильщиков.

– Кнэф, – слабо позвала Амизи. Он нащупал её горячую руку и сжал. – Я, наверное, скоро оставлю тебя…

У Кнэфа перехватило дыхание, внутренности стиснуло холодом, сердце зачастило. Он смог только судорожно вздохнуть, а рот затопило солью.

– Это сильнее меня, – сдавленно шептала Амизи на такеметском, и её голос сливался с шорохом шагов и гудением его сердца, – выше и больше, я не могу с этим бороться…

– Ты такая сильная…

– Или не хочу…

– Мне… – Кнэф наклонился, пытаясь разглядеть её в зыбкой полутьме. – Мне страшно без тебя.

С ужасом он ждал ответа, и внутри всё разрывалось. Он так сжимал руку Амизи, что ей должно было стать больно, но она не жаловалась, прошептала:

– Знаю. А мне страшно без него. Тускло. Бессмысленно…

Кнэф уткнулся головой в колючую от золота и камней грудь Амизи, и та обняла его слабой горячей рукой, запустила пальцы в кудри.

– Ты ведь сильный, Кнэф, когда хочешь таким быть…

– Ну как же так? – зашептал он. – Ты же всегда рядом… ты… Как?..

– Всё меняется.

– Ты обещала, что всегда будешь со мной.

– Некоторые обещания невозможно выполнить. – Потянувшись, Амизи поцеловала его в макушку. – Ладно, не бойся раньше времени: он может меня и не позвать.

Хотя Кнэф чувствовал, что для Амизи эти отношения важнее всего, сейчас он малодушно пожелал, чтобы она осталась с ним навсегда.

***

Амизи очнулась резко, как от толчка, и рассеянно оглядела свою комнату, озарённую трепещущим огоньком лампадки. Драгоценная сеть платья тихо подмигивала со стула отблесками рубиновых граней. В тяжёлой голове медленно ворочались обрывки воспоминаний.

Застонав, Амизи прикрыла лицо руками. Меньше всего на свете она хотела откровенничать с Берой, а тут…

«Стыдно-то как…» – она судорожно вздохнула, сожалея, что хмель не вытравил воспоминания об этом и о просьбах укладывающего её спать Кнэфа остаться с ним. Не затуманил в памяти, как с её губ сорвалась правда, в которой она боялась признаваться даже мысленно.

Борясь с головокружением, Амизи села. Тонкое покрывало соскользнуло с обнажённого тела, застыло на бёдрах. В отличие от Кнэфа, Амизи быстро привыкла к прохладному климату Гатарха и сейчас поймала себя на мысли, что этот пустоголовый мальчишка на её месте бы мёрз.

Амизи повалилась на кровать. Дышалось ей тяжело, кожа горела, а внутри всё крутило. Но сильнее недомогания было желание увидеть Ияра.

«Позже», – уговаривала себя Амизи, но понимала: днём им отправляться в патруль, затем отчитаться в Стражериуме и Чаруме – всё это займёт больше времени, чем способно вытерпеть её изнывающее от тоски сердце.

Проклиная свою слабость, Амизи отправилась в гардеробную за платьем попроще.

Гатарх спал под пологом звёзд. Приступ нерешительности накрыл Амизи на повороте в переулок, ведущий к дому Ияра. Физически ощутимые взгляды стороживших логово людей уверенности не добавили.

«Явилась ночью, как дура, – ругала себя Амизи, но ехала дальше. – Разбужу его, надоем, он сам меня и выставит…»

Понимая, что поведением выдаёт себя с головой, остановиться Амизи не могла: её тянуло, точно мотылька на пламя.

Зевающий Щербатый отворил ворота и молча взял кобылку под уздцы.

– Ияр спит? – Спешиваться Амизи не торопилась.

– Не знаю. – Щербатый снова зевнул. – Но если ты его разбудишь, он не обидится.

Амизи соскользнула с лошади и, оправив голубой подол, неуверенно двинулась к дому.

Под взглядом охранника медлить было неловко, и Амизи вошла в темноту помещения. Запах смолы, мяса и пряностей, лёгкий скрип половиц, холод деревянных перил – мир ощущений, мир Ияра, в котором Амизи почувствовала себя и на месте, и слишком одиноко без него.

Поднявшись по лестнице и свернув в коридор, она ощутила присутствие Ияра по запаху молитвенных благовоний и жару его тела. Интимность почти близости пьянила. Амизи подняла руку, скользнула по его подбородку, груди, шее с трепещущей жилкой, по неровности шрамов на скуле, зарылась пальцами в кудри, про себя отмечая, что его волосы на ощупь не такие, как у Кнэфа…

– Пришла, – зашептал Ияр, охватывая её пологами широких рукавов.

– Да… – признаться, что иначе не могла, смелости Амизи не хватило.

Ияр повёл её по коридору, прикрикнул:

– Свет, лентяи!

