Глава 28. Решения и тайны

Усталость превратила большую часть пути в похожее на бред монотонное переставление ног. Бера уже видела на горизонте Гатарх, когда над ним взмыли золотые искры и полетели к ней, превращаясь в стражей. Но Бера по инерции бежала дальше, пока гигантский золотой воин не приземлился перед ней.

Две девятки стражей улетели по следам Беры, а её снова подняли на руку, на этот раз золотую, подняли в небо… И вот уже перед ней предстали знакомые строения Стражериума.

Голова закружилась, Беру поддержали сильные руки, увлекли в сумрак здания, к пересохшим растрескавшимся губам приставили кубок, и рот наполнился терпкой сладостью вина.

– Лекаря…

– Дайте ей воздуха.

– Всё хорошо.

У Беры даже слёз не было заплакать от радости. Потом вдруг все тени вокруг неё куда-то исчезли, а перед ней оказалось бледное лицо Гаруна, его светлая редкая бородёнка, и Бере захотелось смеяться. Он обнял её:

– Всё хорошо. Всех, кого могут спасти, спасут. Ты молодец.

– Я не знаю, почему он это сделал, – Бера часто задышала, и первые слёзы вырвались из плена, а за ними хлынули следующие. – Ёфур, это Ёфур, он напал на нас, он… он… За что?

– Не знаю, Бера, не знаю, – Гарун гладил её по волосам. – Но всё кончилось. Всё прошло…

– Ясо, Ругар, Улон, Гален – они умерли, умерли так глупо.

– Со стражами это бывает, – Гарун обнял её, и это помогло Бере удержаться от истерики. – Тебе лучше поехать домой.

– Я дождусь, дождусь их.

– Возвращайся домой, а я пришлю весточку, когда остальные вернутся.

Бера замотала головой:

– Нет-нет, там, там ещё Кнэф… Амизи… Она ведь…

– Она уже здесь, чарами проложила маршрут. Так что всё будет хорошо, лучше вернись к семье.

Впившись в его накидку, Бера повторила:

– Я их дождусь. Я должна…

Гарун со вздохом кивнул. Ещё немного неловко подержал её в руках и отпустил:

– Можешь побыть здесь. А я… – он пожал плечами и вышел из комнаты.

Лишь теперь Бера поняла, что её привели к нему в кабинет. Утерев слёзы, вышла следом, миновала просторный холл и оказалась на крыльце центрального здания.

Громадные статуи стражей сейчас не помогли ей ощутить мощь Стражериума. Прислонившись к стене влажной от пота спиной, она смотрела в небо и молилась богам и предкам, чтобы все – чтобы Кнэф – вернулись живыми.

***

Кнэф скептически относился к вере в то, что боги слышат молитвы, поэтому, ковыляя следом за своими дорогими женщинами, отвлекался мыслями о насущном.

Особенно гадал, как о его планах прознала Амизи. При всей его любви к ней, он понимал, что тут она ему не помощница, а помеха: сразу потребовала выкинуть глупости из головы. И ещё обругала за то, что он натравил на них какого-то безумца.

Вопрос в том, как загадочный безумец на него вышел? Через Бабира? Но как его отыскал, если не знал об их уговоре? Получается, знал, но откуда?

Поморщившись от приступа слабости и головокружения, мучивших его с самого выхода из кошмарных доспехов, Кнэф продолжил размышлять.

Он уже почти уверился, что в утечке информации не виноват, а его умело подставили, когда в памяти всплыло…

– Ох, ну я и идиот, – Кнэф хлопнул по лбу, скользнул по лицу ладонями, мысленно ругая себя последними словами. – Кто же меня за язык тянул?

Он покраснел от стыда и негодования: сам с пьяных глаз похвастался, что договорился с нужным человеком. Взбеленился на то, что старый приятель Ризар, заехавший в Гатарх по торговым делам отца, посочувствовал ему: мол, трудно жить изгнанником без надежды на возвращения домой. А Кнэф ответил, что вернётся и вернётся победителем. Ещё и сказал, с помощью чего.

