Глава 14

Танияр уехал, а вместе с ним и ягиры. Почти опустели их казармы, только небольшая часть осталась в Иртэгене, чтобы сберечь столицу и тех, кто укроется за ее стенами, если враги сумеют пройти вглубь от границы, где их должен был встретить каан со своим войском. Эгчену предстояла та же работа, что и воинам, обучавшим ополчение в других поселениях Зеленых земель. Я же, выплакав, кажется, все слезы, что еще оставались у меня, провела ночь в метаниях и молитве, прося Создателя сохранить жителей таган, воинов и, главное, моего мужа. В своих переживаниях я забылась только перед рассветом, а проснулась, когда пришла Сурхэм, так что проспала не более двух часов и встала совершенно разбитой. – Милости Отца, – поздоровалась я с прислужницей, когда вышла к ней, потирая красные опухшие глаза. – Плакала, – констатировала Сурхэм. – Это правильно. У нас говорят, что слезами дорогу омывают, чтобы ушедшему идти было легче. – Надо как-то собраться с силами, – буркнула я, толком не слушая женщину, и ушла к себе. А вернулась с мешочком, который дала мне Ашит. Я еще ни разу не использовала эту травку, а теперь мне подумалось, что это именно то, что надо. – Что это? – спросила прислужница, с подозрением принюхиваясь к травке в открытой горловине мешочка. – Мама дала, – пояснила я. – Завари. Только не всё, щепоть. – Вещая плохого не даст, – пришла сама с собой в согласие Сурхэм и кивнула: – Сделаю. – И я вновь покинула ее, чтобы привести себя в порядок. Холодная вода остудила и кожу, и голову. Мысли наконец начали выстраиваться в стройные цепочки размышлений о том, чем мне предстоит заняться. И пока я одевалась и причесывалась, окончательно успокоилась. Привычная повседневность придала сил и решительности. А когда я выпила чудодейственный напиток из травы, данной мне шаманкой, и вовсе ощутила, что готова переставить холмы местами. – Восхитительное снадобье! – воскликнула я и отсалютовала кружкой в пространство: – Спасибо, мама. – Теперь поешь, – Сурхэм подсунула мне завтрак. – Поем, – не стала я спорить. – Благодарю. Ела я быстро и сосредоточенно. Терять времени вовсе не хотелось, я намеревалась встретиться с Мейлик прежде, чем она покинет старое подворье. – Куда?! – воскликнула бдительная прислужница, увидев, что я направляюсь на выход из дома. – Еще Юглус не пришел! – Возьму одного из стражей, – отмахнулась я. – Юглус его сменит. Идемте, детки, – сказала я рырхам, уже переступавшим в нетерпении с лапы на лапу в ожидании, когда дверь все-таки откроется. Впрочем, Юглус успел как раз вовремя. Мы еще только шествовали к воротам, когда вошел ягир. Он остановился, скрестил на груди руки и устремил на меня выразительный взгляд. – Я знала, что ты сейчас войдешь, просто не стала терять времени, – соврала я. – Ты обещала каану быть осторожной, – ответил на это Юглус. – И своего обещания нарушать не собиралась, – заверила я. – Если бы ты не успел, я бы взяла одного из стражей и ждала тебя на старом подворье. – Стража, – с неожиданным пафосом фыркнул мой телохранитель, будто ягиры, стоявшие за воротами, не обучались с ним вместе. После этого пристроился рядом и деловито уточнил: – На старое подворье? К Эчиль? – К Мейлик, – ответила я. – Допрос? – Какой ты догадливый, – хмыкнула я. – Я умный, – не стал скромничать ягир и проигнорировал мой смешок. На старое подворье мы пришли как раз в тот момент, когда жены Архама и его дочери только проснулись. Прислуга уже бодрствовала, и меня встретили поклонами. Я отвечала на приветствия с улыбкой, но останавливаться не стала. Сегодня меня интересовали бывшие каанши, а не те, кто на них работал. Точнее, меня интересовала только третья жена, но начала я все-таки с первой. Не ради расспросов, а из желания показать свое доброе отношение и расположение. Впрочем, мы уже успели поговорить после того, как уехал Танияр. Она пришла ко мне вскоре после того, как заснули ее дочери. И это было впервые, когда заботливая мать оставила детей без присмотра, но понять женщину было несложно. Ей предстояло узнать правду о тех людях, кто был ей близок долгие годы, и ждать далее