Глава 29. Сокровища и тлен

Ожидание разговора и близость Кнэфа на церемонии прощания успокаивали. Но когда он закрыл дверь отдельной кабинки таверны, Беру охватило дурное предчувствие. И оно было хуже, чем прежнее оцепенение: не привыкла она, чтобы на неё столько всего сваливалось. Не привыкла быть настолько уязвимой перед кем-то, почти зависимой.

Она сложила руки на чисто выскобленный стол и наблюдала, как в единственной свече играет пламя, почему-то боясь поднять взгляд на севшего напротив Кнэфа.

За перегородкой от них люди пили, веселились, играли в азартные игры, лапали шлюх, а в этой комнатушке воздух сгустился от напряжения.

Дверь открылась, голоса посетителей и треньканье лиры стало громче. Измождённая подавальщица бахнула на стол две кружки и бутылку вина, тарелку с мясной нарезкой и ломтями хлеба. Дверь захлопнулась, возвращая относительную тишину.

Кнэф налил вино в кружки. Молча выпил с Берой. Налил ещё, кашлянул и признался:

– Мне надо в Пустошь.

Вот теперь Бера во все глаза уставилась на него:

– Составят новую девятку с тройкой, и будет тебе Пустошь.

– Мне нужно без постороннего присмотра туда попасть. В место, куда можно только долететь. Сам я в доспехах не дойду. И без них тоже. Но мне надо.

Бера аж приподнялась. Снова плюхнулась на лавку, подалась вперёд:

– Ты рехнулся? После всего, что сегодня случилось?

– Вот именно после всего, что сегодня случилось, люди слишком ошарашены: самое время незаметно вылететь из Гатарха. И если что, можно сослаться на душевную боль, на желание побывать на месте смерти соратников.

– Ты с ума сошёл. – Бера покачала головой. – Что ты там забыл?

– В обмен буду изображать жениха, сколько потребуется. И женюсь, если захочешь.

– Вот уж спасибо, – процедила Бера и снова отпила вина. – В Пустошь вдвоём – да ты совсем спятил.

– Кошмары не летают. – Покачивая кружку с вином, Кнэф наблюдал, как плещется тёмная жидкость. – Важно только долететь, а там я достану артефакт, с которым нам ни один кошмар не страшен.

– А подробнее?

– Там артефакт. Защитный. Утерянный. Из арсенала чародеев.

– Тогда экспедицию по его возвращению должен организовать Чарум. Почему этим должны заниматься мы двое?

– Потому что старейшины Чарума не станут рисковать. А мы – потому что мы можем.

– Безумие. – Бера запустила пальцы в волосы. Снова хлебнула вина. – Нет.

– С помощью артефакта мы основательно проредим полчища кошмаров, а ты получишь мою защиту от посягательств отца на твою свободу.

Бера снова отказалась. Но Кнэф взывал к её честолюбию, долгу, желанию поквитаться с кошмарами, к её любви рисковать. Бера прихлёбывала вино, и постепенно идея Кнэфа казалась ей всё менее безумной.

Своё согласие на авантюру Бера осознала уже в Стражериуме, надевая запасную броню с костяными пластинами. В голове гудело от выпитого.

– Мы делаем глупость, – прошептала она.

Затягивающий её пояс Кнэф наклонился и прошептал на ухо:

– Я думал, ты смелее.

– То, что ты предлагаешь, не смело, а глупо. – Дышавшая ему в грудь Бера попыталась убрать его сильные руки от своей талии. – Знаешь, нам лучше остановиться.

– Ты точно невинная девица упрямишься, – жарко прошептал Кнэф и обнял её. – Бера, пожалуйста, помоги. Я всё для тебя сделаю. И мы в любом случае сможем эту глупость оправдать пережитой трагедией. Ты ничего не теряешь, но одиночным вылетом в Пустошь может похвастаться не каждый мужчина.

Прежде, чем Бера сообразила, что ответить, Кнэф её поцеловал. Притиснул к стене и целовал, не давая вдохнуть, думать, подавляя.

