Глава 10

Жизнь в Иртэгене вернулась в привычное русло. Опасных толков и волнений в народе не бродило, это я знала точно. В эти дни Тайная служба начинала обретать плоть. Ее первые агенты, отобранные Танияром, должны были работать за пределами Зеленых земель. Для этой цели она и задумывалась, однако пришлось воспользоваться агентами в своем тагане, ситуация не позволяла оставить разговоры недовольных без внимания. Да и с противодействием затягивать было нельзя. И, призвав байчи-ягира, я дала его шпионам задание. Он кивнул, и соглядатаи разошлись по тагану. Впрочем, прежде я провела с каждым из них беседу, чтобы узнать, что наши агенты держат на душе. И после этого отобрала тех, кто показался мне наиболее смышлеными. Вот они и отправились в путешествие по тагану, и их задачей было распространить среди народа нужную нам точку зрения на происходящие новшества, особенно на дружбу с племенами. – Не стоит говорить, что каан думает, как его жена. Наш каан мудр, ему не нужны чужие мысли, своих хватает, – наставляла я, заодно внушая и самим посланцам. – Я преклоняюсь перед моим мужем и поддерживаю его, а не он меня. Разве кто-то усомнится в Танияре? Наш каан велик силой и разумом, нет равного ему во всем свете. – Агенты согласно кивали, слушая меня. – Разве Елган или Налык могут сравниться с нашим кааном? – Агенты были согласны – ни один из каанов не сравнится с нашим. – Вы знаете, что еще Вазам не хотел воевать с племенами. Он уговаривал Налыка не ходить войной на пагчи и привел к ним ягиров только потому, что между каанами был уговор. Танияр – достойный сын своего отца, а еще он верный сын Белого Духа. Создатель любит всех своих детей, и мы не станем нападать на наших братьев, пока не придется защищаться. Только тот, кто придет за жизнями людей Зеленых земель, – враг каану. Танияр накажет каждого, кто посмеет напасть на его народ. – Агенты вновь важно кивали. – И не забывайте напоминать, за что сражались ягиры, когда нападали на кийрамов. Помните, о чем я говорила на сангаре? Разве же я не права? – Возражений вновь не нашлось. Сказав, всё, что хотела, я подняла руки и произнесла в заключение: – Белый Дух покровительствует нам, помните об этом. Его милость с вами, добрые люди. И пусть Нушмал сделает вашу дорогу быстрой и легкой. – Милость Отца с тобой, каанша, – ответили агенты и разошлись. А в Иртэгене моими ушами и глазами были всё те же ягиры, Сурхэм, Ихсэн и те, кто успел со мной подружиться. И если Сурхэм и ягиры действовали по моему наущению, то все остальные – по любимой привычке рассказывать обо всем, что слышали. Теперь сплетни, направленные в нужном направлении, работали на нас. Люди уже спокойно воспринимали кийрамов, так и говорили: – Ну и набьют себе дичи, голодными не останемся. Зато вон их сколько, полный лес. Кто вздумает оттуда сунуться, кийрамы их живо остановят. А чтобы в них видели не только щит, но и друзей, я отправляла в народ рассказы о встречах с кийрамами. Одну настоящую люди уже знали, а дальше было несколько выдуманных, якобы когда-то услышанных от кого-то из другого поселения. Впрочем, после того как истории, обраставшие всё новыми подробностями, начали расползаться и за пределы Иртэгена, люди стали произносить вслух и то, что случилось с ними или их близкими или родными. А я сама делилась опытом общения не только с кийрамами, но и с пагчи. – Надо же, – качали головой тагайни. – А говорили, что звери. Вон в Белом камне людей режут как. – Так в отместку и режут, – ответил за меня Юглус. – Сначала Налык их стойбище уничтожит, потом они мстить идут. Мы у них были, никто слова дурного не сказал и не вспомнил, что к ним войной ходили. Приняли как дорогих гостей. – Надо же… В общем, пропагандистская машина была пущена в действие, как я и сказала Танияру, и всё больше набирала ход. Кстати сказать, каан со своей стороны поддержал мою затею. Во-первых, у него был он сам, то есть самое весомое слово, сказанное напрямую. А это было надежнее всяких