она не хотела. – Говори, – велела мрачная Эчиль, едва уселась на стул для посетителей в моем кабинете, где я пыталась забыться в работе. Слишком сильны были переживания о муже, едва покинувшем Иртэген вместе с войском ягиров. Не сразу сообразив, чего она от меня хочет, я наконец поняла и, чуть помедлив, начала свой рассказ. Я тогда поведала свояченице о наших с Танияром догадках и доказательствах, полученных после побега Архама и его матери. В этот раз я была предельно откровенна и в истории с ее мужем, и с отцом. О том, как мы заезжали в Белый камень после поселения пагчи, я тоже утаивать не стала и выложила всё как было. Эчиль в молчании слушала меня, ни разу не перебив и не оспорив услышанного. Просто сидела и принимала к сведению то, о чем раньше даже не подозревала. И единственное, что она произнесла, когда я замолчала, было: – Как он мог… Но к кому это относилось: к ее мужу или отцу – я так и не поняла, а Эчиль уточнять не стала. Она посидела еще некоторое время, больше не произнеся ни слова, ну и я молчала – добавить мне было нечего. Утешить тут было нечем, а посылать проклятия на головы виновных не имело смысла. Потому мы просто думали, каждая о своем. А потом первая жена ударила ладонью по столу, будто ставя точку в своих размышлениях, и сказала: – Вы с Танияром – единственная родня нам с девочками. Я хочу быть полезной своей родне. Чем я могу вам помочь? С этого момента роль шпиона в собственном доме окончательно укоренилась за Эчиль. Она возражений не имела, только понятливо кивнула и заверила: – Глаз с них не спущу. Когда первая жена покинула меня, ее видимое спокойствие меня не обмануло – Эчиль была подавлена. Новости для нее были безрадостными, и я ожидала, что женщина встретит меня с таким же опухшим лицом и покрасневшими глазами, какие были при пробуждении и у меня. Однако она выглядела вовсе недурно, значит, слез не было, и уснуть свояченице удалось без труда. Наверное, это было закономерно. Эчиль пришлось немало сталкиваться с обидами, одиночеством и ощущением собственной ненужности, а потому для нее мало что изменилось. Разве что узнала неприглядную правду о близких ей людях. Однако сейчас она знала, что Танияр ее не оставит и я, несмотря на видимое охлаждение еще не так давно, остаюсь другом. Так что да, спалось нашей свояченице лучше, чем мне. – Доброго утра, дамы, – поздоровалась я разом с матерью и ее дочерями. – Милости Белого Духа. – И тебе пусть Отец улыбнется, тетя, – жизнерадостно ответила старшая племянница Танияра. – Тейа, – строго произнесла ее мать. – Чего? – искренне удивилась девочка. – Как я велела приветствовать каана и его жену? – Каанша, – поправилась Тейа и тут же спросила: – Тетя, можно играть с детенышами? Не удержавшись, я весело рассмеялась этой детской непосредственности и указала взглядом на рырхов: – Они уже играют. Девочка опустила взгляд, после развернулась и обнаружила моих подопечных рядом с сестрой. Рырхи успели добраться до Йейги, пока Эчиль отчитывала старшую дочь. Охнув и всплеснув руками, Тейа поспешила присоединиться к ним, а я перевела взгляд на свояченицу и улыбнулась ей. – Присядь, Ашити, – сказала она, указав мне на стул. – Желаешь ли поесть или пить? Или ты с делом пришла? – С делом, – ответила я, присаживаясь. – Но к Мейлик. К тебе я зашла пожелать доброго утра. Хотела узнать, как тебе почивалось… спалось. Первая жена пожала плечами: – Легла и уснула. Отец не любил, муж тоже. Что они были, что их не стало – печалиться не о чем. Лишь бы Танияр вернулся живым и здоровым, о том Отца прошу, просила и просить буду. Я с минуту смотрела на Эчиль, пытаясь понять, правду говорит или просто не хочет показывать, что чувствует, но так и не поняла. К мужу равнодушия в ней точно не было, это я видела много раз, когда первая жена заговаривала об Архаме. Не знаю, любила ли она его, но бывший каан был ей близок. А сейчас вот так вот просто отмахнулась? И я поняла – это обида, еще одна. В багаже несчастной женщины их было собрано уже немало, а прятать обиды Эчиль умела, ее опыт по этой части был велик. Что в девичестве, что в