«Но неужели это кто-то подслушал? – Кнэф запустил пальцы в волосы. – Или Ризар об этом болтал, чтобы посмеяться над безумным принцем?»

До крайности глупая ситуация, но это был единственный раз, когда воодушевлённый Манусом Кнэф позволил себе болтнуть лишнего.

«Может, Ризар подсыпал говорильного порошка? – с замиранием подумал Кнэф. – Что, если он по приказу мачехи явился проверить меня? Опоил и выведал секреты, а после говорильного порошка память путается, трудно вспомнить, если не знать, что именно вспоминаешь».

Механически переставляя ноги, Кнэф изо всех сил напрягал память и постепенно разговор, его обстоятельства всплывали в памяти: сидели в таверне, разговаривали о пустяках, потом… Кнэфа отвлёк посыльный, который, как оказалось, искал вовсе не его, а дальше вино вдруг стало хмельнее, развязало язык.

Кнэф остановился и, тяжело вздохнув, закрыл лицо руками.

Мало того, что он всё выболтал, так это ещё может дойти до мачехи… И теперь надеялся, что если такое случится, его слова она, как Ризар и Амизи, сочтёт бредом.

Утешало Кнэфа то, что он по добытым в архиве записям примерно представлял положение места, информацию об исследовании которого упорно вырезали. Вот об этом он точно говорить никому не собирался. Никому и ни за что! Пока не достанет то, что навсегда изменит его судьбу – его сокровище. И пусть весь мир считает его безумцем, но он своего добьётся.

Кнэф жалел лишь о том, что доспехи на нём не имели крыльев, а значит, самому в них дойти до места не получится – безумие охватит раньше, чем он преодолеет хотя бы треть пути. Придётся идти пешком… Или попросить о помощи.

Он подумал о Бере: как она отшатнулась от него, как испугалась.

«Теперь она ещё больше меня презирает, – Кнэф поморщился. – Ну почему из всех людей меня в таком состоянии увидела именно женщина, которая мне нравится и которая презирает чародеев за родство с Повелителем кошмаров?»

Он не хотел признавать и потому не признал, что её реакция больно его задела, но чувств отрицание не умаляло.

***

Амизи узнала, что Кнэф в порядке, на его подлёте к Гатарху: условный сигнал от тройки сестёр по дару достиг высокой чародейской башни, Амизи выдохнула… и задумалась, как рассказать о случившемся Ияру. О том, чтобы скрыть от него такое происшествие, не было и речи, но вот смягчить…

«Как бы в подвале он меня не запер для моей же безопасности», – Амизи спускалась по тихо поскрипывающим ступенькам, ныряя в золотые лучи света, падавшие в узкие окошки, минуя области теней.

На нижней ступеньке силы оставили Амизи, она села. Теперь, когда всё кончилось, можно позволить себе осознать весь ужас ситуации, пустить слезу и даже разрыдаться.

«На волоске, мы были на волоске», – Амизи обхватила себя руками, сминая позаимствованную у стражей рубашку, запоздало поражаясь быстроте своей реакции: когда их ударили, дувшийся из-за выволочки Кнэф растерялся, а она… Да она сама не понимала, как догадалась обхватить его и опутать их таким плотным коконом чар, что их вбили в землю, точно гвоздь.

Сил у Амизи не было, она сидела, перебирая в памяти всё случившееся, снова и снова поражаясь своей собранности. Она от себя такого не ожидала, хоть и не первый раз при опасности действовала лихо.

«Как хорошо, что мы живы», – утерев слёзы, она поднялась на дрожащих ногах. Накатившая слабость была так сильна, что из башни на залитое солнцем крыльцо Амизи вышла, держась за стену. Сказывалась долгая пробежка.

– Ты в порядке? – заплаканная Асанна шмыгнула носом.

– Есть деньги в долг? – Амизи прислонилась к тёплому камню стены.

Кивая, Асанна потянулась к вшитому в пояс кошельку:

– Сколько?

– Пару медяков, – Амизи зажмурилась. – Мне на извозчика. Не дойду.

Асанна, потрясённая случившимся и смертью Вираны, сама нашла владельца осла и крытой арбы, помогла Амизи сесть на обшитую кожей подушку в углублении повозки.