слухов. А во-вторых, его посланец уже мчался по тем поселениям, которые Танияр успел проехать, чтобы передать его повеление оставленным ягирам. Теперь и они вели с населением беседы. Наблюдать с высоты саулов за возней под их копытами и молчать было уже недопустимо. Что же сталось с женами Архама, спросите вы. Теперь они совсем не покидали своего подворья. Хасиль этого и раньше почти не делала, так что ей сидеть за забором было даже спокойнее. Никто и ни в чем уже не обвинит. С Мейлик они совсем перестали общаться. Третья жена даже не приближалась к двери второй, а если бы и решилась войти, то, думается мне, была бы изгнана с великим скандалом. Но она держалась в стороне. Мейлик пыталась выйти на третий день после отравления, но ее не выпустили ягиры. Рано, Орсун запретила выпускать, пока не поправится. Вот и всё, что ей ответили. Бывшая каанша спорить не стала и вернулась в дом. Теперь она разговаривала только с Эчиль, тоже сидевшей на своем подворье. Но она сидела не под надзором, как остальные. Выполняя обещание, данное мужу, я попросила первую жену приглядеть за двумя остальными, ну и за тем, что будет происходить в доме, послушать разговоры. Да я и сама не хотела обижать нашу свояченицу, по крайней мере пока ее вина не доказана. Эчиль кивнула, кажется не заподозрив, что всё это лишь благовидный предлог, а не жест доверия. Я пока не сказала, что знаю об обмане бывшей каанши. Решила оставить этот вопрос на потом. Сведения мне поставляли ягиры. Теперь они стояли не только на улице, но и внутри дома. И когда прислужницы заходили к кааншам, чтобы прибраться или обслужить их, воины чуть приоткрывали дверь и слушали, о чем ведутся разговоры. Также слушали они и прислугу. Но пока придраться было не к чему. Их присутствие я объяснила заботой о женах и детях Архама. Шутка ли, отравление прямо в стенах их дома! Нет-нет, как хотите, но ваша охрана будет усилена, я не могу допустить, чтобы невесткам и племянницам каана что-то угрожало. С той же целью, и это уже без всяких преувеличений и затаенных помыслов, поставлялись на старое подворье и провиант с водой. Их покупали и привозили под присмотром, и готовили еду тоже. И пока прислужницы несли ее от кухни до комнат каанш, они не оставались без стороннего свидетеля. Потому, если бы кто-то подсыпал отраву, имя виновного стало бы известно в то же мгновение, а выбраться с подворья до вечера было невозможно. – Сколько ты хочешь их держать на подворье? – спросил меня Эгчен, когда принятые меры вступили в силу. – Несколько дней точно, – ответила я. – Если удерживать их дольше, то кто-нибудь может использовать это против нас. Когда будет узаконена правовая и судебная система, действовать можно будет иначе. Но у нас и сейчас есть только подозрения. – Отравить могла Эчиль, – негромко произнес байчи. – Могла, – кивнула я. – А могла этого и не сделать. И чем больше я об этом думаю, тем менее вероятной кажется ее вина. Против нее только ее молчание, но и этому может найтись объяснение. – И я так думаю, – согласно кивнул Эгчен. Я устремила на него заинтересованный взгляд и попросила: – Поясни. – Да как бы она узнала, что ты послала за водой для Мейлик? – заговорил байчи-ягир. – Для этого Эчиль должна была подслушивать, а у нее на руках была дочь Мейлик. Девочка всё время кричала, мы не могли не услышать. – Верно, – согласилась я. – Ягир видел ее с ребенком на руках. Эчиль девочку с рук не спускала. Я о том же думала. Еще? – Не могла она успеть опередить Аныбая настолько, что он увидел только ее спину. Мы знаем подворье, как свою ладонь. Новенький всегда прежде обходит его и запоминает, где что находится. Если случится беда, мы должны прибежать, куда скажут, а если не знаешь, то не успеешь. Аныбай знал, куда идти. Если бы Эчиль впереди него бежала, то он увидел бы ее раньше. – А если бы у Эчиль был помощник, то это еще больше времени, – снова согласилась я. – Подслушать, добежать до нее, доложить. Твой ягир уже шел бы назад с