замужестве. И я не стала тревожить ее раны еще больше. – Поговорю с Мейлик и вернусь, – сказала я. – После можем вместе сходить на курзым, если ты не против, конечно. – Я буду рада погулять, – с улыбкой ответила первая жена, и я покинула ее, чтобы поговорить с третьей. Мейлик и ее дочь уже были одеты и готовы покинуть подворье. Мне подумалось, что это мое появление принудило женщину сбежать, даже не дожидаясь завтрака, уж больно спешны были сборы. Так это было или нет, гадать не имело смысла, у нее ничего не вышло. Я перехватила беглянок, когда они только направлялись к выходу из своих комнат. – Милости Отца, Мейлик, – произнесла я, и на моих устах расцвела медовая улыбка. Признаться, не удержалась. Хотела быть вежливой, чуть отстраненной, но всё же излучать дружелюбие, а вышла издевка. Уж больно ясно я прочитала досаду на лице третьей жены, когда я появилась на ее пороге, что утвердило меня в догадке о побеге. Впрочем, уже через мгновение на устах Мейлик появилась хорошо знакомая милая скромная улыбка, однако меня она не обманула. Женщина хотела избежать нашей встречи. – Милости Белого Духа, Ашити, – ответила мне третья жена. Она подняла на руки дочь, прижавшуюся к ее ногам при виде гостей. Однако взгляд ее не отрывался от рырхов, и первый испуг сменился удивленным: – У-ух. – И тебе милости Создателя, малышка, – улыбнулась я девочке. – Тебе нравятся мои звери? Девочка спряталась, уткнувшись носом в шею матери, и я легко рассмеялась. После этого вернуть себе благожелательный тон было просто. – Ты уже готова покинуть подворье? – спросила я. – Да, я обещала маме помочь, ее попросили вышить одеяло, – ответила Мейлик. Она не спешила поставить дочь на пол, я – уйти с ее дороги. – Я задержу тебя ненадолго, – сказала я и указала жестом на стул. – Мне надо поговорить с тобой, Мейлик. – О чем? – спросила она, и я уловила нотку любопытства. – Давай присядем, так говорить будет удобней, – улыбнулась я и велела Юглусу, вошедшему вместе со мной: – Подожди меня за дверью. – Как скажешь, каанша, – ответил телохранитель и вышел, но маленькую щелочку в двери оставил, чтобы слушать и наблюдать за моей безопасностью. Мейлик это тоже заметила, но я вновь улыбнулась и привлекла к себе внимание: – Раз уж я задержала тебя, быть может, желаешь утолить утренний голод и накормить дочь? Можешь велеть подать, нашему разговору это не помешает. – Я поем у мамы, – ответила женщина. – После того как меня хотели отравить, она просит, чтобы я ела только то, что готовит она. Мейлик потупилась, кажется стыдясь своего откровения. По нему выходило, что недоверием были оделены те, кто обитал на старом подворье, и люди, поставлявшие провиант, а значит, и я. Это ведь были мои люди. Однако оскорбляться я не стала, но заметила: – Как любопытно, Хенар не доверяет нам, однако отравленной ты пришла из ее дома. – Мама меня не травила! – возмутилась третья жена, и я кивнула: – Разумеется, она твоя мать и зла причинить не может. И все-таки это произошло вне подворья. Нам следовало поговорить об этом, как только я узнала, но иные дела отвлекли меня, и потому поговорим сейчас. Ты встречаешься с Иланом… Охнув, она подняла на меня взгляд. Я увидела, как щеки ее залились краской еще гуще, чем прежде, а после Мейлик порывисто поднялась со стула, оставив на нем дочь, и, отвернувшись, накрыла лицо ладонями. До меня донеслось приглушенное: – Так стыдно… Я не хотела, чтобы об этом узнали. Зачем мама рассказала? Зачем? – в голосе бывшей каанши послышалась мука. Я приблизилась к ней, накрыла плечи ладонями и произнесла: – Не стоит ругать маму, Мейлик. Она была взволнована известием, что тебя пытались отравить, потому по моему настоянию выдала твою тайну. К тому же я обещала не разглашать ее, и никто из тех, кто может неверно истолковать ваши встречи, об этом не узнал и не узнает. – Она убрала ладони от лица, обернулась, и я увидела, что в глазах женщины блестит влага. – Тебе так плохо живется на старом подворье? – Мне плохо без Архама, – со слабой улыбкой ответила Мейлик и отвела взор. – Мне его не хватает. Так тоскливо на душе, будто сердце