Трусивший бок о бок с осликом извозчик очень удивился, когда узнал, что придётся ехать практически в нижний город. Ещё сильнее изумился, увидев там чистейший переулок. К воротам подходил с чётким ощущением, что за ним пристально и недобро следят. А вышедший из ворот Щербатый выглядел таким головорезом, что извозчик прощался с осликом и арбой. Но бандит со шрамом лишь предложил руку его пассажирке.

Мужичок хотел проблеять, что деньги не нужны, но Амизи бросила монеты, и выпускать медяшки из рук ему не захотелось.

– Благодарствую, – поклонился он и потянул осла.

Тот, как на зло, упёрся всеми четырьмя копытами. Хозяин его почти взвыл, повис на уздечке, мысленно проклиная скотину последними словами, а уж когда Щербатый пошёл на него… Пискнув, извозчик рванул прочь.

– Держите его! – гаркнул Щербатый.

Из домиков выскочили головорезы и скрутили извозчика, пару раз приложив по рёбрам.

«Будь проклят день, когда я купил эту тупую скотину!» – всхлипнув, мужичок закрыл голову руками и приготовился к мучительной смерти. Не сразу он расслышал цокот копыт.

– Осла забери, – велел Щербатый. – Он нам ни к чему.

Прислонившись к створке ворот, Амизи наблюдала, как ослика пинками выпроваживают из переулка вслед за трясущимся извозчиком.

«Если останусь с Ияром, такая вот у меня будет жизнь: с преступниками, до смерти пугающая обычных людей. Вне закона», – вздохнув, Амизи медленно направилась в дом.

Ияр вышел на площадку лестницы, пока Амизи вползала по ней на дрожащих ногах.

– Ты рано, Вардия, – Ияр пошёл ей навстречу.

Амизи уткнулась в его грудь, опёрлась на сильные руки.

– Это самое безумное дежурство в моей жизни. Чародейка нашей связки мертва, пятеро из девятки тоже, трое серьёзно ранены. – Она хотела бы это скрыть, но понимала: ситуация слишком громкая, чтобы о ней не заговорили в Гатархе.

Застыв, Амизи ждала, что известие обернётся очередной ссорой. Но Ияр не стал произносить глупости вроде «Я же говорил, что это опасно» или «Я предупреждал, что тебе надо заканчивать с этим», он просто взял её на руки и понёс в спальню.

Оказавшись в мягкой кровати, в тёплых объятиях, Амизи прошептала:

– Наверняка на рассвете будут похороны. Я должна пойти.

– Вардия, – гладя её по голове и плечу, прошептал Ияр. – Я рад, что ты вернулась.

– Я тоже. – Глаза Амизи слипались, она крепче прижалась к нему.

Его запах, его тепло позволили ей почувствовать себя в безопасности, и усталость взяла верх над измотанным телом – Амизи уснула. А Ияр лежал рядом и продолжал её гладить, снова и снова убеждаясь, что она не пришедший проститься дух, а самая настоящая его Вардия.

***

Когда Бера немного успокоилась, Гарун вновь отвёл её в кабинет и попросил рассказать о случившемся. Помявшись, она призналась и в превращении Кнэфа в подобие кошмара, при этом на лице Гаруна не дрогнул ни единый мускул, и Бера поняла: ему известна эта тайна Чарума.

– Бера, об этом надо молчать, – Гарун смотрел в пол.

– Да, конечно. – Она поднялась с кресла. – А вы… Есть предположения, почему Ёфур напал? Почему… Мне кажется, это он подрезал костяные пластины нашей брони.

– Возможно, – Гарун потёр затылок. – Как только опрошу всех и пойму, в чём дело, тебе расскажу. А пока отправляйся домой, отдохни.

Бера кивнула, но домой не ушла: спряталась за кустами одной из оружейных, подальше от любопытных глаз и расспросов. И проклинала свою беспомощность: сейчас она ждала, как самая обыкновенная женщина. Бера к такому не привыкла.

К моменту появления стражей с Ластрэфом, Алаваром, Норком и Кнэфом, в Стражериуме уже ждала толпа целителей и аптекарей.