водой. И тогда у нас получается, что Эчиль с великой долей вероятности непричастна к отравлению. – А кто тогда? – Давай дальше рассуждать, – улыбнулась я, байчи с готовностью кивнул. – Предположим, что был кто-то еще, у кого не было на руках плачущей девочки. Этот кто-то стоял и слушал, а потом побежал к воде, чтобы подсыпать яд. Но Аныбай никого, кроме Эчиль, не видел. Отсюда следует, что первая жена кого-то покрывает, потому что она не могла не видеть преступника, поэтому уверяет, что не выходила из комнаты. И когда Аныбай наливал воду, преступник или вышел через другую дверь, или просто остался не замечен ягиром. – Как? – Просто – спрятался, – отмахнулась я и помрачнела. – Но тогда мы вновь возвращаемся к прежним подозрениям – Эчиль замешана в этом деле. – Да, так могло быть, – подумав, кивнул Эгчен. – Только я никак не пойму, в чем ей тут польза. – Я с новым интересом посмотрела на байчи. – Вот ты всё говоришь про Налыка, только ерунда всё это. Суди сама. Отец о дочери ни разу не вспомнил, пока она при муже была. Ни сам не приезжал, ни она к нему. Внучек в глаза не видел, даров им не присылал. Пока Эчиль плохо было, только Танияр и заботился о ней. Так с чего бы ей сейчас отцу помогать, когда хорошо стало? Сама говоришь, что она умна, а разве умная обидит того, кто ей другом был, за того, кто чужим сделался? Говорю тебе, не станет Эчиль для отца стараться. Я усмехнулась и потерла подбородок. И с этим я тоже была согласна. Сама Эчиль говорила, что Налык на дочерей особо внимания не обращал. Потому легко верилось, что после замужества и вовсе не вспоминал. Он от брака дочери для себя пользу искал, а ее так и не было. Каан, конечно, мог потребовать от Эчиль поддержки его намерениям, только ей стараться, выходит, нет ни смысла, ни удовольствия. Ну, поможет она отцу Зеленые земли заполучить, а потом что? Опять никому не нужна? Нет, нет для Эчиль пользы в захвате нашего тагана. – Хорошо, – наконец отозвалась я. – Для отца не станет. А для кого станет? Только муж остается. Эгчен отрицательно покачал головой. – Зачем? – спросил он. – Ну, вернется Архам, и что? С ней не будет, он Мейлик любит. Заботы Эчиль больше от Танияра видела, чем от мужа. Только и толку, что даст ей свободу, и тогда Эчиль опять замуж сможет выйти. И то, если каан и народ его простят. А не простят… – Вдовой будет – и опять свободна, – произнесла я и замолчала. Мы встретились с байчи взглядами. – Из-за Танияра? – с изумлением спросил он скорее себя, чем меня, и нахмурился. – Тогда глупость какая-то выходит. Что же она вредит Танияру ради Танияра? И где ум? – Ум? – машинально переспросила я. – Ум… Да, где ум? – Прочистив горло, я посмотрела на Эгчена. – Я вижу это так. Если бы Архам хотел вернуться, то можно было бы помочь ему в этом, вселив в души людей сомнения в верности действий Танияра. Но так как он выбрал убийцу отца, то вряд ли ему вернут челык, а значит, Танияр остается на своем месте. Все эти слухи способны только смягчить отношение к бывшему каану. Его бы приняли. Думаю, и Танияр позволил бы брату вернуться. Тогда Архам делает выбор и отпускает остальных жен. И вот тогда мотив Эчиль ясен. Она получает полную свободу и избавляется от замужества, чтобы начать новую жизнь. – С Танияром? – Танияр принес клятву, – напомнила я. – Даже если я умру, другой жены у него уже не будет. – Но с женщиной он быть сможет, – ответил Эгчен, и я уже не спускала с него взгляда. – В свой дом он ее не приведет, но навещать сможет. И заботиться. Пока Эчиль замужем, она не может быть с другим мужчиной. Но если она свободна… – А Танияр вдовец, – продолжила я, – то у нее есть надежда на встречи с ним. Ты это хочешь сказать? – Иного не вижу, – пожал плечами байчи. – Зачем вредить Танияру ради Танияра? Он ей много хорошего сделал, рядом был. Я же говорю, муж так о ней не заботился, как Танияр. А он у нас видный. Могла полюбить? Могла. – Тогда ей надо меня убрать, – растерянно пробормотала я. – А если Танияр