– Бера, пожалуйста, – шептал он в краткие перерывы между поцелуями. – Ты единственная, кого я могу об этом попросить… ты лучшая… только ты можешь это сделать… Бера, ты нужна мне.

Его слова, страстный жар его тела кружили голову.

– Хорошо, согласна, – наконец сдалась Бера.

Снова подумала, что это глупо, но теперь она обещала помочь, а не просто пошла следом и примерила броню: отступать поздно, иначе перестанет себя уважать.

– Спасибо. – Кнэф жадно её поцеловал и помог закончить с немного тесноватой бронёй.

ТУК-ТУК!

Дёрнувшись, Кнэф задвинул Беру за спину.

Дверь открылась. В проём сунулся Алавар и уточнил:

– Надеюсь, мы не слишком помешали?

***

Блондин кружил вокруг Кнэфа, точно стервятник. Но стервятника хорошо видно в небе, а Блондин прятался за спинами людей и соглядатаев.

Именно благодаря неотрывному преследованию жертвы Блондин узнал о планах Кнэфа лишь на несколько минут позже Беры. И позволить Кнэфу одному лететь в Пустошь он не мог.

Посланный Блондином человек перехватил идущего домой Алавара и заставил вернуться к Стражериуму. Выслушав загадочного нанимателя, Алавар рассмеялся и уверил: Бера подобной глупости не сделает. Впрочем, за звонкую монету он был готов поучаствовать в деле. Не обладая хорошей интуицией он, но когда Блондин превратился в Норка, всё же попросил тройную плату за риск.

Блондина, давно не ощущавшего ярких чувств, вдруг охватил азарт. От нетерпения даже кончики пальцев покалывало. Он совершенно не обратил внимания на внутреннее убранство Стражериума, позволяя Алавару вести себя на место. А потом началась игра.

– Мы слышали, о чём вы говорили в таверне, – начал Блондин-Норк. – Простите, что подслушали.

– Неужели? – Кнэф сощурился, внимательно глядя на Блондина, и у того мурашки поползли от ощущения, что его видят насквозь.

– Да, – кивнул Алавар. – Сначала мы хотели тихо уйти, но… – Он глянул на Блондина. – Но, обсудив всё, передумали.

– Вы нас сдадите? – резко спросил Кнэф.

Блондин ощутил заколебавшиеся вокруг него чары. Это было опасно, потому что могло случайно выдать отсутствие у Блондина вкладываемых Чарумом усилителей. Он отступил за Алавара. Подтолкнул его, предоставляя отыгрывать всё по плану.

И Алавар не подвёл.

«Ужасно глупо всё это благородство», – презрительно думал Блондин, слушая, как тот уверяет Беру, что отпустить её одну в Пустошь ему не позволит совесть. Что он готов подставиться, только бы найти такой полезный артефакт, который спасёт жизни другим стражам, уменьшит количество похоронных костров. А «Норку» отводилась почётная обязанность всех отвлекать и, если понадобится, отговаривать от погони.

«Как люди могут верить в такой бред?» – Блондин не понимал, но это не мешало ему пользоваться человеческими слабостями. Едва Бера согласилась, – только она, а не осторожничающий Кнэф, – он вышел за дверь – стоять на стрёме. Подслушивал, но Алавар натягивал броню молча.

«Жаль, не могу незаметно надеть доспех», – вздохнул Блондин и тут же порадовался, как ловко доберётся до места. А ведь он готовился к опасному переходу через Пустошь.

Бера и Алавар вышли с заряженной бронёй. От Кнэфа Блондин отступил подальше: знал, что Алавар подхватит, и не стремился крутиться возле сфер.

Стражи шагнули в сферы – и поднялись гигантскими воинами. На золотых доспехах замерцали отражения звёзд и светильников. В следующий миг доспехи потемнели, пошли точечками имитации звёзд, превратившись в подобие статуй легендарных стражей. Блондин мысленно поаплодировал мастерству Кнэфа. Тот залез на ладонь Беры. Алавар сдвинулся, украдкой выставляя руку Блондину.