Бера держалась в тени.

Кнэф сошёл с ладони стража на своих двух, и ей стало так легко, словно тело вот-вот оторвётся от земли и улетит в небеса.

Старейшина чародеев Аир вместе с тремя подручными женщинами вклинился в толпу, и Кнэфа повлекли к центральному зданию. Бера заволновалась: не будут ли у Кнэфа неприятности из-за использования доспехов?

Потом сообразила, что их могли допрашивать по отдельности, чтобы сравнить версии, и выдохнула. Но когда в толпе переговаривающихся стражей замелькали кожаные доспехи дружинников солнца, Бера опять заволновалась о Кнэфе, пусть чародеев и судили только в Чаруме.

Постепенно в оплоте стражей восстанавливался порядок, три девятки отправились в патруль, приходили новые зеваки, кое-кто, чтобы не тратить время попусту, тренировался.

Бера всё стояла в тени за кустами и ждала, когда в дверях центрального здания покажется знакомая рыжая шевелюра. Для неё эти несколько часов в родном Стражериуме были утомительными до муки, она даже стала покусывать ноготь большого пальца, хотя так не делала с глубокого детства.

Кнэф, старик Аир и дружинники не выходили.

«Что же такое? Почему Кнэфа держат там, а меня – нет, хотя я к Ёфуру имею куда больше отношения? – От внезапной догадки Бера прикусила палец. – Неужели они меня не трогают, потому что я женщина?»

Бера уже почти решилась отправиться к Гаруну, когда массивная створка распахнулась, выпустив Кнэфа. Толпа прихлынула к нему. Но он шёл с совершенно независимым видом, и потрясённые случившимся или остерегавшиеся Гаруна и дружинников стражи расступались.

«В другом случае его бы хорошенько тряхнули за грудки и всё выпытали», – выбравшись из кустов, Бера по дорожкам за тренировочными площадками и оружейными потрусила к воротам. Ноги еле шевелились, но осмысленное усиление чар помогло двигаться быстрее неспешно ступавшего Кнэфа.

Бера проскочила между зазевавшимися караульными и, не обращая внимания на их оклики и просьбы рассказать о случившемся в Пустоши, скрылась между палатками с едой.

Дышать стало тяжело, в голове – ни единой толковой мысли, ни одной нормальной фразы, которой можно начать разговор. Заламывая переплетённые пальцы, Бера из-за угла палатки наблюдала за входом в Стражериум.

– Что у вас там случилось? – У пахшей сдобой торговки прилавок уже пустовал, но уходить она не собиралась. – Что за переполох?

Бера лишь кусала губу.

Кнэф вышел один. Направился в сторону дома. Бера рванула ему наперерез. Вслед ей неслись вопросы, но они тонули в диком перестуке её сердца. Проскочив между палаток, она оказалась в пяти шагах перед Кнэфом.

Он застыл, удивлённо глядя на неё:

– Что ты здесь делаешь?

– Я… я… беспокоилась о тебе, – выдохнула Бера.

По лицу Кнэфа пробежала судорога, на миг придавая чертам лица непонятное выражение, и вдруг лицо застыло, взгляд Кнэфа стал странным.

В волнении Бера заламывала пальцы. А Кнэф вдруг попятился. На шаг, другой… Он словно испугался. Ошарашенная Бера наблюдала, как он отступает, как резко скрывается за палаткой.

«Что за?..» – Бера так и стояла с приоткрытым ртом, пока одна из торговок не тронула её за руку. Опомнившись, Бера вернулась в Стражериум за Искрой и, узнав, когда состоится церемония прощания, поехала домой.

«Да что такое с Кнэфом?» – недоумевала Бера.

И злилась.

И не понимала.

И обижалась.

И пыталась понять.

Пыталась осознать, что произошло и принять то, что пятеро из её девятки – мертвы.

***

Странное поведение Ёфура не могли не рассмотреть в связи с кровавыми убийствами. Вскоре от караульных узнали, что значка стража Ёфур не показал. Пока Гарун обсуждал с Аиром трагедию, сотник отправил людей опросить соседей Ёфура… Выслушав донесение бледного дружинника об осмотре дома, он не отказал себе в удовольствии пригласить Гаруна на место.