вырвали. Я просто хотела знать, что он жив, а если смогу, то и уйти к нему. Вместе переносить беды легче, чем в разлуке. – Скажи, – я чуть помолчала, – Илан – единственный, к кому ты обращалась? – Только к нему! – жарко воскликнула третья жена. – И к нему бы не пошла, но у кого мне еще просить помощи? Танияр отныне враг своему брату, а Илан остается братом Селек, разве же он принесет ей и Архаму несчастье? Разве сможет выдать? Вот я и пошла к нему. Я покивала, а после задала новый вопрос: – Илан угощал тебя чем-нибудь? – Нет, – она мотнула головой, – я же не в гости зашла. Прибежала, спросила и поспешила назад. – Может, кто-то тебя все-таки в тот день чем-то угощал? – Я ведь уже говорила тебе, что ничего чужого я не ела, – Мейлик взглянула на меня с укоризной. На похожий вопрос она уже отвечала через два дня после отравления, когда ей стало легче. – Но как-то же тэрде попал к тебе, подумай. Иначе выходит, что яд ты получила в доме матери, больше негде. – Ашити! – возмутилась третья жена. – Ты же сама сказала, что мама никогда не причинит мне зла. – Я развела руками, показывая, что иных версий у меня нет, и Мейлик нахмурилась. – Подумай, – мягко потребовала я. – Это важно. – Да не знаю я! – воскликнула женщина, однако сжала пальцами подбородок и все-таки задумалась. Я вернулась на свое место, и оттуда наблюдала за младшей дочерью Архама, не сводившей взгляд с детенышей. Предлагать ей подойти к рырхам я не стала, но искренность эмоций ребенка вызвала живой интерес. В ее больших голубых глазах отражалось столько всего разом: от настороженности и опаски до любопытства и явного желания потрогать животных. Губки ее то вытягивались трубочкой, словно девочка снова готова была произнести потешное «ух», то поджимались. Наконец желание потрогать рырхов пересилило, и малышка сползла со стула. Она приблизилась к детенышам, осторожно протянула руку к Мейтту, и я уже была готова подняться и перехватить ее, если замечу недовольство маленького вожака и угрозу ребенку, но Мейлик успела раньше. – Белек! Девочка вздрогнула, резко обернулась и, не удержав равновесия, села на пол. Рот ее скривился, и малышка захныкала. Похоже, окрик матери напугал ее больше рырха. Что до последнего, то Мейтт поднялся на лапы, потянулся и подошел ко мне поближе. Остальные даже не пошевелились – их ребенок не встревожил, не рассердил и любопытства не вызвал. Что они, детей не видели? – Ашити, зачем ты водишь за собой рырхов? – с ноткой раздражения произнесла Мейлик, подхватив дочь на руки. – Я им мать, – ответила я. – Они еще нуждаются во мне, как и любые дети. – И вернула разговор в нужное русло: – Ты что-нибудь вспомнила? – Меня никто не угощал, – твердо ответила третья жена. – Не обязательно что-то давали в руки, – я пожала плечами. – Возможно, попробовала что-то… – Пробовала? – переспросила Мейлик, не обращаясь ко мне, а после кивнула: – Пробовала. У мамы… Она застыла с открытым ртом, а я вопросительно приподняла брови. Однако теперь женщина не спешила продолжить, и я мягко произнесла: – Расскажи. Раз начала, то и закончи. Мейлик мотнула головой и отступила на шаг назад. – Не расскажу, – буркнула она. – Но я уже услышала главное – ты отравилась в доме матери, – напомнила я. – Если ты не пояснишь, то я сделаю свои выводы, и расследование продолжится с этой точки зрения. Так будет только хуже. Расскажи всю правду. Она некоторое время сверлила меня взглядом, наконец в бессилии опустилась на стул и, отвернувшись, заговорила: – Мама ничего мне не давала, она не виновата. – Снова поглядела на меня и повторила, чуть повысив голос: – Не виновата! Правда. – Выдохнув, Мейлик мученически покривилась. – Я сама съела, мама даже не показывала их. – Что? – я подалась вперед. – Говори всё. Шумно вздохнув, третья жена кивнула и начала рассказывать: – Мама ушла, Белек спала, а мне было скучно, и я решила прибрать на полках. Тогда и увидела миску. Она стояла дальше других и накрыта была даже. Я открыла и посмотрела, там лежало несколько тэмгей. Только уже поплыли, их же в прохладе хранить надо. Думаю, чего мама их тут держит? Я