Глава 11

– Он ушел с матерью. Я оторвала взгляд от свитка и перевела его на байчи-ягира. Эгчен стоял на пороге кабинета, и, о ком говорит правая рука каана, было понятно и без лишних пояснений. Архам не оставил мать, и они вошли в Каменный лес, как мы и подозревали. Отложив то, чем занималась, я сделала приглашающий жест, и мужчина прошел к стулу для посетителей. Он опустился на него, мгновение молчал, но вдруг ударил по столу кулаком. – Все-таки ушел! – рявкнул байчи, обнажив чувства, о которых я не подозревала. – Он выбрал врага, – уже спокойно, но мрачно продолжил Эгчен. – Всегда выбирал. Нам не надо было слушать Танияра, надо было сразу убить его и эту тварь Селек. – Танияр дал брату выбор, – мягко заметила я. – Зачем? – Эгчен посмотрел на меня хмурым взглядом. – Мы оставили предателю жизнь, и теперь он вернется с илгизитами, чтобы забрать назад челык и таган. А потом отдаст таган поганым отступникам. Его надо было убить, – безапелляционно подвел итог байчи. – Ты сомневаешься в своих силах, Эгчен? – спросила я. – Или же думаешь, что Илгиз и его прихвостни сильней верных детей Белого Духа? А может, ты усомнился в своем каане? – Он ответил мне возмущенным взглядом. Ягиры не боялись драк. В них взращивали презрение к боли и смерти. Умереть в бою – это славная и почетная участь, такова была их мораль. Воины всегда были готовы к сражениям, но жизнь ценили и умирать не спешили. Однако и страха перед возможным концом не испытывали, уверенные в том, что после гибели сам Ягтыгур укажет путь храбрецам в Белую долину, где славные предки встретят их и примут как равных. Это была честь, великая честь, которая выпадала не каждому. Вообще верования тагайни о посмертии были любопытны. В Белую долину отправлялись все души, но тем, кто ничем себя не прославил, Отец давал право прожить новую жизнь, чтобы показать себя. И этих жизней могло быть великое множество, пока человек наконец не прославит свое имя. Вот тогда ему доставалась великая честь – остаться в Белой долине вместе с пращурами. Те, кто жил на Священной земле, обладали правом видеть духов, говорить с ними и даже заводить дружбу. Сам Создатель выходил к своим детям и вел с ними беседы. Ашит говорила, что своим любимцам Отец дарит силу, и тогда они могут приходить в мир живых по собственному желанию и помогать тем, кого посчитают достойными своей помощи. Так душа воина могла вселиться в тело ягира, и тогда в бою он становился неуязвим. Возможности такого духа не столь велики, как те, что даровал Ягтыгур, выбиравший своего любимца, но душа пращура оберегала носителя и даровала больше силы и ловкости. Впрочем, подобное подспорье мог получить не только ягир, но и люди, имевшие иные занятия. Так что встать в один ряд с духами было честью, а получить ее мог лишь достойнейший. И потому воины свято верили, что всем им уготовано местечко в Белой долине. Кто, как не они, могли заслужить такую награду отвагой и верностью? Именно поэтому Эгчен сейчас глядел на меня с возмущением, но я задала следующий вопрос, намеренно вызывая еще большее негодование: – Ты боишься, байчи? – Чего мне бояться, каанша?! – прогрохотал Эгчен, и я улыбнулась: – Отступников, Архама, Селек. – Кто они, чтобы я их боялся? – сурово вопросил байчи-ягир. – Тогда зачем ты пеняешь Танияру на то, что позволил брату выбирать? – Теперь и я ответила ему сердитым взглядом. – Или ты не веришь своему каану?! Тогда для чего ты спасал и оберегал его, когда Селек мечтала о его смерти? – Я верю Танияру и не боюсь илгизитов, – мотнул головой байчи. – Значит, ни к чему упрекать его в том, что Архам пошел за матерью, а не за братом, – выдохнув, ответила я. – Танияр дал ему выбор, и Архам выбрал и тем закрыл себе дорогу в таган. Если враги придут, то уже неважно, кто будет стоять во главе их войска. И Архам не тот, кто сможет повести за собой. Если илгизиты и сумеют прорваться, то он будет тем, кем и раньше, – бессловесной куклой. Править всё равно будет не Архам, ему оставят только открывать рот и произносить слова чужим голосом. Но мы даже не станем говорить об этом, потому что я верю в Танияра и верю в тебя, Эгчен. И всем ягирам я верю. Это наша земля, и Создатель стоит за нашими спинами. Или ты думаешь иначе? – Нет, – уже совсем спокойно произнес байчи, – я думаю так же. Но Архам… – Всего лишь прошлое, – улыбнулась я. – Расскажи, что было. – Эгчен кивнул. Наверное, стоит вернуться к тому моменту, когда Такир рассказал мне о том, как исчезли из-под надзора беглецы, и байчи-ягир отправил следопытов осмотреть побережье реки свежим взглядом. И тогда подтвердилась уверенная догадка Танияра – Архам с матерью ушли по реке. След от лодки на песке был четким, как и отпечатки ног, не подходившие размером никому из тех, кто оказался в тот день на берегу Куншале. Размер ноги неизвестного был значительно больше размера Селек, но меньше, чем у бывшего каана. Только Такиру или его сыну можно было адресовать следы, да вот обувь неизвестного оказалась иной. Она походила на тангани – сапоги ягиров, но у них носок был заостренным, а тут круглым. Так что след не мог принадлежать ни одному тагайни из Зеленых земель, потому что подобной обуви у нас не носили. А это уже подтвердило мою догадку о присутствии пятого человека. А раз наши шпионы не видели, что творилось у них под носом, значит, кто-то помог им ослепнуть. Я пока знала только один народ, кто промышлял вмешательством в чужой разум, – илгизиты. И неведомый помощник увел Архама и Селек по воде, как и говорил Танияр. Однако вышли они не там, где их ждали, и в лес отправились тоже