узнает, то не простит. Она тогда не только его доверие потеряет, но и саму жизнь. Да даже если не узнает, то уже одни только подозрения его отдалят от Эчиль… Стоп! – я мотнула головой. – Мы сейчас с тобой и вовсе в дебри залезем. Давай вернемся к Архаму. Говорить о его возвращении имеет смысл только при одном условии – если он оставит мать. – Так, может, и провожает ее туда, где мы не достанем? – предположил байчи. – А потом назад? У него тут еще восемь женщин осталось. Вот тогда и надо ему помочь, чтоб простили и позволили жить в тагане. Может, у них такой уговор бы с женами. Мол, спасу мать и вернусь. Вот они и стараются, муж же он им, отец их дочерей. – Фух, – выдохнула я и потерла переносицу. – Хорошо, давай сейчас остановимся на этом. Дождемся доклада из Огчи. По результатам и размышлять дальше будем. Если Архам уйдет вместе с матерью, то всё, что мы тут с тобой наговорили, уже не будет иметь смысла. – И что будем делать? – Пока наблюдать, – ответила я и пояснила на невысказанный вопрос Эгчена: – Если все-таки пойдут разговоры, что обижаем жен Архама, мы хотя бы поймем, кто мутит воду. Тогда можно будет продолжать действовать. Пока слушаем и наблюдаем. За людьми, за женами, за их прислугой. А пока наблюдаем, собираем сведения. Нас интересует не только Эчиль с отцом, но и прошлое Мейлик и ее матери. За их домом и теми, с кем общаются, особый контроль… Внимание. Хасиль иногда покидает подворье, пусть редко, но случается. Куда и зачем ходит, с кем разговаривает. Всё это надо узнать. – Я вздохнула. – Жаль, у нас нет толковых сыскарей. – Следопыты у нас есть, – возразил байчи, и я улыбнулась. – Хоть смысл и похож, но суть разная, Эгчен. Сыскарь тоже ищет следы, но не на земле. Это тоже целое умение. К сожалению, у меня общие представления об их деятельности, но используем то, что есть. Ну и логику. Это наука, Эгчен, о верном мышлении. Оставим это, – отмахнулась я и вернулась к насущному: – В общем, продолжаем собирать крупицы информации, которые у нас имеются, соединяем их воедино и уже по результатам сделаем выводы. – Логика, – важно кивнул Эгчен, и я улыбнулась: – Верно, байчи, верно. – А после продолжила: – Эчиль сейчас оставим в покое. Более-менее версия у нас в отношении нее сложилась. Ждем доклада из Огчи и, пока он не придет, больше голову не ломаем. Давай размышлять о Мейлик. Для начала об отравлении. – Эгчен поерзал на стуле для посетителей, устраиваясь удобнее, и согласно кивнул. – Какие мысли? – Ну… отравили, чтобы не сказала того, чего не надо? – Он посмотрел на меня, и я, покрутив пальцем в воздухе, предложила развить свою мысль. Байчи пожал плечами. – Сама что думаешь? Поднявшись из-за стола, я обошла его и присела на край рядом с Эгченом. Он смотрел на меня, больше не спеша ничего добавить. – С отравлением не всё ясно, – ответила я. – Ее могли отравить и в доме, и вне его. Если это произошло на подворье, то гляди, что у нас выходит. Тут у нас два варианта: отравил некто неизвестный, отравил Аныбай… – Что?! – возмущенно воскликнул байчи, приподнявшись со стула. – Ты ягиров решила винить?! Покривившись от громового раската его голоса, я накрыла плечо байчи ладонью. Он сел обратно, но глаза продолжали метать молнии. Эгчен негодовал, и я понимала его негодование, но это сути дела не меняло. – Дослушай, прежде чем испепелять меня взглядом, – сказала я. – Разве я обвинила ягиров? Мы рассуждаем. И если ты будешь размышлять так же беспристрастно, как раньше, то поймешь, почему я упомянула твоего воина. Ну, подумай, Эгчен, подумай. Версию с неизвестным скороходом, которого покрывает Эчиль, мы уже рассмотрели, теперь поглядим на версию, что яд добавил тот, кто пошел за водой. В этом случае влить или всыпать отраву легче легкого. Налил, подмешал, принес. Вдобавок он мог оговорить Эчиль, и она на самом деле не покидала своей комнаты. Согласись, версия выглядит более достоверной, чем беготня Эчиль или еще кого-то. Что скажешь? Эгчен, слушавший меня в мрачном