люблю тэмгей, решила съесть одну, а она горькая стала, порченая. Я, что не успела проглотить, выплюнула и выкинула всё. Потом маму спрашиваю, зачем хранишь? А она удивилась, даже не сразу поняла. Потом говорит, что угостили, а она убрала и забыла. Я бы и не вспомнила, а ты так сказала – попробовала, вот мне в голову и пришло. Только это и ела… Ох, – Мейлик накрыла рот кончиками пальцев. Глаза ее расширились, и на мне остановился испуганный взгляд: – Выходит, маму хотели отравить? Если ее угостили… – Губы третьей жены скривились совсем как у дочери, и она плаксиво закончила: – Кто же осмелился? За что мою маму? Ашити, что же это? Женщина захлюпала носом, а глядя на мать, захныкала и Белек. А я нахмурилась. История принимала неожиданный, но вполне возможный оборот. Почему нет? Мы ничего не знали о прошлом Хенар, у нее мог остаться враг, от которого она могла спрятаться с дочерью в родном тагане, а теперь ее нашли и попытались устранить или отомстить. Да и для тех же илгизитов, если все-таки связь есть, вышивальщица могла оказаться опасной и уже ненужной фигурой, раз Мейлик утеряла всякий вес. И вновь тысяча теорий! Это неимоверно раздражало. Выдумать можно было что угодно, но оказаться далекой от истины, и ничем, кроме домыслов, довольствоваться не получалось. Не было фактов, не было доказательств, только сплошное гадание на камнях какое-то… И в это мгновение мои мысли свернули к ответам, полученным в доме матери. Что там они говорили? В доме матери ее не травили… Ну, в общем-то, так и есть. Мейлик сама съела тэмгей, то есть намеренного покушения не было. Даже Юглус оказался прав – она сама съела сладость. Да, тэмгей – это своего рода конфетки – сладкие и ужасно липкие шарики, которые и вправду нужно было держать в прохладном месте, иначе они начинали таять, и брать их в руки после этого совсем не хотелось. А Хенар их просто ссыпала в миску, накрыла и забыла. Не любит сладости? Или же к тому, кто угостил, она испытывает антипатию, потому даже не прикоснулась, иначе у нас был бы труп, а не покушение. Вот наконец и разгадка. Только принесла она еще больше путаницы. Кто угостил? Почему не съела? А главное, почему умолчала, что дочь попробовала угощение? – Мейлик, эти тэмгей еще остались? Третья жена подняла на меня удивленный взгляд: – Зачем же порченое оставлять? Я выбросила их. – Куда выбросила? – В огонь выкинула, – ответила женщина. – Их немного было. Значит, и не проверить. Приходится верить на слово. Впрочем, это вполне может быть правдой. Во-первых, отравление было, во-вторых, произошло вне старого подворья, а Мейлик уверенно заявляет, что нигде не ела, кроме дома Хенар, а в-третьих, если бы мать желала зла дочери, она бы уже давно могла его причинить. Значит, и вправду случайность. Но теперь на передний план вышла персона самой вышивальщицы и ее тайный враг… – Этого мне еще не хватало, – проворчала я. – Что ты сказала, Ашити? – спросила Мейлик, стерев со щек слезы. – Говорю, что с тобой пойду, – ответила я, поднимаясь с места. – Куда? – опешила женщина. – К твоей матери. Ты уже готова? – Д-да, – с запинкой произнесла Мейлик и подхватила дочь на руки. – Тогда более не станем затягивать, – улыбнулась я и первой направилась к двери. – Ашити! – воскликнула мне в спину третья жена. Я обернулась. – Мама корит себя за то, что накинулась на тебя при народе и говорила глупости. А если мы сейчас придем, то и встретить не сможет как дорогого гостя. Позволь ей просить у тебя прощения за то, что обидела дурным словом. Пусть все видят, что каанша Ашити не только с Эчиль добра, но и с Мейлик и ее матерью. – Она улыбнулась и заглянула мне в глаза умоляющим взглядом. Улыбнувшись в ответ, я пожала плечами и ответила: – Пустое. Идем. – Неужто ты зла на нас? – изумилась Мейлик. – Почему не хочешь прийти как дорогой гость? – Да разве же от приема зависит, насколько гость дорог? – удивилась я. – Желанный гость на то и желанный, чтобы встретить его с радостью хоть утром ранним, хоть за полночь. – Но люди шепчутся… – Мы с тобой через весь Иртэген пройдем, все увидят, что я на вас зла не держу