в ином месте. Следопытам пришлось переправляться на другой берег, чтобы последовать за беглецами. Их обнаружили быстро и провожали, неприметные взглядам троицы в лодке. – Как выглядел третий? – живо заинтересовалась я, когда Эгчен дошел до этого места в своем повествовании. – Волосы белые, пониже Архама. Одежда без рисунка. Больше ничего приметного не заметили, – ответил байчи-ягир. – Илгизит, – в который раз утвердилась я в наших выводах. – Так выглядели и те, кто меня похитил. Тени среди таганов. Любопытно, – вдруг отвлеклась я, – почему они не прячутся? Ведь без узора они выделяются… – Не выделяются, – усмехнулся Эгчен. – Пустую одежду носят изгнанники. У них уже нет своей земли. Но в чужой таган они могут заходить спокойно, потому что там не сделали ничего плохого. Смерть и презрение ждут изгнанника только дома. – Тогда можно надеть одежду со знаками другого тагана, – пожала я плечами. – Или продолжать носить свою прежнюю одежду, кто узнает? – Узнают, – улыбнулся Эгчен. – Мы не знаем всех, кто живет в других таганах, но родня и знакомцы есть везде, да и сами много где бываем. Всегда есть кто-то, кто спросит о друге или брате, а потом расскажет, что видел такого-то, и спросит, передал ли он весточку. Если станет известно, что изгнанник нарушил закон, войдя в одеждах тагана, которому не принадлежит, его погонят отовсюду. Лучше честно. Бывает, что и пожалеют, и разрешат остаться, тогда и сменит пустую одежду на новую. Если больше никому зла не сделает, то и приживется на новом месте. Но обман будет наказан сурово. – Ясно, – кивнула я. – Продолжай. В общем, ночлегов у беглецов было три, и все они провели, выходя на противоположный от наблюдателей берег. Долго вышло из-за изгибов Куншале. К тому же делали остановки на отдых и прием пищи. И всё это время следопыты Эгчена не спускали с них глаз. То, что троица уже не вернется в лодку, преследователи поняли потому, что беглецы оттолкнули ее от берега на последней остановке и отправились дальше пешком. Пришлось нашим тагайни лезть в реку. Они нагнали бывшего каана с матерью и их помощника, но теперь место оказалось открытым, и пришлось держаться вдалеке. Однако следопыты увидели, как троица зашла за большие валуны, откуда в том месте начинался Каменный лес. Они даже крались какое-то время за беглецами, а потом проводник Архама и Селек повел их через болото, и преследователи остановились – дороги не было. Илгизит знал тропу, а тагайни не решились сунуться в топь, да и не хотели выдавать себя. С этого момента они оставили беглецов и вернулись к реке. Оттуда прошли до Огчи, где их встретили ягиры, ожидавшие появления беглецов. После этого следопыты снова вошли в Каменный лес по знакомой тропе, обследовали его более проходимую часть, а затем вернулись назад. Больше им там делать было нечего, и посланцы Эгчена вернулись в Иртэген вместе с ягирами, отправленными для засады. Что до нашего подозреваемого – Иргуса, то он вернулся в главное поселение Зеленых земель еще вечером за день до того, как следопыты пришли к Огчи. И был ли он как-то замешан в этом деле, осталось неизвестным. К Каменному лесу пришлый тагайни по-прежнему не приближался, да и сношений с кем-то подозрительным не имел. Вот и вся история. – Да уж, – подвела я итог рассказу байчи. – Подсказки бы нам не помешали. – Угу, – промычал Эгчен, и мы слаженно вздохнули. И я все-таки приняла решение, которого избегала все прошедшие дни в желании самостоятельно разобраться с происходящим, – отправиться к своей названой матери. Иного выхода я не видела, потому что вопросы продолжали множиться, а ответы отыскиваться не желали. Нам нужна была помощь. И, собрав свой выводок рырхов, мы с Юглусом, который охранял меня сегодня, поспешили в ашруз. А вместе с нами следовало обычное для таких выездов сопровождение – пять ягиров. Мы с Юглусом поделили детенышей, и я отправилась к шаманке. Я рассчитывала на ее совет, подсказку, на камни, в конце концов! И, пока ехали, тщательно составляла вопросы, чтобы в этот раз получить развернутые ответы, даже поклялась себе, что не стану спешить с выводами, чтобы опять не обмануться, как было с невестой Танияра. В общем, я была подготовлена и преисполнена радужных надежд. Священные земли встретили нас привычным умиротворением. И как только суетливый и шумный таган остался за спиной, на душу мою снизошла благодать, а следом и укол стыда, потому что к матери я ехала с очередным делом, а не ради встречи с ней. – Как только всё наладится, я приеду только ради тебя, мама, – шепотом заверила я шаманку. Мейтт задрал голову, заглянул мне в лицо, и я одарила его улыбкой. Торн тоже была со мной, а Бойла взял Юглус. Его Гереш к еще одному седоку отнесся спокойно, а вот Ветер сердился. Он бранился на меня за то, что мало навещала его в эти дни, потом на маленьких рырхов, пока они крутились у моих ног, затем на всех нас вместе, пока вез. Но все-таки вез, хоть и продолжал шипеть и мяукать. Торн, лежавшая поперек спины саула, лениво зевнула и более ничем своего отношения к возмущениям Ветра не выказала, а Мейтт даже начал рычать, кажется отвечая моему скакуну. Правда, этим и ограничился, хвала всем духам и богам, потому как я начала переживать, что рырх решит цапнуть или поцарапать саула, и ему это не понравится. Менее всего мне хотелось оказаться замешанной еще и в зверином споре. Однако на священных землях мои животные угомонились, наверное испытав то же умиротворение, что и я, и мир наконец был восстановлен. А когда мы проехали две трети пути, я услышала вой турыма, который предупреждал шаманку