Глава 16

– Милости Отца, тетя! – И вам Его милости, девочки. – Их ничему научить невозможно. – Не ворчи, Эчиль. Они прелестны. – И бессовестны. Мы посмотрели вслед старшим дочерям Архама: я с улыбкой, их мать, удрученно качая головой. Только Тейе и Йейге не было дела до того, что думают взрослые, они уже добрались до вожделенной цели, и эта цель встретила их радостным повизгиванием и игривым ворчаньем. Дети и детеныши объединились, чтобы предаться развлечениям и дурачествам, а всякое там воспитание можно было на время позабыть. Это было их время, и не стоило мешать празднику жизни вершить свой веселый пир. И мы с Эчиль мешать не стали. – Идем, дорогая, – я взяла свояченицу под руку. – Я угощу тебя этменом и пирогами, Сурхэм только напекла их. А за нашими детьми приглядит Юглус. Мы обе посмотрели на ягира, и тот кивнул в ответ, после этого Эчиль заметно расслабилась и последовала со мной в дом. Наша свояченица быстро привыкла к детенышам и легко отпускала дочерей играть с ними… раньше. Но после того как они побывали на охоте, первая жена Архама начала относиться к ним с подозрительностью. Это было вполне объяснимо. Рырхи ощутили вкус живой горячей плоти, свою растущую силу и жажду крови. Даже я перестала видеть в детенышах милых зверушек. И пусть во мне не появилось в отношении них ни страха, ни настороженности, но о тех, кто окружает нас, задумалась, об их безопасности. А точнее, о том, что пришло время надеть на моих подопечных поводок, и это не в переносном смысле. В самом прямом. И сейчас для троицы по моему заказу изготавливали шлейки, которые в будущем, когда они свыкнутся с ограничением свободы, заменят ошейники. Еще чуть позже я собиралась надеть на них намордники, когда не смогу удерживать поводки в руках. Мои малыши должны были вырасти громадинами, и удержать даже одного мне будет не под силу, не то что всю стаю. А намордники могли дать людям чувство уверенности в том, что хищник не запустит в них зубы. Впрочем, пока они ни в чем не изменились, да и охота была только вчера, так что для нас с ними всё осталось по-прежнему. А вот Эчиль, когда пришла проведать нас после возвращения из леса, поначалу удерживала дочерей рядом с собой. И, даже отпустив девочек к рырхам, просидела рядом с ними, ну и я тоже, чтобы ей было спокойнее. Так что присутствие Юглуса в роли няньки ее успокоило и придало уверенности. Мы разместились с Эчиль в комнате, которой я назначила роль гостиной и которую обустроила соответственно. Сурхэм принесла нам пироги и этмен, а после удалилась, хоть по глазам и было видно, что хочет остаться и послушать. Кстати, этмен – это отвар листьев и цветков растения учкмел. Их собирали и сушили в больших количествах, чтобы хватило до следующего сбора. Этот напиток был популярен у тагайни, и иногда в него добавляли ягоды и цветы с других растений, что придавало этмену новый аромат и вкус. Я пока все вариации не пробовала, но классический мне нравился. Он не горчил, был приятен в употреблении как горячий, так и холодный. В общем, и этот напиток был оценен мною по достоинству. – Что хорошего расскажешь? – спросила я Эчиль, когда мы воздали должное талантам Сурхэм. – Разговариваем понемногу с Мейлик, – ответила моя гостья. – Говорили бы больше, но она приходит вечером, а Хасиль теперь почти не отходит от меня, когда я на подворье. – Почему она не выходит за ворота? – полюбопытствовала я. – Насмешек боится, – усмехнулась Эчиль. – Когда-то слишком усердно нос задирала, а теперь ей кажется, что должна голову опустить. Гордая. – Это не гордость, – отмахнулась я. – Верно говоришь – глупость, – кивнула первая жена в свойственной ей прямолинейности. – Я ей говорю, чтобы улыбнулась людям, и они улыбнутся в ответ, а она говорит: «Они будут насмехаться, а я терпеть не стану. Тогда совсем загрызут». – Но у нее же есть родня, почему к ним не хочет сходить? – изумилась я. – Когда Танияр уехал, а она Архаму стала улыбаться, родные ей говорили, что плохо поступает… – И с ними разругалась, – поняла я, и