молчании, мазнул по мне взглядом, после что-то фыркнул себе под нос и кивнул. Однако тут же добавил: – Аныбай никого не травил. – Я и не сказала, что он отравил, только показала, что ему это сделать было легче всего, и версия более достоверная, чем та, где некто стоит за углом, а потом мчится перед носом ягира, чтобы влить в воду яд. Но! – Байчи снова скосил на меня взгляд. – Есть еще и третья версия. Никто на подворье не травил Мейлик. – Мой собеседник развернулся ко мне всем корпусом, в его глазах мелькнуло удивление, затем сомнение и, наконец, вопрос. – Ее отравили раньше. А то, что ей стало плохо во время допроса, – это просто случайность. Суди сам, Эгчен. Хасиль вышла на сангар, и это закончилось тем, что ее увели ягиры, а после мы с тобой отправились на подворье. Легко сделать вывод, что Хасиль будет допрошена и укажет на Мейлик. И тогда, чтобы избежать огласки, ей подсыпают яд, который действует не сразу. Третья жена успевает вернуться на подворье, ей становится плохо, и вот мы уже ищем виноватого рядом с ней. А настоящий виновник остался за забором старого подворья и довольно потирает руки. Только… – Что? – Она была в доме матери, – произнесла я и замолчала, глядя на байчи. – Понимаешь? Если рассуждать так, то Мейлик отравила ее собственная мать. Ты в это веришь? Эгчен хмыкнул и отрицательно покачал головой. – А если она не мать Мейлик?! – воскликнул байчи. – Мы же ничего не знаем, как жила Хенар в Холодном ключе и кого привезла с собой. Тогда и отравить могла. А Аныбай не виноват, – твердо закончил он, и я напомнила: – Помнишь, что я говорила про нож в спину? Нельзя брать за основу обвинения личные симпатии. Ты думаешь, я испытываю хоть к кому-нибудь из тех, кого мы назвали, неприязнь? Разве что к Хасиль, но я признаю, что из всех она наиболее безвредна, как раз из-за своего норова. Она желчная, и у нее грязный язык, но говорит лишь тогда, когда верит, что найдет поддержку. Именно потому она и пошла на сангар – верила, что ее поддержат и защитят, а теперь, когда услышала о наказании, эта женщина не высунет носа из своей норы. И ее драка с Мейлик – это тоже страх. Как зверь, загнанный в угол, решается на бросок, так и Хасиль бросилась на третью жену, видя в ней причину своих бед. И потом, Эгчен, хоть она мне и не нравится, я тебе говорю, что Хасиль – оружие, но не разум. Ею можно управлять, но сама она с места не сдвинется. К остальным же я отношусь без неприязни, а Эчиль мне и вовсе нравится. Однако я допускаю, что у нее может быть заинтересованность, так почему бы не допустить, что Аныбай может иметь касательство к отравлению? – Потому что тогда среди нас есть предатели, – глухо ответил Эгчен и мотнул головой: – Этого не может быть! Нет сердца верней, чем сердце ягира. Мы едины духом и мыслями, потому сильны. Мы кулак, а не раскрытая пятерня. Аныбай не может быть отравителем. Вздохнув, я сжала его плечо. – Я не говорю, что он отравитель. Это только версии, байчи. Не обвинения, не приговор – версии. Мы рассуждаем и ищем след. И в том, что ты сказал о Хенар, есть смысл, но, пока не вернется наш шпион, можем лишь гадать. Однако, кроме Хенар, есть еще те, кто мог зайти к ней. Узнай у тех, кто следил за домом матери Мейлик, были в тот день гости или нет. А за Аныбаем понаблюдай. Никому не говори, просто присмотрись. – Хорошо, – чуть помедлив, ответил байчи. – Присмотрюсь. – А об остальном гадать пока нет смысла. Ничего не зная о прошлой жизни Мейлик и Хенар, мы не сможем сделать выводов. Потому первое, что мы предпримем, – узнаем про гостей в их доме в день отравления. Второе – установим постоянное наблюдение за домом вышивальщицы и за ней самой. Все остальные меры мы уже приняли. Ну и ждем известий от твоих следопытов и из Огчи. – Да, так и сделаем, – уже без нервов кивнул Эгчен, и разговор о деле с отравлением и подстрекательством к бунту был прекращен. Состоялся он на следующий день, после отравления и ночной встречи с Танияром, и дальше мы занимались