о гостях. А вскоре и он сам черной молнией уже мчался нам навстречу. Сначала просто зашевелилась высокая трава, а потом под ноги Ветру вылетел Уруш. А следом за ним бежал Малыш. Впрочем, он вскоре остановился и побежал назад, а турым остался. Он подпрыгивал, снова бежал рядом и опять прыгал то перед мордой саула, а то пытаясь дотронуться до меня. Ветер мяукнул, приветствуя своего приятеля, а рырхи заворчали. Они не спускали взгляда с Уруша, наблюдали за ним, а когда турым подпрыгивал, даже клацнули зубами, кажется пытаясь поймать шустрого зверя. – Нельзя, – строго велела я. А потом показался знакомый дом, ставший синим от цветов аймаля, давно успевшего оплести стены и крышу. И чем ближе мы подъезжали, тем отчетливее становился тонкий ненавязчивый аромат, источаемый цветами. – Мама! – не удержавшись, радостно воскликнула я и махнула рукой Ашит. Она стояла на крыльце, приставив к глазам ладонь козырьком. Рядом с крыльцом замер Малыш, а спустя минуту и Уруш побежал к своей хозяйке. Так что встречали нас обитатели священных земель в полном составе. И когда мы подъехали совсем близко, я увидела на губах матери сдержанную, но приветливую улыбку. Мне хотелось остановить Ветра и спешиться, чтобы поскорее обнять шаманку, но пришлось ждать, когда Юглус заберет у меня рырхов. – Ох ты, – произнесла Ашит, – а ты рырхами обзавелась. – Здравствуй, мама, – сказала я, наконец приблизившись к ней. После обняла шаманку и поцеловала в щеку, испещренную письменами. Она погладила меня по волосам, так ответив на ласку, затем сжала плечи и, отстранившись, заглянула в глаза. – Не в обиде я, у тебя забот немало, – сказала Ашит. – Хоть с делом приезжай, хоть без дела, я тебе рада, Ашити. – И я поняла, что она отвечает на мое обещание, произнесенное не так давно. Впрочем, мать говорила, что будет слышать то, что обращено к ней, и я смутилась. Ашит махнула рукой: – Не стыдись. Откуда рырхи? Я опустила взгляд и усмехнулась, рассматривая своих подопечных. Они сейчас жались к моим ногам, были настороженны и подозрительны. Мейтт порыкивал на турыма, тянувшего к детенышам любопытный нос. Малыш и вовсе не стал приближаться. Снова подхватив маленького вожака и его сестру, я направилась к дому, Юглус с Бойлом следом, Уруш отставать не стал. Он еще своего знакомства с новыми гостями не закончил, а саулы и йенах остались во дворе. Разве что Ветер снова мяукнул. – Не ворчи, – отмахнулась я и, пропустив шаманку, вошла в дом. Нас ждал пирог, испеченный матерью для меня. И я уже не стала удивляться тому, что она была готова к встрече. Вещая – и этим всё сказано. Уже сидя за столом, я в который раз рассказала историю появления у меня лохматых подопечных. В отличие от всех остальных мама ни разу не удивилась и не возмутилась, зачем я принесла рырхов в поселение. Ее не волновало, как кийрамов, жизнь хищников в неволе и, как тагайни, безопасность жителей Иртэгена. Просто было любопытно, как я заполучила мою троицу. А когда я закончила, она усмехнулась: – Значит, и с Хайнударом сдружилась. Тагудар давно уж смотрит на тебя милостиво, с тех пор, как дурачилась с турымом, а теперь и его братец доверился. Гляди, не обижай рырхов, а то и он обидится. Раз доверил – цени. – Выходит, с близнецами мы друзья? – улыбнулась я. – Выходит, так, – пожала плечами Ашит. – Ешь пирог, – и подложила мне новый кусок. – Потом говорить о делах станем. И пока мы с Юглусом лакомились угощением, рырхи обступили Уруша, знакомясь с ним. А еще спустя некоторое время, когда он направился на улицу, малыши последовали за ним. Я лишь удивленно приподняла брови, а мама махнула рукой: – Им здесь бояться нечего, чувствуют. Пусть гуляют, Уруш присмотрит. – А затем велела: – Говори, зачем приехала. – Разве ты не знаешь? – спросила я с любопытством. Мать поднялась из-за стола и отошла к полкам, где у нее стояли мешочки с травами, взяла один и принесла его. Положив передо мной мешочек, она сказала: – Забери. Заваришь себе щепоть, когда будешь много думать. Как устанешь думать, так и завари. Поможет. – После уселась на прежнее место и посмотрела на меня. – Я знаю всё, что гнетет тебя. То, о чем ты спрашивала, когда думала обо мне. Но что хочешь от меня? – Получить ответы, – сказала я. – Они мне нужны. – И как же я дам их тебе? – Но ты же можешь помочь мне отыскать путь, верно, мама? Можешь указать на врагов и того, кто отравил Мейлик? – Я не стану взывать к духам, – ответила шаманка. – Они уже многое тебе дали. Ты знаешь, Отец указывает путь, но идти по нему дети должны сами. Вот и ступайте. Поджав губы, я отвернулась, чтобы справиться с всколыхнувшимся раздражением. Впрочем, быстро взяла себя в руки и даже мысленно попросила прощения у Создателя. Всё верно, я желала, чтобы решение задачи далось без всякого на то труда, чтобы учитель сам открыл мне его. Мораль Белого Духа была иной. Его дети должны были сами учиться и набивать шишки, множа этим собственный опыт. Я знала об этом, мама говорила еще до того, как привела меня в Иртэген. – Ну… хорошо, – наконец произнесла я. – Тогда, может быть, камни? Я хочу спросить у камней. – Спроси, – пожала плечами шаманка и снова поднялась из-за стола. Я проводила ее подозрительным взглядом, уже ожидая, что мне просто вручат камни и предложат с ними побеседовать, раз уж мне так хочется. Однако мама издеваться надо мной и не думала. Она уселась на пол, высыпала камни на блюдо и поманила меня к себе. Впрочем, я и сама уже спешила к ней, повторяя про себя заготовленные вопросы. И все-таки первое, что я спросила, когда уселась напротив, было: – Мама, расскажи, как