Эчиль кивнула. – Разругалась. Я ей говорю, чтоб сходила, повинилась и помирилась, а она… – первая жена махнула рукой. – Ну и пусть сидит на подворье. – Надо будет как-нибудь с ней прогуляться по Иртэгену, – задумчиво произнесла я. – Пару раз людям поклонится, доброе слово скажет – язык не отвалится, шея не отсохнет, а там, глядишь, просветление снизойдет. Но оставим Хасиль. Так что Мейлик? Эчиль откинулась на спинку удобного мягкого кресла, входившего в гарнитур, разумеется сделанный по моему заказу, закинула ногу на ногу и хмыкнула: – Вчера Найни плакала, Хасиль даже Орсун позвала… – С девочкой всё хорошо? – с тревогой спросила я. – Да, – кивнула свояченица. – Орсун посмотрела ее, дала отвар, и живот прошел. Но Хасиль не отходила от дочери весь вечер, и Мейлик задержалась у меня. Мои девочки играли с ее дочерью, и та не хотела уходить, вредничала и хныкала, так что ее матери поневоле пришлось остаться подольше. И я, глядя на детей, заговорила о детстве. Вспоминала, как мы играли с сестрами. – Удачно подобрала момент, – улыбнулась я. – И что же рассказала Мейлик? Она ведь что-нибудь рассказала? – Да, – усмехнулась Эчиль. – Немного, но рассказала. – И я преисполнилась живейшего любопытства: – Так что же рассказала Мейлик? – Не так много, как хотелось бы, но говорила, что всегда мечтала, чтобы у нее были братья. Я удивилась, потому что сестры ближе братьев. С сестрами помогаешь матери, потому всегда рядом. Можно поиграть между делом, а мальчики уходят с отцом. Они важничают, нос задирают. – Ты воспитывалась в семье каана, – с улыбкой заметила я. – Конечно, мальчики были важными. Их водили к ягирам, уделяли много внимания… – Может, и так, – пожала плечами Эчиль. – Отец всегда превозносил сыновей, а они это слышали и задирали носы перед нами с сестрами. Но не это важно, а то, что ответила Мейлик. Она сказала, что братья могли бы стать ей защитой. – Ее обижали? – подалась я к свояченице. – Вот и я об этом подумала. Но Мейлик рассмеялась и сказала, что ее никто не обижал. Просто, говорит, было бы хорошо иметь братьев. – Я неопределенно хмыкнула, и первая жена согласно кивнула: – Я тоже не смогла понять ее сожалений. Защиту просто так не ищут. Однако я не стала ее пытать, поняла по глазам, что не ответит. Тогда я спросила про сестер. Мейлик сказала, что сестры ей были не нужны. – А подруги? Она ведь была ребенком, значит, должна была с кем-то и во что-то играть. Должны быть забавы, проказы, разбитые коленки – всё то, что делает детство незабываемым. Она рассказала хоть о чем-то из этого? Эчиль развела руками: – Мне нечего тебе сказать, Ашити. Она не рассказала ни о битых коленках, ни о забавах. И про подруг ничего не говорила. Только то, что хотела бы иметь братьев, но не сестер. Я пыталась ее разговорить. Вспомнила, как мы с сестрами бегали подглядывать за ягирами и как нас поймали. Я тогда хотела доказать отцу, что могу быть не хуже братьев. Думала, научусь втайне тому, что делают воины, и мой каан будет мной гордиться, потому и уговорила сестер. Но мы слишком громко шипели друг на друга и толкались, чтобы лучше видеть, и нас заметили, – свояченица негромко рассмеялась, явно пребывая в плену этого воспоминания заново. – Отца мы удивили, но гордиться он нами не стал. И не ругал. Он бранил маму, а потом она нас. В наказание велела сшить себе самые красивые платья. Мы не любили шитье, а я больше всех. – Я не помню своего детства и юности, но точно знаю, что рукоделие у меня не в чести, – улыбнулась я, вспоминая, как готовила себе кулуз, чтобы отправиться с Ашит в поселение в первый раз. Однако сразу вернулась к теме разговора: – Чем ответила Мейлик? – А ничем, – усмехнулась Эчиль. – Посмеялась со мной над моей историей, а потом забрала дочь и ушла. Я нахмурилась: – Не понимаю… Детские воспоминания – не то, что стоит таить. Они безобидны и придают образу человека достоверности и жизни. Вроде бы логично поделиться чем-то из прошлого, особенно памятуя о вопросах, которые я задала Хенар. Я публично подвергла