подбором агентов и их отправкой по поселениям Зеленых земель, о чем я уже имела честь вам рассказать. И потянулись дни ожидания, наполненные повседневными делами и наблюдениями. Не скажу, что было легко отключиться от расследования, но превращать дни в бесконечный бег по кругу вовсе не хотелось. Пустые домыслы не вели к истине. Открыть ее могли только точные сведения и доказательства, а потому я все-таки заставила себя не думать об одном и том же. Тем более что мне было чем заняться. Тагайни мне в этом недурно помогали. – Суда каана! Этот вопль раздался под воротами подворья примерно в полдень через пять дней после истории с провокацией и отравлением. Я призыва не слышала, потому что находилась в доме, сообщил мне о нем Юглус, охранявший меня сегодня. Телохранитель явился на кухню, где я восседала за столом и слушала сплетни, которые принесла с курзыма Сурхэм. А чтобы слушать ее было не только интересно, но и вкусно, прислужница вручила мне свежеиспеченную булочку и перемолотые сладкие ягоды. Я отказываться и кокетничать не стала. Отламывать кусочки булочки и макать их в ягодное пюре было и вправду вкусно. – И ты послушай, что она мне ответила… – как раз с возмущением произносила Сурхэм, когда на пороге появился Юглус и сообщил: – Там суда каана просят. – Каана сейчас нет, – ответила я с некоторым удивлением. – А каанша есть, – усмехнулся мой телохранитель. – Это не я, это они сказали. – Кто? – заинтересовалась я. – Меккер с женой и Алчун с братом. Они просят их рассудить. Говорят, если уважаемая Ашити не поможет спор решить, то больше и просить некого, раз каан еще не вернулся. – Как любопытно, – хмыкнула я и отряхнула руки. – Зови их в мой кабинет. Дайвара у нас пока нет, буду там слушать. Юглус склонил голову и направился за спорщиками, а я в свой кабинет. Сурхэм, заткнув за пояс большую деревянную ложку, последовала за мной. На мой недоуменный взгляд прислужница ответила жалобным: – Ну, дай послушать. Страсть как любопытно, а тебе на суде танхын нужен, чтобы после никто не мог сказать, что всё было иначе. Поясню. Танхын – это свидетель, который присутствует при разбирательстве и является гарантом того, что решение каана будет исполнено. Его мог выбрать судья, могли привести с собой оппоненты, если приходили к согласию в отношении личности танхына, а могли и вовсе позвать первого попавшегося. Никто не отказывался, быть свидетелем почетно. Это же потом можно с важностью ходить к ответчику с проверкой, а к истцу за благодарностью. Да и просто не принято было отказываться. – Хорошо, – улыбнулась я, – будешь танхыном. Только не влезай, иначе отправлю назад к котелкам и сковородкам и оставлю только Юглуса. – И слова не услышишь, – заверила меня Сурхэм. В кабинете я уселась за стол, самопровозглашенный танхын встала рядом и скрестила руки на груди, строгая и неколебимая, как само Правосудие. А затем послышались шаги, и на пороге остановился высокий худощавый мужчина, знакомый мне лишь наглядно. Он оглядел кабинет, после остановил взгляд на мне… и щеки мужчины смущенно зарделись. Но вот его тело странно изогнулось, и тагайни почти ввалился внутрь. За его спиной стояла невысокая коренастая женщина. Рука ее еще была поднята, и стало понятно, что это ее толчок вынудил первого посетителя переступить порог. Следом вошел еще один мужчина, мрачноватый, с несколько отталкивающей внешностью. Портил его след от ожога, затронувший половину лица. За ним в кабинет шагнул следующий мужчина с хитрым прищуром голубых глаз. Его губы тут же растянула улыбочка, и я сделала вывод, что ко мне явился лис в человеческом обличье. Я даже так и прозвала его про себя. В отличие от обожженного, казавшегося неповоротливым и каким-то монументальным, «лис» был вертляв и юрок. И пусть пока он еще никак особо не проявился, но мне подумалось, что именно таков он и будет. – Милости Отца тебе, уважаемая Ашити, – пропел медовым голосом «лис». – Ох и хороша же жена у каана, глаз не отвести. А