обращаться к камням? Как задать вопрос, чтобы ответ был нечто большее, чем просто «да» или «нет»? – Задай вопрос так, чтобы нельзя было ответить просто «да» или «нет», – сказала шаманка. – Ну, хорошо, я попробую, – чуть подумав, кивнула я. – Я хочу знать, кто, где и как отравил Мейлик. Ашит тряхнула блюдом. Камни подлетели в воздух… и половина осыпалась на пол. – Хм… Шаманка нахмурилась. Она собрала камни и бросила их на блюдо, затем вновь тряхнула, но опять рассыпала по полу. И в третий раз повторилось то же самое. Юглус, сидевший за столом всё это время, подошел к нам и устремил на Ашит вопросительный взгляд. Мама в четвертый раз тряхнула блюдо, но камни опять разлетелись. – Может, по оставшимся виден ответ? – с надеждой спросила я. – Задай другой вопрос, – вместо ответа велела Ашит. Подумав, я упростила вопрос: – Мейлик отравили на старом подворье? Мать тряхнула блюдом, и в этот раз камни упали обратно, ни один не слетел мимо. – Нет, – ответила шаманка. Я подалась вперед и задала новый вопрос: – Ее отравили в доме матери? – Нет, – озвучила мать ответ камней. – Но она же нигде больше не была! – воскликнула я. – Она была еще где-то? Камни разлетелись по полу, и я досадливо фыркнула. После выдохнула и задала очередной вопрос: – Где и когда ей дали яд?! И вновь камни слетели с блюда на пол. – Нет ответа, – подвела итог Ашит. – Задай другой вопрос. Нахмурившись, я опять задумалась и в этот раз молчала значительно дольше. Если исходить из тех ответов, что дали камни, то Мейлик была отравлена где-то еще, но разве такое возможно? Она с утра и до вечера находилась у матери. На поляну ходили тоже вместе. А после того как вернулись, третья жена Архама на улицу не выходила. Или… Или ее не заметили, когда она покинула родительский кров. Например, вышла через заднюю дверь, и ее попросту не увидели. Могло быть такое? По идее, да. А если тайно уходила, то куда? – Кто отравил Мейлик? – наконец спросила я, не особо ожидая ответа. Ответом мне стал очередной камнепад мимо блюда. Скрипнув зубами, я ударила ладонью по полу и задала совсем иной вопрос: – Эчиль верна Танияру? – Да, – ответила мама, и я вздохнула с облегчением, но все-таки задала следующий вопрос: – А мне? Мне она друг? – И выругалась уже через мгновение: – Проклятие! Почему они не дают ответа, который мне особенно важен? – На всё воля Создателя, – ответила Ашит, собирая рассыпавшиеся на пол камни. – Но я могу ей доверять? Шаманка тряхнула блюдо и усмехнулась: – Камни говорят, решать тебе. Шумно выдохнув, я задала последний вопрос: – Чего нам ожидать в скором будущем? И вновь мама тряхнула блюдом, а затем поглядела на меня и ответила: – На твой вопрос ответит муж, когда вернется. И я не выдержала: – Да что я им сделала?! Почему они не желают разговаривать со мной? – Что смогли, то ответили, – сказала Ашит и ссыпала камни в мешок. – Ничего они не ответили, только запутали еще больше, – фыркнула я. – Никогда больше не стану их спрашивать, толку никакого. Шаманка ткнула пальцами мне в лоб. Голова моя откинулась назад, и я испытала обиду за этот толчок, явно заменивший затрещину. – Мама! – Неблагодарная, – сурово ответила Ашит. – Что должна была узнать, ты узнала, остальному, значит, не время. Поклонись Отцу, скажи спасибо за милость и делай то, что привыкла, – думай. Вон травку пей, что я дала, глядишь, опять поумнеешь. – И добавила строго: – Кланяйся. – Не буду, – всё еще обиженная буркнула я. Однако поднялась на ноги и, выйдя из дома, склонила голову, благодаря Белого Духа за его доброту ко мне. Хотя, признаюсь честно, посетовать мне было на что. Но мое недовольство оставалось только моим, и никто не спешил ниспослать мне просветления. Значит, опять придется полагаться на собственный разум. – Отец, ну хоть маленькую подсказочку, – шепотом взмолилась я, Создатель остался нем и незрим. – Ну и пусть, сама разберусь, – вздернула я нос и уселась на ступеньках крыльца. Мои мысли сами собой вернулись к Мейлик и ответу камней. Не травили ни дома, ни на подворье. И что бы это означало? Уже хотела позвать мать, но вспомнила тычок и насупилась. Она вышла сама. Устроилась рядом и устремила взгляд во двор. Не глядя на меня, шаманка протянула леденец на палочке. – Знала, что пригодится, – сказала она. – Держи. – Спасибо, – проворчала я, но леденец взяла и лизнула. – М-м-м, – с удивлением промычала я, угощение было приятным, и толика кислинки оказалась кстати, сделав вкус более насыщенным. – У меня в поселении такие делали, – сказала Ашит и погладила меня по коленке. – Я ни разу не видела в Иртэгене подобных сладостей, – отметила я, ненадолго вытащив леденец изо рта. – В Зеленых землях их не делают, – ответила мама. Я развернулась к ней и с интересом посмотрела на шаманку, вдруг подумав, что никогда не спрашивала, откуда она родом. – Из Малой горы, – ответила мать на невысказанный вопрос. – Там родилась, там выросла, оттуда сюда пришла к старому Айдыберу. Он уже совсем ветхий был, почти без сил, но мудрый. Шаман меня на пороге встретил. Я иду, а он стоит и рукой машет. Заходи, говорит, заждался. Стал он меня учить, всё, что сам знал, передал. А когда обучил, к Отцу отвел. Из пещеры я уже со знаками Белого Духа вышла – благословил, стало быть, нового шамана, а Айдыбер так там и остался. Его время вышло. Однажды и я зайду туда, чтобы уже не вернуться. – Я сжала ее руку, и Ашит усмехнулась: – Не бойся, я еще здесь побуду. Рано мне в Белую долину, не ждут меня там еще. – И то верно, – улыбнулась я и опустила голову на плечо названой матери. – Со мной лучше оставайся. Как я без