«Пора», – Блондин неожиданно для себя улыбнулся и ступил на гигантские пальцы.

В следующий миг его ударил ветер. Блондин впервые в жизни полетел.

Мелькнули внизу огни города, похожего сейчас на заводь ночного моря со светящимся планктоном. Блондин порадовался, что в своё время рискнул и впал в транс, позволивший ему улавливать все разговоры Гатарха, выискивая нужный по ключевым словам. Целых две недели он лежал в подвале, точно труп, и его душа рассеялась, стала воздухом и водой, землёй и камнем Гатарха, стенами домов и мебелью в них.

Тогда-то Блондин и уловил хвастливое заявление Кнэфа, его признание, где и когда встретится с проводником-контрабандистом. Имени связного Кнэф не назвал, и Блондину пришлось следить за ним самим.

А вот тупоголовый такеметский чиновник Ризар, сыпнувший в вино развязывающий язык порошок, чтобы выведать, не устроил ли Кнэф против мачехи заговора, лишь посмеялся. С помощником обсуждал, как во дворце расскажет, что принц окончательно рехнулся и угрозы не представляет. Если бы в состоянии транса Блондин мог улыбаться, он бы улыбнулся, слушая потом, как Амизи отчитывает похмельного, ничего не помнящего Кнэфа, что тот плохо придерживается своего же плана притворяться достаточно безумным, чтобы казаться безопасным.

Блондин тянул с выходом из транса до последнего, но ничего нового не узнал. Он гадал, почему услышал о цели лишь в этом разговоре Кнэфа, даже подумал, что тот всё выдумал. И лишь позже, пытая Мануса, выяснил, что с Кнэфом тот впервые встретился до его входа в транс, а Бабира на встречу уговорил под другим предлогом и Кнэфу сообщил просто о времени и месте, потому-то и не удалось вычленить эти разговоры из тысяч других – в них главного не упоминалось.

Из транса Блондин выкарабкался в день встречи Кнэфа с Бабиром. Для хорошей подготовки времени было мало, до последнего Блондин не мог решить, убить Кнэфа или оставить в живых на случай, если он знает что полезное. Как чародей чародею решил дать шанс: подослал бандитов отвлечь его от встречи с Бабиром дракой, но в случае сильного сопротивления наказал убить. Победа Кнэфа над наёмниками заставила Блондина взяться за арбалет. Когда отравленная стрела была уже взведена, Кнэф отвлёкся на свою стражницу, а потом и вовсе ушёл, хотя до встречи оставался час.

Только из разговора с контрабандистом всё равно ничего не вышло: обезумевший от боли Бабир нёс бред. Пришлось Блондину и дальше следовать за Кнэфом в надежде, что он что-нибудь знает или выведет на того, кто связал его с Бабиром. И наконец, слежка дала результат столь прекрасный, что даже не верилось.

«Иногда и милосердие бывает полезным», – подумал Блондин, глядя на проносившуюся под ним темноту Пустоши.

***

Будить Амизи для церемонии прощания Ияр не стал, – ему страшно было отпускать её в Стражериум, – просто сидел рядом, прислушиваясь к её дыханию, то прерывистому, то спокойному. Хотя с заезжим чародеем нужно было разобраться, Ияр мог позволить себе охранять её сон.

Бегать по всему Гатарху в поисках врага Ияр не собирался. Он выжидал, когда тот явится за Кнэфом или попытается уйти в Пустошь – тогда-то кто-нибудь из многочисленных соглядатаев даст знать. А пока можно было просто слушать дыхание своей женщины, наслаждаться тем, что она снова рядом.

Сердце Ияра то пускалось вскачь, то обмирало. Спальня стала отдельным миром – прекрасным, уютным, самым лучшим. Но иногда губы Ияра вздрагивали и кривились. Он хотел сделать важную вещь, но сомневался… Боялся.

Амизи спала. Он прислушивался к её дыханию. Наконец поднялся, бесшумно опустился перед кроватью на колени, пошарил под ней. Щёлкнула поддетая деревяшка, Ияр вытащил под трепетное сияние свечи тёмную простую шкатулку. Содержимое тихо стукнулось о стенку, Ияр застыл, но дыхание Амизи не изменилось.