мудра… – Милости Белого Духа, добрые люди, – прервала я сладкоречивого посетителя. – Назовитесь. – Это, – вновь заговорил «лис», – мой брат, уважаемый всеми… – Просто имена, – снова прервала я его. – Так ведь я и говорю… – Это муж мой Меккер, – в этот раз прервала мужчину женщина и указала на долговязого скромника. – А я, стало быть, жена его – Сурук. – Я Алчун, – буркнул мужчина с ожогом. – А я его брат – Мингис, – наконец представился «лис». Молчал пока только Меккер. На его щеках продолжали цвести алые розы, и взор, скромно потупленный, не отрывался от пола. И, разглядывая своих посетителей, я пришла к выводу, что говорить будут Сурук и Мингис. Муж первой был чересчур впечатлительным и, судя по румянцу, натурой тонкой душевной организации, а брат второго, скорее всего, был немногословный и бесхитростный человек. Определившись с первыми впечатлениями, я спросила: – Что привело вас ко мне? Сурук и Мингис слаженно шагнули вперед, подтверждая мои наблюдения, и вместе произнесли: – Справедливости, – сказала женщина. – Милости, – произнес «лис». Сдержав улыбку, я попросила: – Разъясните, о чем спорите. – Он, – палец Сурук указал на Алчуна, – мерзкий вор. – Закрой рот! – прогрохотал последний, и Меккер, охнув, отозвался: – Ты что, Алчун… – И ты закрой! Ударив ладонью по столу, я призвала спорщиков к тишине и обратила взор на Мингиса-лиса. На его устах мгновенно расцвела улыбка, и мужчина заговорил: – Велика твоя мудрость, каанша, а красота… – Распелся, – фыркнула Сурхэм и тут же прикрыла рот ладонью, поймав мой взгляд. И из-под ладони донеслось: – Молчу. – Уважаемый Мингис, – мягко заговорила я, – если ты пришел сюда петь сладкие песни, то к чему было просить суда каана? Благодарю за приятные слова, но мне хочется услышать, о чем спорят Меккер и Алчун. Уважаемая Сурук, скажи ты. – И скажу, – воинственно откликнулась женщина. – А то, что Алчуна вором назвала, так оно так и есть. Вор он и есть. – За… – загремел в ответ оскорбленный Алчун, но Юглус сжал его плечо, принуждая к молчанию, и мужчина закрыл рот сам. – Слушаю, – кивнула я Сурук, предлагая продолжить. – Я и говорю, что во… – Суть, – уже тверже потребовала я, прервав очередное оскорбление. – Если Мингис будет лить с языка буртан, а ты обзываться, то Юглус проводит вас обоих на улицу, а я буду слушать Меккера и Алчуна. Меня все поняли? – Ответом мне стал слаженный кивок четырех голов. – Говори, Сурук. – Так я и говорю, – буркнула женщина обиженно. – Говорю, что Алчун украл у нас мгизанчи. Забрал и не отдает, а он от нашей мгизы! Я перевела взгляд на Алчуна, и в дело вступил Мингис. – Мой брат рассудил по справедливости, мудрая Ашити, – произнес «лис». – Ты ведь подумай только, их мгиза во двор к Алчуну зашла, там и родила. А пока рожала, все посевы затоптала и испоганила. И как же теперь быть? Стало быть, Меккер с женой сытые и довольные будут, а брат мой, его жена и детишки голодной смертью помирать станут? – голос Мингиса, набравший силы, вдруг драматически стих, и в глазах блеснула влага. Клянусь! – И как же быть теперь, уважаемая Ашити? Разве же не должны соседи по совести отдать мгизанчи моему брату? Он родился во дворе Алчуна, а значит, и жить ему там. Ведь как люди говорят? Где родился, там и дом твой. Вот и выходит, что дом маленького мгиза – это дом Алчуна. Так и мгиза Меккера рассудила. Иначе пошла бы рожать к нему на двор, а видать, плохо ей там живется, вот дитя свое и родила в другом дворе. Доли лучшей ему желала. – Я хмыкнула, а тагайни ввернул: – Ты лучше иных понять ее сможешь. – Почему же? – полюбопытствовала я. Сурхэм и Юглус мое любопытство разделили и устремили на Мингиса заинтересованные взгляды. – Рырха, о своих детях заботясь, тебе их отдала. Ты приняла детенышей и заботишься о них. Вот и мгиза Алчуну своего детеныша доверить захотела, а он о нем заботиться станет. Чем мгиз хуже рырха? Откинувшись на спинку кресла, я с новым интересом рассмотрела наглеца, а затем, вновь подавшись