твоей мудрости? – Ишь ты, – хмыкнула Ашит. – То пальцем ее не тронь, а то мудрость ей моя нужна. – Делиться мудростью и рукоприкладство – вовсе не синонимы, – ответила я и добавила: – В общем, драться – дурно. – А получить ответ и фыркать? – прищурилась шаманка, и я возмутилась: – Так был ли ответ? И что это вообще за ответ? Только еще больше запуталась. Ни в доме матери, ни на старом подворье Мейлик не травили… – Вот и скажи мне, что это значит, – потребовала мама. За спиной послышались шаги, и Юглус устроился позади нас, опустившись на деревянный настил. Он скрестил ноги и затих, став беззвучной, но явно любопытной тенью. Полуобернувшись, я посмотрела на него, усмехнулась и устремила задумчивый взгляд во двор, где наслаждались жизнью наши звери. И улыбка сама собой скользнула на уста. Мои грозные рырхи, ведомые Урушем, носились за Ветром. Саул взбрыкивал, умудряясь никого не задеть, после отпрыгивал боком и, сделав круг, прятался за Гереша. Покровитель Ветра шипел на малышню, сердито мяукал, и, как только рырхи начинали порыкивать в ответ, а турым кусал его за ноги, саул Юглуса отбегал, возвращая четырем головорезам их добычу. И всё начиналось заново. А единственный, кто был за всех сразу, – это Малыш, который то прятался с Ветром за Гереша, то гнался за ним вместе с Урушем. В общем, им было весело, и о людях, кажется, никто не вспоминал. – Бедный Ветер, – хмыкнула я. – Ему нравится играть, – ответила мама и повторила: – Растолкуй мне, что тебе сказали камни. В первую минуту я собиралась высказать всё то, что уже сказала ранее, но, едва открыв рот, тут же его закрыла и задумалась уже по-настоящему. Мне вдруг открылось, что я кружусь вокруг одной и той же мысли – мне не указали на тайного врага, который опоил Мейлик. Но ведь было сказано много больше. К примеру, на подворье третью жену не травили, а значит, все, кого я подозревала, невиновны. И в первую очередь Эчиль, а это вело к вопросу доверия. «Решать тебе», – ответили на этот вопрос камни. А все мои подозрения основывались исключительно на ее участии в истории с ядом. Однако Эчиль касательства к ней не имела, и это уже точно. К тому же она верна Танияру. Вывод… – Эчиль мне не враг, – удовлетворенно кивнула я. – С этой минуты я снимаю с нее подозрения. – Хорошо, – кивнула Ашит. – Что еще? – Прислуга на подворье и ягир Аныбай тоже чисты от всяких подозрений, – сказала я, и из-за плеча донеслось тихое ворчанье: – Аныбай и не мог отравить воду. – Да, Юглус, но исключать его сразу было нельзя, – отмахнулась я, и мой телохранитель снова превратился в молчаливую тень. – Что еще? – спросила мама. – Мать Мейлик тоже непричастна, – ответила я и задумалась. Теперь и вовсе выходила какая-то чушь. Я бы и вовсе подумала, что отравления не было, если бы не видела Мейлик при смерти, не разговаривала с Орсун, признавшей в отраве корень растения тэрде, точнее, последствия отравления настоем того корня. Да и Эгчен с ней согласился, как и Берик с Юглусом. Их этому учили. – Мама, корень тэрде от чего принимают? – спросила я. – От глупости, – ответила шаманка. – Умный к нему не притронется, а без дурака земля чище станет. От тэрде берут только листья, и только когда распустятся. Позже уже нельзя. Корень не берут совсем, он ядовитый. Кивнув ей, я опять ушла в размышления. Значит, ошибка в приготовлении лекарственного настоя исключена. Это было намеренное отравление, которое произошло в неизвестном месте неизвестным человеком. – Выходит, она все-таки куда-то сбегала из дома матери, – снова заговорила я. – Но как она могла это сделать? Переоделась в другое платье и вышла где-то позади дома? – Не могла, – уверенно ответил Юглус. У меня было иное мнение. Дом вышивальщицы не подворье каана, у ворот которого стоит стража. Если бы ягиры ходили за женами Архама, как телохранители, то еще можно было бы усомниться, а так… Если нужно выбраться незаметно, то возможность найдется. Но это подтверждало, что у Мейлик есть секреты и сообщник. – Спросим через Эгчена, – решила я. Мы немного помолчали. Шаманка не влезала в ход наших рассуждений. Она смотрела на игрища животных и, кажется, совсем отключилась от беседы. Впрочем, это была моя названая мать, и ее отстраненный вид вовсе не говорил, что она не слушает нас. – А может… – неуверенно произнес Юглус, и я обернулась к нему. – Может, она сама себя? – Я хмыкнула, и ягир продолжил: – Ты спросила, травили ли ее, и камни не дали ответа. Так, может, она сама выпила яд? – От тоски по мужу? – насмешливо спросила я и отмахнулась: – Если бы она хотела покончить с собой, у нее было немало возможностей сделать это. К тому же у нее дочь, что же Мейлик бросит ребенка, когда даже отца рядом нет? Она твердит, что они с Архамом еще встретятся, и вдруг решила наложить на себя руки? Чушь. – Если бы хотела, – с нажимом сказал мой телохранитель. – Она ведь пришла на подворье, где много людей. Если бы ей стало плохо, за Орсун сразу бы побежали, а от корня тэрде умирают не быстро. Успели бы спасти. – Да зачем ей это?! – воскликнула я. – Я понимаю, если бы она хотела обвинить кого-то другого, но у нас хоть и были подозреваемые, однако обвинить кого-то из них не хватало доказательств. Эчиль умолчала, что была на кухне, Аныбай принес воду, и можно было бы сказать, что имелся кто-то третий, кого покрывает первая жена и не заметил ягир, но в точности сказать это было невозможно. Некого было обвинить… – А если бы ты не пришла на подворье, то у нее бы всё вышло, – упрямо парировал Юглус. – А если бы ты не велела принести воды, она бы сама могла попросить… Он