Дрогнувшей рукой он поднял крышку и коснулся лежавших внутри такеметских обручальных браслетов. Холодное золото и эмали узоров были такими до каждой выпуклости знакомыми на ощупь, словно не было нескольких лет их забвения.

Ияр уже предлагал браслеты Амизи, это кончилось ссорой, и теперь… Теперь он не знал, как лучше поступить, стоит ли рисковать, даже если она – единственная женщина, с которой он хотел связать судьбу – дала ему надежду.

«Она спросила, женат ли я, – помнил Ияр. – Значит, для неё это важно».

Но и предлагать снова после того, как его отвергли… Он положил тяжёлые золотые браслеты на подушку рядом с Амизи и сел в изножье.

Ждать её пробуждения стало тревожнее, но она определённо того стоила: и сил, которые требовались, чтобы переступить уязвлённую гордость, и мук ревности, и ожидания, и слабости, которую влекла за собой такая близость, даже власти. Она стоила всего, ведь для Ияра, владевшего добытыми на Пустоши бесценными артефактами и получавшего процент с каждой сделки контрабандистов на чёрном рынке, Амизи оказалась самым ценным сокровищем. И он был благодарен судьбе и всем силам мира, что сумел это понять прежде, чем окончательно её потерял.

***

Сильнее бьющего в лицо ветра Кнэфа хлестали приступы неуверенности: вдруг ошибся? Конечно, объяснение несанкционированного вылета они придумали, но если ничего не получится, а их отсутствие заметят, отвечать придётся по полной. И, чтобы обезопасить Беру, надо будет сознаться в подкупе подавальщицы, которая подлила ей зелье, ослабившее волю, сделавшее более сговорчивой.

За последнее Кнэфу было особенно стыдно. Он вновь весь внутренне содрогнулся от воспоминания, как Бера стояла перед ним, как призналась, что беспокоилась о нём. Это было до трепета приятно, но и страшно теперь, когда он должен был её использовать, мог вернуться домой ценой обмана, за который идеалистичная Бера никогда его не простит.

Если бы Бера призналась в своей привязанности прежде, чем Кнэф узнал о вырезанных в архивах страницах… Он стиснул зубы, отгоняя эти мысли, пытаясь не замечать, как сжимается сердце. Кнэф уже не понимал, что для него важнее: хорошее отношение Беры или возможность добиться своего. Не знал, что сильнее тревожит его сейчас: то, что он может потерять Беру, или то, что может приобрести.

«Я… беспокоилась о тебе», – эти её слова жгли Кнэфа, заставляя стыдиться своего побега, но он в тот момент слишком испугался последствий. Он хотел это услышать. Увы, эти слова означали не только радость, они делали его уязвимее, ведь если Бера будет значить для него слишком много, это могут использовать против него. Убить её, как когда-то убили его мать.

Взаимная привязанность означала и необходимость учитывать интересы Беры, её желания, а это так трудно сейчас, когда его цель слишком далека от благородной. И Кнэф сбежал, чтобы ничего не решать на эмоциях, чтобы успокоиться и всё обдумать, взвесить.

А теперь… Неужели получится вернуться домой? Неужели удастся поквитаться с мачехой за свою чуть не оборвавшуюся жизнь и убийство матери? О последнем Кнэф долгие годы старался не думать, чтобы под действием алкоголя или зелья не выдать себя лишним словом. И как показала практика, решение было верным: Ризару он о жажде мести не проболтался. Но теперь…

Кнэф так сильно стиснул громадный палец доспехов, что заломило ногти. «Не расслабляйся раньше времени, – велел он себе и нервно пощупал спрятанные в наручах кинжалы. – Кто знает, что ждёт в конце пути, а умение молчать ещё может пригодиться».

Косые лучи восходящего солнца вспыхивали на осколках слюды, превращая тёмную землю в подобие неба с кровавыми звёздами. Выглядывая из-за гигантских пальцев Беры, Кнэф жадно высматривал на горизонте скалу в форме месяца.