и вы против меня зла не таите. Разве не так? – Так, – смущенно улыбнулась женщина. – Идем, и пусть все увидят. – Пусть, – улыбнулась я в ответ, и мы покинули комнаты третьей жены. Эчиль, выглянувшей из своей двери, я махнула и ответила на невысказанный вопрос: – К Хенар схожу. – Мы будем тебя ждать у курзыма, – ответила первая жена. А потом открылась дверь комнаты Хасиль. Вторая жена смерила неприязненным взглядом Мейлик, после полукивнула-полупоклонилась мне, и дверь снова закрылась, а я покачала головой. Хасиль оставалась Хасиль и обиду таила тоже как Хасиль. Вряд ли она извлекла хоть какой-то ценный урок из своих злоключений, просто теперь ненавидела не меня, а третью жену, виня ее во всем. Впрочем, что-то объяснять, примирять или воздействовать на мировоззрение этой женщины я не собиралась. Она уже достигла того возраста, когда человек волен сам выбирать, как ему мыслить и жить. Нравилось существовать в войне со всем миром, пусть существует. Главное, чтобы более не делала глупости, тем более во зло Танияру. Что до Мейлик, то она даже не заметила уничижительного взгляда, потому что ушла вперед. Я быстро поравнялась с ней, и с подворья мы выходили вместе. – Белек маленькая, но уже не легкая, – заметила я, глядя, как третья жена пересаживает дочь с руки на руку. – Юглус может понести девочку… – Она легкая, – ответила Мейлик. – Как знаешь, – пожала я плечом. – Белек плохо знает Юглуса, – чуть помолчав, извиняющимся тоном произнесла женщина. – Она может испугаться и расплакаться. – Да, ты права, – согласилась я. – Руки матери для малыша самые надежные. На нас обращали внимание… Разумеется, обращали, это же тагайни! Даже останавливались и провожали взглядами. А травник Самлек, подняв руку, чтобы привлечь к себе внимание, спросил: – Всё ли хорошо, каанша? – Хорошо, Самлек, – ответила я. – Почему спрашиваешь? Или дело есть ко мне? – Так с Мейлик же идешь, – ответил мужчина. – Они с матерью про тебя говорили плохо, вот и спрашиваю, вдруг опять что сказали? – То давно было, Самлек, – отмахнулась я. – Где дурное слово упало, уже трава проросла, вспоминать не о чем. – И пусть всё дурное добрая трава скроет, – ответил травник и продолжил свой путь. – Я у них кааншей две зимы и два лета была, а они о тебе больше тревожатся, – не без обиды заметила Мейлик. – А ведь ты только этим летом в Зеленые земли пришла. – Я душой их приняла, а они меня, – пожала я плечами. Говорить об очевидном я не стала. Я с людьми каждый день разговариваю, имена их знаю, беды и радости. Каждого выслушаю и отвечу – вот и весь секрет, иного не было. Не замужество с Танияром сделало меня своей так быстро, не шаманка, ставшая мне матерью, и даже не Белый Дух соединил меня с жителями тагана, но только лишь мое желание быть ими признанной. Сидела бы в доме мужа, так и осталась бы пришлой. Мейлик к общению и дружбе с людьми не рвалась. За то время, которое она упоминала, ее видели меньше, чем меня за это лето. Сначала от матери не отходила, после от мужа, а когда он сбежал, снова сидела у матери. Только по дороге туда и обратно ее и видели. Остановят – поговорит, а не остановят, так пройдет мимо. Даже, кажется, не каждому улыбнется и милости Создателя пожелает. Конечно, я для жителей Зеленых земель, особенно для иртэгенцев, имела большую ценность, чем любая из жен Архама, потому что стала одной из них, а не чужой женщиной за высоким забором. Да и за пределами Иртэгена меня уже неплохо знали. Пусть была не везде, но слухи расходились быстро, и не только благодаря шпионам. Так что для меня ответ на вопрос Мейлик был очевиден, но не ей, раз заговорила об этом. Хенар встретила нас приветливой улыбкой, которая тут же и увяла, когда она увидела, в чьей компании пришла дочь. Впрочем, замешательство длилось недолго, и женщина поспешила приветствовать меня поклоном и пожеланием: – Милостей Белого Духа, каанша. После ее взгляд метнулся к Юглусу, а затем остановился на Мейлик. Я увидела немой вопрос и ответила первой: – Не волнуйся, Хенар, я просто зашла проведать тебя, поговорить. – Проходи, присаживайся, Ашити, – ответила