многозначительно замолчал, а я отвернулась и задумалась. Логика в его словах была, и можно было подумать, что Мейлик и вправду хотела кого-нибудь подставить. Например, ту же Хасиль. Третья жена была на поляне, а после могла видеть, что я отправилась на подворье и поняла, что стану допрашивать смутьянку. Вторая жена указала бы на Мейлик, и тогда свести на нет ее обвинения можно было, развернув их в обратную сторону. Вроде как Хасиль просто мстит счастливой сопернице и хочет от нее избавиться. Сначала выставила подстрекательницей, а потом и вовсе отравила. «Жертву» спасают, а «отравительницу» казнят. Однако явилась я и испортила всю картину. Хотя Хасиль испортила раньше, когда накинулась на Мейлик, после этого разговора, во время которого можно было бы «опоить бедняжку», ничего уже не могло произойти. Только если через прислужников. – Проклятие, – мотнув головой, проворчала я. – И вновь одни вопросы и догадки. И все-таки дело сдвинулось с мертвой точки. Теперь я знала, что прежние подозрения были пустыми, и можно было выпускать арестантов. – Да, – ответила я своим мыслям, – сегодня откроем ворота. Если права я и Мейлик к кому-то ходила, где ее отравили, то мы узнаем к кому, а если сама себя, то всё равно будем за ней наблюдать. Она еще во время допроса показала, что не является тихой скромницей, какой мы все ее считали. На мои обвинения Архама в непорядочности она отвечала не слезами или уверениями, что я ошибаюсь, а вступила в открытое противоборство. Так что ожидать можно чего угодно. Да и слишком уж загадочны они со своей матерью. – Хорошая мысль, – кивнула шаманка. – Смотри, сколько тебе камни сказали, а ты их обидела. – Сейчас пойду и каждый перецелую, – усмехнулась я. – Не надо, – улыбнулась Ашит, – избалуешь еще. Потом без поцелуев говорить не будут. Мы вернулись в Иртэген, когда сумерки уже подкрались совсем близко, семь человек и три рырха, беззастенчиво спавшие на спинах Ветра и Гереша. Пятеро ягиров, ждавших моего возвращения от шаманки, как и полагалось на границе священных земель, ехали позади меня, только Юглус был рядом. На душе царило умиротворение. Сейчас не хотелось заниматься делами, что-то расследовать, кого-то подозревать. Хотелось остановиться и завалиться в траву, раскинув руки, и лежать так, глядя в небо, чтобы не пропустить тот момент, когда потемневшая синева окончательно растворится в темноте, явив бриллиантовую россыпь звезд. И мысль, что ночь ничего не изменит и с освобождением моих узниц можно подождать еще немного, всё более укоренялась в моем сознании. Скоро они уже лягут спать, а когда проснутся, узнают, что время заточения закончилось. Подворье не крепость, их комнаты не казематы, да и детей ночью не бросят. До утра вполне подождут. Придя к этой мысли, я удовлетворенно кивнула сама себе. В Иртэген я въезжала полная благодушия. Люди приветливо махали мне руками, кланялись, я отвечала тем же. – Куда ездила, каанша? – спросила меня Хансы – жена рыбака Албаса. – К матери, – ответила я. – Здорова ль вещая? – Здорова и шлет всем свое благословение. – Пусть хранит ее Белый Дух. Вот так и добиралась. Оставив саулов в ашрузе, мы с Юглусом направились к новому подворью. Рырхи теперь семенили рядом со мной. Первым бежал деловитый Мейтт. Стоит отметить, что он постепенно всё увереннее выбивался в лидеры, всегда оставался на острие, за ним следовала Торн. Иногда она задирала маленького вожака, но тот давил сестру авторитетом и весом, который исправно набирал его растущий организм. Бойл главенствовать не рвался, но всегда был у брата на подхвате, и, если рырха начинала вредничать, этот брат непременно прихватывал ее за заднюю лапу. Впрочем, жили детеныши вполне мирно и дружно, всё еще оставаясь детьми, однако время, когда они должны были достигнуть юношеского возраста, уже было не за горами, и вот тут для меня должны были начаться определенные сложности. Их надо было учить охотиться. По известной причине я даже думать не могла о том, что буду присутствовать при том, как загонят и убьют невинное живое существо, не то что сама поведу свою стаю. – Улбах, неужто я сама должна учить их охотиться? – с мукой вопросила я вожака, когда он наставлял меня, как воспитывать юных рырхов. – Мать учит, – строго ответил он. Я страдальчески скривилась. – Ашити не любит охоты, – сказал тогда Танияр. – Она печалится, когда видит убитых животных. – Но как же ты ешь мясо, Ашити? – удивилась Дайкари. – Не ест, – снова ответил за меня мой супруг, – если увидела зверя. – И охоту не люблю, – еще раз напомнив, вставила я. Улбах тогда задумался, а после сказал: – Бывает, что мать приводит детенышей в стаю, когда они еще малы. Такое бывает, если рырха сильно ослабела. Тогда молодняк идет охотиться с другими рырхами. Смотрят и учатся. Приводи их к нам, и мы вместе пойдем на охоту. Ты тоже, они пока еще идут за матерью. – Нет, – ответил Танияр. – Ашити – мать, я – вожак, а мой народ – их стая. Так они должны видеть нас и чувствовать. Мы сами выведем их на охоту, когда придет время. Кийрамы ближе к зверям по духу, но мы тоже умеем охотиться. – Только Ашити возьми с собой, – не стал спорить Улбах. Так что я содрогалась в предчувствии своей первой охоты, и почему-то я была уверена, что эта охота и вправду будет первой. Однако время еще оставалось, и пока мои малыши если на кого и охотились, то на Сурхэм, особенно если в ее корзине лежало мясо. Прислужница бранилась, даже замахивалась на юных хищников, но на их защите была я, и потому рырхи, усевшись перед недовольной женщиной, слушали ее сердитое ворчанье и явно не мучились