Место, исключённое из описаний исследователей Пустоши, получалось большим по площади, и, чарами направляя Беру и летевшего за ней Алавара, Кнэф жалел, что на земле не договорился разделиться для ускорения поисков. Так и пришлось лететь зигзагом. Кнэф отчётливо представил, как ругается Бера на такой маршрут, как корит себя за слабоволие, и улыбнулся.

Вопреки ожиданию, сначала он увидел не скалу, – маленькую и сливавшуюся с тёмным полотном земли, – а длинную борозду в земле, оплавленную настолько, что края и полукруглое дно блестели отражённым светом.

Даже издалека эта борозда казалась огромной. Противоестественной. Через всю толщу брони Кнэф ощутил, как содрогнулась Бера. Ему самому от нестерпимого страха захотелось бежать.

Но в то же время чувствовал, что там, в конце борозды, в тёмном провале, исполинским сердцем бьётся средоточие чар, их источник. Кнэф даже ощутил прилив сил – настолько огромным был выброс энергии.

«Удержу ли его?» – засомневался Кнэф. Ветер сорвал с его лица холодный пот. Но когда Бера зашла на вираж, Кнэф до дрожи испугался, что она передумала и унесёт его прочь сейчас, когда он в шаге от цели, помогавшей ему жить, дышать, просто вставать каждое утро в этом трижды проклятом холодном Гатархе.

На втором вираже в тёмном проёме загорелись красные искры. Они двинулись к свету, вытягивая за собой тощие чёрные тела кошмаров.

Вспышкой алых искр Кнэф дал понять о готовности к залпу. Надеялся, что Бера и Алавар догадаются: это не ошибка – с двумя стражами ему хватит силы на поддержание полёта и удар.

Четверо девятиуровневых кошмаров выползли из дыры. Сразу припали к земле, точно готовые к прыжку кошки.

«Они прыгнут! – понял Кнэф. – Прыгнут и собьют нас!»

Он оглянулся, надеясь, что оба стража готовы: и Бера, и Алавар вытянули в сторону кошмаров мечи. Кнэф ударил без предупреждения, его с Берой качнуло назад. Вторым снопом искр он велел снова целиться. Даже в холоде хлещущего ветра покрылся потом. Намертво вцепился в гигантскую руку.

Краем глаза заметил за мечом Беры меч Алавара и снова ударил чарами. Бера рванулась вперёд. Рука под ним содрогнулась, метнулась в сторону. Небо и земля кувыркнулись дважды. Зубодробительный удар – и Кнэф покатился по земле.

Каждая мышца болела, но Кнэф заставил себя приподняться. В глазах двоилось, он не сразу пришёл в себя достаточно, чтобы увидеть сферу свернувшегося доспеха. Беру, сидевшую рядом с ним. Шлем скрывал её лицо, но она сидела.

За её спиной стоял чёрный в звёздах Алавар. Он протянул руку, и пальцы заискрили, будто окунаясь во что-то невидимое.

«Какие-то чары не пропускают стражей», – поднявшись, Кнэф не знал, куда идти: к Бере или к тёмному проёму, в глубине которого пульсировала манящая сила.

Бера сорвала с головы шлем. Волосы затрепетали на ветру, две пряди перечеркнули бледное лицо.

– Доспех снялся сам! – Она попыталась встать, но снова плюхнулась на землю и поморщилась. – Сделай что-нибудь, пока ещё кошмары не набежали!

Алавар убрал руку от невидимого предела. Присев, опустил вторую ладонь и раскрыл пальцы: там сидел Норк. Он спрыгнул на землю и улыбнулся такой знакомой презрительной улыбкой, и знакомой не по лицу Норка.

Кнэф смотрел на него, и его захватывало знакомое ощущение отвращения и страха, мерзкая тревога дурного предчувствия. Он вспомнил жуткого светловолосого мужчину с пира Беры, от которого так хотел спасти Амизи.