сомнению их легенду, с которой они с дочерью вернулись в Иртэген. А недавно она заверила меня, что жили они хорошо и в достатке, пока мужа не задрал йартан. Без подробностей, но поклялась, что говорить не о чем. И тут ты заводишь разговор о детстве, которое было счастливым и безоблачным, а Мейлик ушла от ответа. Хотя бы ради того, чтобы пустить пыль в глаза и подтвердить слова матери. Как бы там ни было, но без причины убить не пытаются. Так почему же Мейлик не воспользовалась представившимся случаем? Зачем опять нагнала тумана, когда в ее интересах избавиться от подозрений? Не понимаю! – Может… – первая жена потерла подбородок, раздумывая над моими словами: – Может, ей незачем выдумывать? Но есть что-то в ее прошлом такое, о чем говорить не хочется. Не зря же сказала про братьев, которые могли бы ее защитить. А если она жалеет, что не было мужской защиты, то и сестры ей не нужны, потому что бесполезны. – Думаешь, с ней случилось что-то дурное? То, что лишило ее обычного детства, в котором есть что вспомнить и рассказать? Хм… Если учесть попытку отравления, то вполне может быть, но кто из них жертва? Мейлик, Хенар или обе? – Эчиль пожала плечами, а я отвернулась от нее и устремила взгляд в окно, за которым царило бесконечно долгое лето Белого мира. – Если на них идет охота, то это бы объяснило, зачем ей понадобилась защита Илана и почему рвется к мужу. Хм… – повторила я и вновь взглянула на Эчиль. – Любопытная гипотеза. – Что? – не поняла меня свояченица, и я улыбнулась: – Предположение любопытное. – А-а, – протянула Эчиль и важно кивнула, соглашаясь. И вправду, отчего я так упорно приписываю Хенар и ее дочери службу илгизитам? Быть может, Эчиль думает верно и в прошлом этих двух женщин есть нечто трагическое и печальное, что мешало им наведываться в родной таган матери прежде и что лишило Мейлик детства, о котором у нее не осталось воспоминаний, лишь сожаление об отсутствии братьев. И в Зеленые земли они бежали, чтобы спастись от неведомой пока угрозы, а не просто вернулись после смерти мужа… Хотя именно его смерть и могла освободить мать с дочерью. Или же, напротив, их несчастья начались после печального события… И что же там тогда было? Этого не узнать, пока не вернется наш посланец. Но ведь было подстрекательство Хасиль, да и на допросе Мейлик показала зубы, а жертва не станет кусать обвинителя, ей это попросту несвойственно. Жертва привыкла сносить удары судьбы и несправедливость покорно. – Не сходится, – наконец произнесла я. – Что не сходится? – спросила Эчиль с любопытством. – Если с Хенар и Мейлик произошло нечто ужасное, о чем они обе предпочитают молчать, но терпели столько лет, то эти женщины должны быть тихими и покладистыми, чтобы избежать новых бед. Таб не полезет в пасть рырха, он постарается сбежать. А Хенар устроила целый спектакль, требуя пустить ее к дочери… представление устроила. Она не приходила к моему дому ни разу за те дни, что ворота старого подворья были закрыты, но стоило мне покинуть Иртэген, и вот она уже голосит и обвиняет меня во всех грехах, чем привлекает людей и заручается их поддержкой. А Мейлик, перед тем как отрава дала себя знать, огрызалась на мои слова и обвиняла в ответ. Да и Хасиль она все-таки подбила выйти на сангар и вложила ей в голову нужные слова. Они обе доказали, что могут показать сопротивление и хотя бы попытаться нанести удар. Илан из них троих выглядит более невинным, чем обе женщины. Они не похожи на табов. Возразишь? Эчиль некоторое время размышляла, а после кивнула и заговорила: – Вот ты говоришь – таб. Он и вправду сбежит от рырха, но если рырх нагонит, то выставит рога и будет защищаться. На допросе ты обижала Архама, Мейлик вступилась, потому что любит его. Это правильно. Разве ты бы не вступилась за Танияра, если бы тебе говорили про него плохо? Вступилась, ты всегда напускаешься на тех, кто хочет обидеть твоего мужа. Вот и Мейлик сделала то же самое. А то, что она Хасиль надоумила пойти на сангар, то ты говорила, что и саму Мейлик