Дружинники солнца оцепили многоквартирный дом. Проходя следом за сотником на верхний этаж, Гарун услышал за одной из дверей невнятное бормотание, а потом резкий выкрик:

– Да не знаю я, не знаю! Не смотрел за ними, приболел! Мало ли чем жильцы заняты, я за них не отвечаю!

Сквозь узкие окна проникал красноватый вечерний свет. От сладкого запаха тлена ноздри Гаруна затрепетали, он на мгновение крепче стиснул перила, но продолжил подъём. В этот момент он люто ненавидел следовавшего попятам сотника.

В распахнутые двери обращённых к западу мансард падали насыщенно-оранжевые лучи, в них золотыми искрами вспыхивали пылинки, но это прекрасное зрелище портила вонь.

– Сюда, – сотник указал на одну из дверей. – Это его комната. Как видите, одежда в крови. Его оружие тоже в крови.

Гарун заглянул в комнату Ёфура, не хотел признавать, но признал его одежду, некоторые из выигранных им в состязаниях мечей. И везде была кровь, даже на стенах…

Сотник мягко подтолкнул Гаруна к другой комнате. И когда тот увидел облепленный личинками труп разнорабочего, ставшего первой жертвой Ёфура по поиску мужественности, желудок его подвёл.

До лестницы Гарун не добежал, согнулся пополам, исторгая обед.

Сотник прислонился к стене и, сложив руки на груди, заметил:

– Ну вот, а вы говорили, что стражи спасают жизни, а не отнимают их.

Утирая горькую слюну, Гарун обернулся. Сотник продолжил:

– То, что стражи отвечают только перед Стражериумом – плохо. Это приводит к таким вот результатам. – Он указал на дверь с гниющим трупом. Затем на ту, где утром почил другой сосед. – Посмотрите, того человека страж убил из-за одежды.

– Собираешься на ежегодном собрании жителей поднять вопрос о подсудности стражей властям Гатарха? – прямо спросил Гарун.

– Да, – кивнул сотник.

– Я тебя услышал. – Гарун спустился по лестнице и, выйдя на крыльцо, с наслаждением втянул свежий воздух.

Дружинники на него косились, но не подходили. Не остановили, когда он прыгнул на коня и поскакал прочь.

Гаруну нравилась правовая обособленность Стражериума: она давала относительную свободу действий и помогала защитить его людей, но впервые он задумался о том, что эта свобода может быть злом, ведь если бы дружинники имели право всех допросить, сегодняшних смертей удалось бы избежать.

***

Беру разбудила Дагейд, державшая в руках медный светильник с дрожащим огоньком: сквозь оконную решётку задувал прохладный ночной воздух. Глаза у матери были красными от слёз, хотя недавно, утешая только вернувшуюся Беру, она являла образец оптимизма.

– За тобой пришёл…

«Кнэф?» – сердце Беры застучало безумным барабаном.

– …Гарун. Хочет лично проводить на церемонию прощания. И поговорить. – Дагейд погладила Беру по волосам. – Поднимайся, солнышко.

Легла Бера сразу по возвращении и сейчас чувствовала себя странно, будто не проснулась, а осталась в кошмаре, где Ясо, Ругар, Гален, Улон и Ёфур почему-то мертвы.

В этом странном забытьи Бера с помощью Дагейд ополоснулась, надела рубашку и штаны, подставила волосы под заботливые руки, расчесавшие их и уложившие в короткую косу.

«Этого всего не может быть, – Бера отстранённо разглядывала своё бледное отражение. – Мне снится кошмарный сон».

Только сон не заканчивался.

Бера вышла в наружный холл. Глава стражей был облачён во всё белое, как и полагалось на церемонию, но даже это показалось Бере неестественным.

Не сговариваясь, они молча вышли к ожидавшим их коню и Искре. Забрались в сёдла. Оглянувшись, Бера поймала ободряющие взгляды родителей, обнимавшихся на крыльце.