Норк развернулся к тёмному проёму. И тогда Кнэф рванул туда. Захлёбываясь воздухом, оскальзываясь, со всех своих усиленных чарами ног.

Стопы поехали по остекленевшей земле, и Кнэф рухнул, покатился в полость, точно горошина в центр воронки. Врезавшись в выступ, окаймлявший дыру, Кнэф задохнулся и ослеп от боли, но поднялся, уцепился за край и посмотрел вниз: там тоже был пологий спуск.

Не оглядываясь, не думая о кошмарах, Кнэф рванул туда, со свистом скатился до дна и затормозил о нанесённый ветром чёрный песок.

– Стой! – Эхо размножило крик, сделав голос неузнаваемым.

Но Кнэфу было всё равно: в глубине пещеры сиял мёртвенный свет. Подскочив, проскальзывая на припорошённом стекле, Кнэф побежал к нему, к мерцавшему в нём перекрестию золотой рукояти.

Волны чар захлёстывали Кнэфа, то пугая, то стегая воодушевлением. Без всякого почтения он подбежал к двухметровому легендарному мечу, наискось воткнутому в оплавленную землю. Выбитый из руки Повелителя кошмаров, он пылающей кометой пролетел несколько десятков километров, вырезал в скале полукруг, сделав её похожей на южный месяц с обращёнными вверх рогами, прорезал и оплавил землю, провалился в подземную пещеру и, воткнувшись в пол, ждал хозяина несколько сотен лет.

Как чародей Кнэф чувствовал исходящую от оружия силу, но человеческие глаза видели лишь меч с золотой витой рукоятью, огненным опалом в навершии и вычурно кованым лезвием. Невероятное и обыденное неразрывно сплеталось в древнем артефакте.

– Стой! – тысячекратно повторило эхо.

Кнэф потянулся к рукояти, и та окуталась дымом. Серые потоки чар струились к нему, призывая взять, владеть, править.

Призывая отомстить, вернуться в Такемет и вырезать сердце женщины, отравившей его и лишившей матери только чтобы получить власть над его отцом. Призывал взойти на престол, чтобы никто больше не посмел вышвырнуть его из дома, точно паршивого котёнка.

Пальцы Кнэфа задрожали, кожа стала прозрачной, обнажая сосуды и бегущую по ним кровь, кости. Чары уже вплавлялись в его плоть, оставалось сделать несколько шагов, стиснуть рукоять и получить власть над непостижимой силой бога.

– Стой, иначе она умрёт!

***

Бегать Блондин не привык, поэтому в гонке к мечу Повелителя кошмаров безнадёжно проиграл Кнэфу, ещё и о бортик отверстия в земле приложился пахом, потеряв ещё несколько драгоценных секунд.

А потом… Потом было поздно: чары, пропустив одного, для второго стали непреодолимой стеной – они выжигали внутренности, грозились вскипятить кровь. Блондина, по-прежнему облачённого в иллюзию Норка, затрясло, зубы клацали. Он попробовал ударить чарами – они рассыпались. Метнул кинжал – тот придавило к полу.

«Неужели я проиграл? После всего – проиграл? – Блондин даже кричать не мог, так его скручивало. – Проклятые защитные чары! Почему бы не дать подойти двум? Или меч зачарован отталкивать врагов?»

– Это меч Повелителя кошмаров? – сипло прошептала Бера.

Блондин чуть не подпрыгнул от неожиданности: о ней он совсем забыл. Даже не оглянулся – зло смотрел на Кнэфа, медленно, точно в забытьи, тянувшего руку к рукояти меча, объятого чарами и серой дымкой.

«Как его остановить? Как?»

– Стой! – Бера рванулась вперёд.

Чары отшвырнули её на Блондина.

«А почему бы не попробовать?» – он обхватил её талию и, перехватывая управление мышцами Беры, выдернул из-за своего пояса второй кинжал, приставил лезвие к её шее.

– Стой, иначе она умрёт! – изо всех сил заорал Блондин, хоть и не слишком верил, что найдётся дурак, способный променять дарующий силу бога меч на смертную девку.