могли надоумить сделать это. А еще и Хасиль сама хороша. Может, третья жена и не думала даже ее подговаривать и просто сказала, что думает, а глупая вторая жена побежала, чтобы показать, будто это она сама всё для мужа делает. Только ей в голову не пришло, как дело повернется. – А Хенар? – А что Хенар? Ты сказала, что она не шла, пока ты была в Иртэгене. Вот тебе и твоя жертва. Табу было страшно идти к рырху, а когда ты уехала, то бояться стало некого, вот и решилась. А когда ее люди начали слушать, так еще и расхрабрилась, как та же Хасиль. Ей огня и хватило до твоего возвращения. Сама суди, Мейлик к матери каждый день бегает и сидит там целый день. Если ей нужна защита, то у матери и ищет… – Не только у матери, – напомнила я. – Смелости хватает к родне Селек бегать на тайные встречи. – Так ведь ради того, чтоб к Архаму уйти и с ним быть. – Хм, – я усмехнулась и медленно склонила голову. – Возможно. На данный момент ясно только одно – Мейлик нечего рассказать о своем детстве, а выдумывать она не желает, потому предпочитает уйти от ответа. Как бы там ни было, это лишний раз подтверждает, что этим женщинам есть чего опасаться и скрывать. И чтобы узнать точно чего, подождем точных сведений, а ты еще попробуй что-нибудь вытащить из нее. – Попробую, – ответила первая жена. – А что Илан? Отрицательно покачав головой, я ответила: – Ничего нового. На самом деле новое было, но не для Эчиль, она об этом уже знала, но мне стоит поведать вам обо всем, что произошло со дня, когда в доме бывшего советника проводился обыск. Признаться, он удивил меня. Я ожидала, что после того, как Илан узнал об отравлении Мейлик, он пойдет к Хенар, чтобы поговорить, возможно, о том, где она была помимо него. Но нет, к вышивальщице кузен Селек не пошел… до следующего утра, пока еще не пришла третья жена, и ушел до ее появления. Точнее, до нашего появления, потому что именно в то утро я ходила с Мейлик к ее матери. Впрочем, это было оправданно, если всё было так, как Илан рассказывал. Тогда Мейлик и вправду хотела через него найти мужа, и, понимая, как может быть истолкован его визит, постарался не навести на третью жену подозрения в неверности мужу. Обо мне, по крайней мере, он позаботился, когда выбрал более долгий путь к месту встречи, но не выехал через те же ворота, что и я. Так что защитой чести Мейлик и могло быть продиктовано желание прийти к Хенар, пока она была в одиночестве. А могло быть и что-то еще, нам всё еще оставалось гадать. Но не обо всем. Например, я точно знала, что после нашего ухода и до момента, когда Танияр собрал народ на сангаре, Илан произвел дома повторный обыск. Он не отправился в какое-то определенное место, как могло быть, если бы бывший советник точно знал, где хранится корень тэрде, и теперь наш подозреваемый спешил избавиться от опасного порошка. Нет, он именно обыскивал, словно хотел убедиться, что ему действительно никто не подкинул отраву, а ягиры попросту ее не заметили. Об этом донес наш осведомитель, приставленный к Илану. Он же рассказал, что после того, как бывший советник перевернул собственный дом, он пошел к старшему брату – Нихсэту, где пробыл до призыва явиться на поляну, куда братья и направились вместе. После поляны вернулся к себе и до следующего дня за пределы своего подворья не выходил. А утром навестил Хенар, и, о чем они говорили, узнать уже было невозможно. Однако с тех пор Илан еще пару раз ходил к вышивальщице в отсутствие Мейлик. С третьей же женой не встречался пока ни разу, и сама она к бывшему советнику мужа не спешила. А после визитов к Хенар Илан опять шел к Нихсэту, но старший брат ни с кем из двух женщин так ни разу и не увиделся. И толковать всё это можно было как угодно. Ответить могли бы сами подозреваемые, но они этого делать как раз не собирались, а я не спешила обнаружить, что все они находятся под пристальным наблюдением. – А Керчун? Он что-то узнал? – спросила Эчиль, выдернув меня из размышлений. Вопрос о Керчуне легко объясним. С ним мы встретились после