угрызениями совести. А получив законную порцию «добычи», и вовсе переставали обращать на нее внимание. – Они скоро нас сожрут, – качала головой Сурхэм. – Значит, будем кормить их еще лучше, – улыбалась я. – Сожрут и не подавятся, – отмахнулась прислужница. Впрочем, она уже привыкла к нашим зверям и сама была не прочь потрепать их и побаловать, пока я не вижу. А если я все-таки видела, то «не замечала». Вреда от этого баловства не было. Но я несколько отвлеклась. Вернемся на улицы Иртэгена в настоящее время, а там было на что посмотреть. И это что-то открылось мне, когда до подворья осталось совсем немного. У ворот нашего с Танияром дома стояло несколько человек. Какая-то женщина размахивала руками перед носами равнодушных ягиров, после оборачивалась к нескольким зевакам и махала руками уже перед ними. – Это еще кто? – нахмурившись, спросила я. Юглус присмотрелся и ответил: – Так это же Хенар – мать Мейлик. – Как любопытно, – отметила я и направилась к своей визитерше снедаемая любопытством. Однако дойти и обнаружить себя не успела, потому что Хенар неожиданно развернулась, поведя рукой в широком жесте, и увидела меня. И тут же ладонь ее сжалась, и только указательный палец остался направлен в мою сторону. – А вот и каанша, – издевательски протянула женщина и подбоченилась. – Сама-то ходит где хочет, а жен Архама на подворье заперла. И всё после того, как Хасиль сказала, что думает, на сангаре. Когда бы такое было, чтобы людей, будто зверей, запирали? В чем их вина? Если Хасиль виновата, то с нее и спрос, а моя дочь ничего худого не сделала, а ее под замок?! Сидит она там одинешенька, и даже мать к ней не пускают, – закончила Хенар плаксиво и накрыла глаза ладонью. – Милости Отца вам, добрые люди, – приветствовала я иртэгенцев. Меня встретили внимательными взглядами, но на приветствие ответили. – О чем шумишь, Хенар, покой иртэгенцев смущаешь? – полюбопытствовала я. – Да как же мне не шуметь, если моя дочь закрыта на подворье? – возмутилась вышивальщица. – За что жен Архама мучаешь? Думаешь, власть у тебя, раз мужа рядом нет? Вот вернется Танияр, он с тебя за такое беззаконие спросит, ох спросит, – она потрясла пальцем, теперь направленным вверх. – Никогда такого до тебя не было. Всегда жили по законам Белого Духа, пока пришлая каанша не объявилась. Какого рода неведомо, откуда явилась – тоже. Зато всё вверх ногами поставила… – А какого рода твоя дочь, Хенар? – прищурилась я. – Что? – опешила женщина. – Откуда ты ее привела? Кто ее отец? Как звать, какого рода? За кем ты была замужем? Где столько лет пропадала? Чем занималась? И откуда тебе знать, как жили в Зеленых землях, когда уехала отсюда юной девушкой, а вернулась с дочерью на выданье? Никогда ты не навещала своей семьи, к себе никого не звала. Твоего мужа, отца Мейлик, в глаза никто не видел. И потому не тебе судить меня, Хенар, не тебе говорить о законах покинутого тобой тагана, раз иной таган тебе милей был. Что до моего рода, то матерью мне стала вещая Ашит, а отцом – Белый Дух. – Какой ты крови, каанша? – ядовито вопросила женщина. – Столь чистой и благородной, что тебе, простой вышивальщице, мне в пояс надо кланяться, однако я готова говорить с тобой на равных, если ты вспомнишь о почтении, потому что перед тобой, как ты справедливо заметила, каанша. А если продолжишь плеваться ядом, ответа не услышишь, но сама на мои вопросы ответишь. Их у меня немало, как ты успела заметить. Говори, зачем явилась к моему подворью. – Но ведь и вправду, уважаемая Ашити, – заговорил один из иртэгенцев, привлеченных скандалисткой, пока та буравила меня тяжелым взглядом, – почему жен Архама заперла? Какая на них вина? Я повернулась к нему и ответила удивленным взглядом: – С чего вы взяли, что ворота закрыты в наказание? – Хенар права, после того как Хасиль на сангар вышла, ворота закрылись, – заметила молодая женщина. – Нет, – я отрицательно покачала головой. – Если вы так пристально за воротами старого подворья следите, то как же не заметили, что до вечера ворота были открыты? Хасиль вас еще днем созвала, а ворота закрылись только вечером. И тогда стоит задаться вопросом – что же произошло, раз утром они уже не открылись? – Что? – с любопытством спросили меня люди. Скорбно вздохнув, я ответила: – Кто-то отравил Мейлик… – Что?! – взвилась Хенар. – Мою дочь отравили?! – А после бросилась в сторону старого подворья: – Доченька! Я кивнула Юглусу, и он, стремительно догнав вышивальщицу, притащил ее обратно. – Пусти! – задергалась она. – Я хочу увидеть свою дочь! Пустите меня к ней! – Каанша, как же можно так с матерью? – Пусти ее к дочери, открой ворота… – Белый Дух… – Отравили мою Мейлик, отравили, – подвывала Хенар, раскачиваясь в руках Юглуса. – Отравили… – Отпусти ее, Ашити! Я переводила взгляд с одного возмущенного иртэгенца на другого, слушала их, дав разгореться негодованию, а после подняла руку и спросила: – Почему никто из вас не задал вопрос – кто отравил? Почему не спрашиваете, почему все-таки закрыли ворота, если жертва на подворье, а не вне его? И почему никто не спросил о самой Мейлик? Люди разом замолчали и переглянулись, даже страдающая мать притихла и впилась мне в лицо пристальным взглядом. – Кто? – спросила она. – Кто удумал душегубство? Это кто-то на подворье? И ты оставила мою дочь рядом с убийцей! – Или спрятала от убийцы? – прищурилась я. – Мейлик пришла на подворье уже отравленной. Где была твоя дочь, Хенар, пока не вернулась в дом своего мужа? Теперь все взгляды сошлись на ней. Все знали, что третья жена с утра до вечера сидит у своей матери. Да