женщина, гостеприимно поведя рукой. – Чего же так-то? Знала бы, что придешь, так и встретила бы тебя как дорогую гостью. А выходит, и угостить нечем, всё по-простому… – Я не голодна, – заверила я и прошла к лавке, стоявшей у стены, сюда и села. Юглус встал рядом со мной, ждать за дверью он явно не собирается. Я не стала препятствовать его ответственному отношению к делу. И мужу я поклялась быть еще осторожнее, и этим женщинам доверять у меня пока не было ни единого основания. Их загадки еще не были разгаданы, а тайна, приоткрытая Мейлик, только породила новые вопросы. – Тогда позволь накормить дочь и внучку, – попросила вышивальщица, и я развела руками, показав, что возражений не имею. Напротив, мне хотелось понаблюдать за ними. Ничего особенного я не увидела. Обычные хлопоты, даже по-своему уютные. Хенар хлопотала у очага, Мейлик накрывала на стол, а маленькая Белек, усевшись на явно любимую подушку, лежавшую на полу, ела сладкую булочку, которую дала ей бабушка. Личико девочки быстро испачкалось ягодной начинкой и налипшими сверху крошками и стало неимоверно забавным. Я хмыкнула, подмигнула малышке, которая подняла на меня взгляд, и вновь перевела взор на старших женщин. – Хенар, – позвала я, решив, что наблюдений с меня хватит. Вскоре они сядут за стол, и мое нахождение здесь станет неуместным. Женщина обернулась ко мне, и я спросила: – Тебе часто приносят угощение? – Угощение? – удивилась она. – Бывает… когда у людей праздник, так несут по соседям угощение. А что? – А кто принес тебе тэмгей? Хенар перевела взгляд на дочь, после снова на меня и в растерянности пожала плечами: – Никто меня тэмгей не угощал. Теперь я посмотрела на Мейлик, и она всплеснула руками. – Мама, те тэмгей, которые у тебя в миске лежали, – сказала она и указала на полку: – Вон там. Ты еще про них забыла, а я нашла и выкинула. Вышивальщица нахмурилась, но вскоре всплеснула руками и фыркнула: – Угостили… Так бы и сказали сразу про тэмгей, а то угостили, а я понять не могу. – Ты говорила, что угостили, – возразила дочь. – Не угощали меня тэмгей никогда! – возмутилась Хенар. – Вот покупать покупала, а угощением не получала. Уж больно он красиво говорил, и что сладкие, как я, и что, когда пальцы облизывать стану, он позавидует, что не сам… Ой. Женщина стремительно отвернулась и преувеличенно громко застучала посудой, явно скрывая смущение. Мейлик, услышав слова матери, охнула, сжала щеки ладонями и тоже поспешила отвернуться. Юглус едва слышно хмыкнул, а я задала новый вопрос: – Кто он, Хенар? Кто это тебе говорил? – Так мужчина… торговец сладостями, – ответила женщина, полуобернувшись. – Я мимо шла, а он зовет. Говорит – красавица… – Она вздохнула и потупилась. – Давно уж так никто не называл. А он вроде и молодой еще, видный. Я подошла, вот и наслушалась его песен и купила тэмгей. А домой принесла и думаю, зачем купила? Не люблю я их, да и таять они начали – тепло же. Ссыпала в миску и отставила. Хотела потом на холодок поставить и забыла совсем. – Женщина вдруг возмутилась: – Наглец такой! Я уже дома поняла, что меня сладкими словами смутил, чтоб купила у него что-нибудь! Даже ведь и не выбирала, сам насыпал тэмгей! Пальцы мои он облизать бы хотел, тьфу, – сплюнула она и опять отвернулась. – Вот и стало мне обидно, как поняла. Сунула с обиды эту миску подальше. Думаю, выкину, а забыла. А почему спрашиваешь-то? – Кто продал тебе сладости? Знаешь его? – вместо ответа на вопрос спросила я. – Не из Иртэгена точно, – подумав, ответила Хенар. – Я его раньше-то и не видала. Наверное, на курзым приехал, сюда теперь многие приезжают, чтоб посмотреть и торговать. Знатный курзым стал, вот уж спасибо тебе за него, каанша. Так а почему спрашиваешь-то? – Ашити думает, что я теми тэмгей отравилась, мама, – пояснила Мейлик. – Может, и вправду, другого-то я и не ела ничего, на что подумать можно. И горчили они. Когда это тэмгей горчили? Хенар накрыла рот ладонью, подошла к столу и медленно опустилась на стул. – Одежду его помнишь? – спросила я, глядя на вышивальщицу. Она непонимающе посмотрела на меня, и я повторила