В темноте зашлёпали босые ноги, защёлкало огниво, и в коридоре вспыхнул золотой круг света с каплей пламени в центре. Амизи порадовалась, что не разоткровенничалась перед таившимся здесь мальчишкой. И тут же встревожилась: даже в тусклом свете была заметна нездоровая бледность Ияра.

– Что-то случилось?

– Приглашаю тебя на поздний ужин, – он распахнул дверь в кабинет. – Принесите сыра, фруктов и того вина.

– О, только не вино, – застонала Амизи и уткнулась лицом в грудь Ияра.

Его рука, лежащая на её плечах, вдруг показалась ей слишком жёсткой и тяжёлой.

– Почему нет, Вардия? – тихо спросил Ияр.

– Выпила лишнего на пиру.

– Неужели? – Его сильные пальцы скользнули между лопаток Амизи и сомкнулись на тонкой шее.

***

В Чаруме глубокой ночью царила тишина. Оказалось, старейшина Аир загулял на юбилее приятеля, так что время было самое подходящее для изучения архива. Но дело не шло: Кнэф часто застывал, то думая о равнодушии Беры, то о пугающем желании Амизи покинуть его. И к огромному удивлению Кнэфа первое беспокоило его почти так же сильно, как второе.

Но раз за разом он заставлял себя склоняться над картами, дневниками и отчётами, бережно извлекаемыми с многочисленных стеллажей. Масляные лампы озаряли его путаную дорогу в хранилище знаний, расплескивали свет на вязи надписей, и часто Кнэф благодарил отца, заставившего его выучить двенадцать основных языков.

Минуты складывались в час, другой, третий, а Кнэф так и не находил упоминаний скалы, похожей на месяц.

«А форма-то слишком приметная, – Кнэф и зевнул и потёр красные глаза. – Я, если бы знал, что она скрывает, все упоминания о ней вымарал…»

Эта мысль сорвала с него тенета усталости. Кнэф откинулся на высоком стуле, крутя идею так и эдак… Судорожно выпрямился, каждую лежавшую на столе книгу и свиток поднёс к лампе в поисках следов вырезанных страниц и кусков пергаментного полотна. Конечно, существовала вероятность, что нужные сведения убрали при переписывании, но… Не найдя следов вмешательства в этой подборке текстов, Кнэф вздохнул и стал перебирать то, что уже просмотрел. Но и там ничего не было.

Усталый и злой, он продолжил поиски, читая и разглядывая книги. Особенно его раздражали просто скреплённые непронумерованные листы отчётов об исследовании Пустоши.

– Занимаюсь ерундой, – Кнэф отбросил шершавый тёмно-жёлтый лист и закрыл лицо руками. Часть ночи он собирался провести с Берой, и теперь мучился из-за невозможности это сделать, хотя любовные утехи – не лучшее времяпрепровождение перед дежурством. К сидению в архиве это тоже относилось.

«Почему Бера так и не подошла? – Кнэф запустил пальцы в волосы. – Разве ей больше не нужна помолвка? Или она нашла кого посговорчивее?»

Скрипнув зубами, Кнэф беспорядочно сгрёб архивные записи и потащил на место. Заклокотавший в груди гнев его поражал. И ясность, с которой он помнил, с какими мужчинами общалась и танцевала Бера, тоже была для него неприятной неожиданностью.

Затолкав стопки листов и книг на стеллаж, Кнэф прижался лбом к полке и тяжело вздохнул. И снова вздохнул, вцепился ногтями в полированное, шершавое от пыли дерево.

«Зачем я в это ввязался?» – Кнэф опустил руки, провёл правой по левой до самого плеча, скользнул на грудь до сердца. Под тканью он улавливал тончайшие отголоски вшитых в татуировки чар, перестук пульса.

«Может, плюнуть на всё? – Кнэф попробовал представить жизнь без надежды вернуться в Такемет, без Амизи. Но не смог. И неожиданно понял, что настроился на помолвку с Берой, а она вдруг… – Да нет, Бера бы сразу сказала, если бы решила разорвать договорённость. Ни за что она не упустила бы возможности проехаться по мне парой ласковых».

Ободрённый этой мыслью, он с новыми силами принялся перебирать архив, добрался до записей трёхсотлетней давности и там, среди дневников чародеев, отыскал пергамент с вырезанным куском. А за ним книгу с отчётами без нескольких страниц. И стопку прошитых листов, в которых, судя по нумерации, не хватало пяти. И везде речь шла об исследовании географических особенностей Пустоши…

«Может, там и не о скале в форме месяца говорилось, но о чём-то важном», – Кнэф оглядел разложенные перед ним документы. Сердце бешено колотилось от предвкушения. И хотя он должен был думать лишь о том, как из оставшихся записей определить местоположение того, что скрыли древние чародеи, мысли его постоянно возвращались к Бере. Кнэф задавался вопросом, думает ли она о нём, гадал, что она планирует.

***

Бера о Кнэфе думала. И планировала его хорошенько избить. Ну самое мягкое – заехать коленом в пах.