и мои вопросы о прошлом сейчас должны были начать всплывать в памяти. Вопросы, на которые вышивальщица так и не ответила, предпочтя продолжить нападение. Глаза иртэгенцев постепенно заполнялись подозрительностью. И женщина, уже открывшая рот, чтобы ответить, вдруг завертела головой и воскликнула: – Ты не на меня ли указать хочешь?! Я ее мать! А на подворье… – Никому не нужна жизнь Мейлик, – отчеканила я. – Кого им делить? Мужа, который их бросил? Подворье? Так никто жен бывшего каана оттуда не гонит, обещая оставить только одну. Танияр заботится о свояченицах и племянницах. В их жизни ничего не изменилось, кроме того, что муж сбежал с матерью-убийцей. – Хасиль… – За что Хасиль убивать Мейлик? – вновь прищурилась я. – Уж не за то ли, что твоя дочь подучила ее выйти на сангар и настроить людей против их каана? Так вот за это Хасиль устроила склоку, но ни пить, ни есть Мейлик не давала. И плохо твоей дочери стало, когда она разговаривала со мной и с ягирами. Укажешь на меня или на них? Так мне враждовать и изводить жен Архама незачем. С Эчиль я дружна, Хасиль не замечаю, а Мейлик – одна из многих. Ягиры же и вовсе до яда не опустятся, они воины и доблесть видят в честном поединке. И вовсе не со слабой женщиной. Вот и выходит, что твоя дочь принесла яд в себе. И потому я еще раз спрашиваю, ходила ли она куда-нибудь, пока была у тебя? Хенар отвела взгляд. Она покусывала губы, но ответить пока не спешила. Я ждала, понимая, что признание в том, что Мейлик могла тайно сбегать из дома матери, навлечет на ее дочь подозрения, и в супружеской неверности в том числе. – Уважаемая Ашити. – Я посмотрела на мужчину, уже говорившего первым. – Почему же ты всех жен закрыла, если беда только с одной случилась? – Мейлик нужно было выздороветь, – ответила я. – Хасиль на нее зла за то, что Мейлик подговорила ее выйти на сангар. И чтобы они опять не сцепились, я попросила Эчиль приглядеть за порядком. Вот и выходит, что за воротами остались все три. Сейчас Мейлик уже совсем здорова, и завтра ворота откроются. Если бы Хенар потерпела еще один день, как терпела всё это время, то завтра бы уже обняла свою дочь. Правда… мы так и не знаем, кто отравил Мейлик, а ее мать не спешит нам ответить. – Но не я же! – воскликнула женщина. – Чужим людям травить Мейлик незачем, а мне, ее матери, понадобилось?! – Думаю, нам стоит поговорить, – сказала я и указала ей на ворота: – Войдем. – После перевела взгляд на иртэгенцев и улыбнулась им: – Расходитесь. Добрых снов. Хенар чуть замялась, но все-таки направилась по указанному направлению. Когда мы входили в открывшиеся ворота, люди всё еще не спешили разойтись, им нужно было обсудить новости. И зерно сомнения, сознательно посеянное мной, уже давало всходы. Таинственность, окружавшая Хенар и ее дочь, теперь, когда на нее указали, стала подозрительной. – Кто же отравил? – долетел до меня вопрос, заданный вполголоса. – Точно не мать, – послышался ответ, и как подтверждение моих мыслей один из иртэгенцев произнес: – А кто знает? Что мы вообще о Хенар знаем? Отлично! Люди начали сомневаться в личности вышивальщицы и ее дочери, а значит, и их выпады в сторону каана и его политики будут вызывать ответные вопросы. По крайней мере, слушать и сочувствовать уже должны меньше. Да и моя чужеродность уже не казалась такой исключительной. Неизвестное происхождение третьей жены Архама выглядело немногим лучше. – Говори, – велела я, когда мы остановились во дворе. Вести эту женщину в дом я не хотела. Не зная толком, чего от нее ожидать, я решила не впускать ее в свое жилище. – Что тебе сказать? – враждебно, но все-таки уже спокойнее спросила Хенар. – Ходит куда-нибудь Мейлик? Рассказывать всему тагану я не собираюсь, но мне надо знать. Иначе у меня остается только один отравитель, и это ты, Хенар. Больше Мейлик нигде не была. Женщина насупилась, отвела взгляд и буркнула: – Есть у нее друг, – но тут же поспешила заверить: – Мейлик верна мужу! – И снова отвернулась. – Ей плохо без Архама, дочь сильно печалится. Ходит к нему редко, только хочет, чтобы он про мужа ее узнал. А как узнает, где он, так… – вышивальщица запнулась, однако закончила: – К нему уйти хочет. – Ясно, – задумчиво кивнула я. – И кто же он? Хенар протяжно вздохнула и буркнула себе под нос, но я услышала: – Илан. – Илан? – переспросила я. Женщина кивнула, и я задала следующий вопрос: – И в тот день ходила? Она отрицательно мотнула головой, после кивнула и наконец пожала плечами: – Не знаю. Я сама уходила, может… может, и сбегала к нему, не видела. – А дочь? – Спала, наверное. Мы еще недолго поговорили, и Хенар ушла, и, как только она скрылась за воротами, я велела Юглусу: – Скажи, чтоб проследили, куда пойдет. А когда он вернулся, я ответила на немой вопрос: – Вроде и ответила разом на несколько вопросов, но… Она все эти дни спокойно сидела, только раз к старому подворью подходила. А сегодня, когда я из Иртэгена уехала, бросилась к подворью. Уж не для того ли, чтобы людей завести и поселить сомнения, пока я ответить не могу? И мои вопросы о себе и дочери она тоже оставила без ответа. А еще Хасиль обвинила, и на Илана указала. Какой ему смысл Мейлик травить? – Он родственник Селек, а она служит илгизитам, – заметил Юглус, и я, на миг остановив на нем взгляд, согласно кивнула. – И Селек с Архамом к илгизитам ушла, и о прошлом Хенар с дочерью нам ничего неизвестно, а Илан, выходит, связующее звено. Любопытно… Но всё это требует проверки. – Требует, – согласился мой телохранитель. – Р-р, – поддакнул Мейтт, у остальных рырхов возражений тоже не нашлось.