вопрос: – Чей орнамент? Наш или соседнего тагана? Какие цвета? А может, на лице приметы были? Родинка, шрам? – Нет, лицо чистое было, – задумчиво ответила женщина, – точно чистое. Было б чего, я бы заметила. А одежда… – Она снова потупилась. – Я и не смотрела. Он как меня хвалить начал, так я от прилавка глаз не отрывала, на сладости его проклятые смотрела, так не глядя и взяла, что сунул. – Еще его видела? Она отрицательно покачала головой. – А увидела бы, узнала? Хенар пожала плечами, после неуверенно кивнула и вдруг вскинулась: – Это что же, я сама отраву для дочери в дом принесла? Ее моими руками отравить хотели?! – Да, похоже, что не ее, – задумчиво произнесла я. – А кого? – удивилась женщина. Хотя… Это не тайна, что дочь у матери с утра до вечера каждый день просиживает. Могли и для Мейлик подсунуть. Даже удивительно, как это мать в одиночестве была, раз сразу своих девочек не угостила… Мой взгляд упал на Белек, и я нахмурилась – мог ведь и ребенок съесть. – Белый Дух, – потрясенная мыслью, произнесла я и посмотрела на вышивальщицу. – Хенар, Мейлик у тебя каждый день, а ты говоришь так, будто ее не было, когда ты с курзыма пришла. – Так и не было. Я же утром хожу, пока дочки с внучкой еще нет. Как курзым открывается, так я сразу же туда иду. Вот и вышло, что их еще не было. – Она мотнула головой и вернулась к прежнему вопросу: – Кого отравить-то хотели? Кроме Мейлик и меня, тут никого… Меня?! – округлила глаза вышивальщица. – Да кому я нужна-то?! Глупости какие, – с нервным смешком отмахнулась она. Мейлик поспешила к матери, обняла ее за плечи и прижалась щекой к макушке. Та растерянно погладила дочь по руке и посмотрела на меня. – Что же это, каанша? – спросила женщина. – Расскажи о том, как жила до возвращения в Зеленые земли, – в очередной раз не ответив на ее вопрос, заговорила я. Теперь во взгляде ее было недоумение. – Я хочу знать, Хенар. Всё рассказывай, даже чего говорить не хочется. – Да нечего мне рассказывать! – воскликнула вышивальщица, спугнув дочь. Та отпрянула, и мать буркнула: – Накорми Белек. – После подошла ко мне и уселась рядом. – Правда, Ашити, нечего. Жили с мужем, хорошо жили, дочь растили. Его мать тоже вышивальщица, так я от нее много нового узнала. Муж охотился, потом шкуры на курзыме продавал и мясо тоже. Я вышивала. А как Бирыка моего йартан задрал, так вот и вернулась. Что скопили, с собой забрала, чтобы дочери жилось здесь не хуже, чем там. А вышло и вовсе хорошо, видать, Белый Дух мне нашептал домой вернуться, раз девочка моя самому каану приглянулась… – Она бросила на меня взгляд искоса и махнула рукой. – Как вышло, так вышло. На всё воля духов. А больше рассказывать не о чем. Клянусь, – закончила она, прижав ладонь к груди. Если она что-то и скрыла от меня, узнать это сейчас не представлялось возможным. Да я и не ожидала, что услышу что-то новое, потому и не спешила спрашивать до возвращения моего посланника. – Значит, не знаешь, кто мог желать тебе зла? – Некому, каанша! – воскликнула Хенар. – Ни я, ни Мейлик никому дурного не сделала. За что нас?.. – И, накрыв лицо ладонями, она захлюпала носом. Всхлипнула и Мейлик. Переведя взгляд с одной женщины на другую, я поднялась на ноги. – Если что-то вспомнишь о том торговце, расскажи, – сказала я Хенар, та кивнула. – И все-таки подумайте, кто мог желать вам дурного. Не таите. Если бы эти тэмгей съела Белек… – О-ой, – протянула вышивальщица, прижав ладонь к груди. – Думайте, – велела я и вышла за дверь. Большего узнать я уже не могла. На улице я привычно посмотрела на своего телохранителя. Юглус и Берик этот взгляд понимали без всяких уточнений. – Думаю, такое могло быть, – произнес ягир. – Чужаков на курзыме много. – Надо поговорить с Керчуном, – согласно кивнув, сказала я. – Может, что вспомнит о торговцах сладостями. – Затем поглядела на него и добавила: – И все-таки они лгут. Прошлое или настоящее, но причина для отравления имеется, иначе бы отравления не было. – Да, – теперь согласился со мной Юглус, и мы отправились навстречу с Эчиль, с которой мы так вовремя решили пройтись по курзыму.