«Будто навечно провожают», – её передёрнуло.

В ночи цокот копыт звучал гулко, потусторонне.

Бера и Гарун почти выехали из квартала садов, когда он наконец заговорил:

– Есть у тебя хоть малейшие догадки, почему Ёфур это сделал? Что между вами на самом деле произошло?

И снова Бера попыталась понять, но вынуждена была пожать плечами и сознаться:

– Не знаю. Не представляю просто. Да, мы спали вместе, но он от меня ушёл, я ничего не делала. Он ясно дал понять, что я его не интересую, так что странно спрашивать меня. Может, дело в Амизи? Ведь Ёфур напал на чародеек и Кнэфа, они были его целью.

– Это не могло случиться из ревности? – Гарун искоса на неё посмотрел.

– Он меня бросил, – упрямо повторила Бера. – Если он ревновал Амизи к кому-то, то лучше спросить об этом у неё.

– Она сказала, что ничего не знает, – Гарун вздохнул. – И у них был разовый уговор тебя довести.

– Одно слово – чародейка! – Бера нервно фыркнула.

– Ёфур совсем обезумел, – прошептал Гарун, поводья в его руках заскрипели. – Совсем…

Он склонил голову. Бера никогда не видела его таким… растерянным. Она тронула Искру, соприкоснулась с ним коленями и, наклонившись, потрепала по плечу:

– Это не ваша вина.

– Я не досмотрел.

– Так ссудили боги, вы не должны корить себя за их умысел.

– Но зачем? – Гарун обратил на неё влажно блестевшие глаза. – Какой в этом смысл?

– Кто этих богов поймёт, – пожала плечами Бера.

По давней традиции павших стражей и чародеек, если их тела находили, провожали только воины их девятки и их чародейки. «Все должны видеть нашу силу, но никто не должен видеть нашу слабость», – так объяснялось это правило времён, когда стражи умирали по несколько в неделю, и нужно было удержать добровольцев.

Теперь суровая необходимость стала таинством, ритуалом.

Стражериум выглядел спокойно и величественно. Статуи героических стражей серебрились в свете звёзд и луны. Сияли фонари. Бере и Гаруну кивали.

На внутреннем дворе шесть завёрнутых в белый саван останков, облитых особыми составами, ждали на ровных вязанках дров.

Сосчитав тела, Бера оглянулась на Гаруна. Тот глухо пояснил:

– Ёфур был стражем. Пусть безумцем, убийцей, но и стражем тоже.

Бера опустила взгляд. Она пришла первой и боялась спросить, подойдут ли Ластрэф, Алавар и Норк – вдруг с ними что-то настолько серьёзное, что даже чары не помогли?

А ещё Бера хотела увидеть Кнэфа, спросить, как он. Обязан же он явиться на похороны Вираны!

Послышались шаги. Судорожно вдохнув, Бера обернулась: к ним, опираясь на костыль, хромал Ластрэф. В сиянии светильников его лицо казалось мертвенно-бледным. Из-за статуи стража показался Алавар. Заметив приближающегося Норка, Бера улыбнулась, и двор Стражериума подёрнулся влажным маревом.

Утерев слёзы, она выпрямилась. А в сердце теплилась надежда, что и Кнэф придёт, объяснит своё дурацкое поведение и выдвинет очередное нелепое условие помолвки. Бере не хватало какой-нибудь глупости, противостояния, чего угодно, только бы вырваться из этого ужаса и почувствовать себя живой, а не пленницей Повелителя кошмаров.

– Пора, – Гарун снял с одного из светильников защитную сетку, поднял заготовленный факел.

Тот с треском и искрами вспыхнул. Пламя металось на ветру. Чеканным шагом Гарун направился к погребальному костру. Порыв ветра донёс до живых стражей резкий запах горючей смеси.

Пламя с рёвом взметнулось к небу. Яростно трещали дрова, клокотал огонь, донося жар до стоявших поодаль людей.

Но вдруг Бера ощутила тепло не только спереди, но и со спины. Тепло и чьё-то присутствие. Уха коснулось щекотное дыхание.

– Надо поговорить, – прошептал Кнэф.