Последний день свадьбы закончился, в доме остались на ночёвку гости, но чувствовалось, что жизнь возвращается в привычное русло. Старые стены будто вздохнули с облегчением.

Свет звёзд просеивался через решётку на окне, серебрил спящие на новой стойке для оружия мечи. Бера лежала на кровати и не могла избавиться от мысли, что на этой постели она развлекалась с Кнэфом. Но что хуже всего – она хотела, чтобы он пробрался в окно, прямо сейчас оказался рядом.

«Хватит о нём думать», – повернувшись на бок, Бера накрыла голову подушкой. Но преграда из пуха не защищала от навязчивых мыслей. Промаявшись ещё полчаса, Бера встала.

Пока в доме гостили родственники, устраивать ночные тренировки во дворе было не с руки, – стоило поберечь терпение родителей до более важного случая, – а иных способов успокоиться Бера не знала. Походив по комнате, решила обратиться к духам предков.

По-военному быстро одевшись, Бера прокралась во внутренний зал. Он казался чёрной бездной, а огоньки лампад – глазами неведомых зверей. Храп, запахи перегара и еды, струившиеся из занятых комнат и наружного зала, где стелили гостям, несколько мешали молитвенному настрою, но к святилищу Бера подходила в благоговейной задумчивости.

«Это же мои предки, – думала она, разглядывая притаившиеся в полумраке урны с прахом. – Они должны слышать меня, защищать…»

Бера сжала ладони, но мысли не желали оформляться в чёткую просьбу, бродили и метались. И вдруг она поймала себя на том, что ругает Кнэфа – за его капризы, за кокетство с другими, за непонятную обидчивость, за то, что он ей почему-то нравится, хотя нравиться не должен, ведь она – страж, а он – чародей… Ругала себя за то, что не понимает своих чувств и не знает, что делать.

Мысленно выговорившись, Бера опустила руки. Стояла, ничего не видя, удивляясь тому, что сейчас «говорила», ведь это так на неё не похоже: никогда она не обращалась к предкам по такому пустяковому вопросу, как отношения с мужчинами – любовные отношения с мужчинами. Обычно просила помощи, чтобы отмутузить очередного сомневающегося в её силах.

Бера развернулась, собираясь уйти в спальню и больше не позориться перед предками.

У основания лестницы стояла Дагейд. Даже в сумраке было видно, что она смотрит на дочь с грустью.

Напряжение сковало Беру, ожидавшую вопроса, почему она ушла с пира раньше времени и куда. Причём последнее раскрывать она не хотела, чтобы не потерять возможность «сбегать» с неприятных мероприятий, просто спрятавшись под кроватью. Но Дагейд молчала, и Бере пришлось подойти к ней, чтобы попасть на лестницу.

– Бера, отец обязательно выдаст тебя замуж. И скоро. Если Кнэф тебе нравится…

– Да не нравиться он мне! – Бера рванула вверх по лестнице. – Я его ненавижу! Ненавижу!

Она влетела в свою комнату и, захлопнув дверь, привалилась к ней.

Упоминание Кнэфа создавало в мыслях слишком яркий образ, навевало слишком много воспоминаний.

– Ненавижу, – выдавила Бера и зажала рот ладонью, с ужасом осознав, что это не просто ложь – это даже говорить больно.

***

Мальчишки принесли свечи, разложили на столе фрукты и сырную нарезку, выставили кубки и глиняную уже откупоренную бутылку вина.

Растерянная Амизи потирала багровые следы пальцев на коже – Ияр сдавил её шею слишком сильно и остановился, только когда она сказала «Больно». Сердце Амизи до сих пор вырывалось из груди. Казалось, от стоявшего за её спиной Ияра исходят волны раздражения.

«Он из-за каждой неудачной сделки будет так срываться? – продолжая тереть шею, Амизи обдумывала это его объяснение вспышке гнева. – Раньше он никогда на мне не отыгрывался, неужели изменился? Или мне тогда везло? Или он меня не простил?»

Приставив к столу кресла, мальчишки налили в чеканные кубки ярко-красного такеметского вина и, выскочив из кабинета, закрыли за собой дверь.

– Извини меня. – Ияр мягко сжал плечи Амизи. – Это больше не повторится.

– Надеюсь, – прошептала она.

Амизи знала, он очень опасен, но мечтала жить с ним без страха, верить, что её он не тронет, а теперь…

– Раздели со мной примирительную трапезу. – Ияр широким жестом указал на стол.

Амизи села в кресло и проследила, как он устраивается напротив, берёт кубок. Ей захотелось напиться, чтобы вытравить из памяти сжавшиеся на шее пальцы, этот странный эпизод, перечеркнувший её робкое желание бросить старую жизнь…

Подхватив кубок, Амизи сделала несколько больших глотков сладкого пряного вина. Одобрительно кивнула:

– Такеметское рубиновое, прекрасный вы…

Стол с грохотом отлетел в сторону, брызги вина хлестнули Амизи по ногам. В следующий миг Ияр сгрёб её с кресла и прижал к себе крепко-крепко.