вперед, спросила: – Мгиза умерла в родах? – Жива и здорова, – мрачно произнес Алчун. – Забор мне сломала. – А что матери делать, когда ее дитя в чужих руках? – возмутилась Сурук. – Она к детенышу своему рвется! – После обернулась ко мне и опять ткнула пальцем в Алчуна: – А он ее гонит! И мгизанчи не отдает! И кто он? Вор и есть! У-у-у, – потрясла кулаком женщина. – Но ведь я же прав? – мало интересуясь мнением публики, вопросил у меня Мингис. Я улыбнулась и ответила: – Нет. Рырха перед смертью о своих детенышах заботилась, а мгиза жива и сама в силах позаботиться о своем дитя. – Вот! – воскликнула Сурук, толкнув мужа локтем в бок. Тот охнул и потер ушибленное место. – А я говорила! Говорила, что должен отдать нам детеныша! Мгиза наша? Наша. И мгизанчи тоже наш. Слыхал, Алчун, что тебе сама каанша сказала? Отдавай! – Не отдам, – насупился тот. – Почему? – спросила я. – Так ведь брат мой в разорении, – вновь заговорил Мингис. – Меккер и Сурук не желают помочь его горю, вот Алчун и оставил себе мгизанчи. Это плата, уважаемая Ашити. – Хороша плата, – хмыкнула Сурук. – Мгизанчи за пучок травы. Да и трава-то, тьфу. У меня такой полон огород. А мгиз – это мгиз… – Я готова вынести свое решение, – вновь хлопнув по столу ладонью, провозгласила я. – Мгизанчи должен быть возвращен Меккеру. – Так… – вскинул голову Алчун, но я вскинула руку, и он замолчал. – Меккер же должен восстановить разрушения, которые учинила его мгиза. Потоптанный урожай тоже должен быть возмещен натурально, то есть Меккер отдаст часть созревших посевов Алчуну или же их стоимость, которая будет определена мною по стоимости схожих трав на курзыме. Что выбираешь, Меккер? – Да дам я им то, что вытоптала мгиза, – фыркнула Сурук вместо мужа. – Я поставлю забор, – произнес Меккер и с укоризной взглянул на супругу: – Я же говорил тебе, что надо поставить. – Как отдаст мгизанчи, так и поставишь, – едко ответила та. – Быть по сему, – подвела я итог и спросила: – Слышали ли меня танхыны? – Слышали, – с готовностью ответила за себя и за Юглуса Сурхэм. – Всё слышали. Алчун и Мингис переглянулись. Брови брата с обожженным лицом еще больше съехались к переносице, и «лис» поспешил заговорить: – Велика мудрость твоя, каанша, только разве же это… – Мгизанчи возвращается к своей матери, – повторила я, понимая, что вертлявый братец пытается помочь присвоить детеныша мгиза. Еще бы! Пучок петрушки или теленок (выражаясь привычным для меня языком)? Конечно же, теленок, который еще и достался даром! Игра была вовсе не тонка, а потому не стоило затягивать это дело. – Более споров слышать не хочу. Юглус. Мой телохранитель усмехнулся и подтолкнул ушлого Мингиса с братом к выходу. Сурук поклонилась, благодаря за исход дела в их пользу. После задрала подбородок и вышла из кабинета с видом победителя. Меккер задержался. Он обернулся ко мне, опять зарумянился и с умиленным вздохом произнес: – Ох и хороша же ты, уважаемая Ашити… – Меккер! – рявкнули из-за двери. – Ой, – вздрогнул дамский угодник и поспешил за женой. Мы с Сурхэм проводили их взглядом, после переглянулись, и я усмехнулась, а прислужница покачала головой: – Ой и бессовестные. Мингис известный плут. Ишь чего удумали с братом, мгизанчи присвоить за так. Еще и к тебе пришли, совсем совести нет. – Он решил, что с женщиной договориться проще, – ответила я с улыбкой. – Красивых слов скажет, польстит, и маленький мгиз на дворе у Алчуна жить останется. – Нашел кому песни петь, – хмыкнула Сурхэм. Она покачала головой и направилась к выходу. – Пойду погляжу, как твое слово чтят. Я им, – и, погрозив в дверь кулаком, прислужница поспешила на продолжение представления. – Сходи, потом расскажешь, – ответила я. – Всё расскажу, – заверила меня Сурхэм уже из-за двери, а потом и вовсе покинула дом. Я обвела взглядом свои ларцы со свитками, остановила его на том, где висела табличка «Законодательство и право», вздохнула и сама покинула кабинет. Надо было заняться иными намеченными делами.