того, как я посетила Хенар и узнала о торговце сладостями. Мы тогда, как и собирались, со свояченицей отправились на курзым. У меня не было возможности рассказать ей о разговоре с вышивальщицей и ее откровениях, и потому мое целеустремленное шествие к ряду, где располагались торговцы сладостями, немало удивило первую жену. – Ашити, тебе хочется сладостей? – спросила она, когда заметила, что я сильно замедлила шаг. – Каанша, слаще моего товара не найдешь, – широко улыбнулся мне иртэгенец Миньхэ. Этот мужчина был, конечно, молод и даже высок, но худощав и нескладен. К тому же на курзым он приходил каждый день, и я прекрасно знала его. Думаю, и Хенар он давно примелькался, потому что был всегда словоохотлив, товар свой расхваливал громко, почти не закрывая рта. – Что же у тебя есть примечательного, уважаемый Миньхэ? – спросила я с улыбкой. – Всё! – воскликнул торговец. – А вкусней всего азары, держи, каанша. Он протянул мне четыре названные сладости, и я полезла за деньгами, но Миньхэ возмущенно махнул рукой: – Что ты! Угостить четырех каанш – это ли не радость? Да еще таких красавиц. Мне и спасибо одного хватит да милости Отца. Пожелайте, улыбнитесь, и мне того на целый день хватит. – Милости Белого Духа, Миньхэ, – легко рассмеялась я и приняла угощение. А после все-таки протянула монету: – Юглус не каанша, но мой добрый друг. Ты нас угостил, а я его угощу, дай еще азары. – Держи, – получив плату разом за все сладости, ослепил меня очередной улыбкой кондитер и вручил еще одну азары. Азары – это засахаренный стебель одноименного растения. Его надрезали, чтобы сок, по тягучести и сладости напоминавший сироп, стекал в миску. Сок азары смешивали с соком кисловатого имшэ, что убирало излишнюю приторность и придавало пикантную нотку, а после опускали в эту смесь стебли. Давали пропитаться, вытаскивали, посыпали семенами того же азары и, насадив стебли на палочки, держали их над огнем. Смесь соков застывала подобно карамели, семечки поджаривались, и азары были готовы. О-о, это было восхитительное лакомство! Хрустящая кисловато-сладкая корочка скрывала под собой более сочную сладость стебля. Грызть азары было непередаваемым удовольствием! Попробовав их впервые, я пришла в искренний восторг и, когда появлялась на курзыме, обязательно покупала несколько штук, но обычно уже по пути домой. Потому не было ничего удивительного в том, что Миньхэ предложил мне именно их. И все-таки я прежде осторожно надкусила свою сладость, отыскивая подозрительную горчащую нотку, но вкус лакомства не был ничем испорчен, и я раздала остальные азары своим спутникам. Юглус одарил меня укоряющим взглядом, понимая, почему я не спешила угостить ни его, ни Эчиль с дочерями, но промолчал, а я улыбнулась: – Я бы не стала есть, если бы мне что-то не понравилось, – заверила я. – И все-таки надо было дать мне первому, – возразил ягир, – для того я и хожу с тобой, чтобы уберечь от беды. – Что такое? – насторожилась первая жена, услышав наш негромкий разговор. – Я позже тебе расскажу, – сказала я и вернулась к улыбчивому кондитеру. – Скажи мне, уважаемый Миньхэ, часто ли приезжают торговать к нам сладостями из других таганов? – Бывает, каанша, – ответил мужчина. – Но с платьями едут чаще. Сласти – такой товар, что его еще довезти по солнцу надо, а в дождь и везти незачем, всё равно на курзыме мало народа. – Не перебивают ли цену? – задала я новый вопрос, чтобы дать обоснование своему любопытству. – Меня не перебьешь, – улыбнулся Миньхэ. – Я свой. Меня знают, потому ко мне придут. – Хорошо, – улыбнулась я. – Пусть духи не оставят тебя благоволением. – И тебе их добра, каанша, – склонил голову иртэгенец, и мы пошли дальше. Сегодня я не обходила весь курзым. Когда прилавки со сладостями закончились, я, похрустывая азары, направилась к конторке Керчуна. Устроился мой смотритель весьма удобно. Он приспособил старый сарай, который постепенно обновлялся и улучшался, под свою мастерскую, что позволяло не только следить за рынком, но и заниматься любимым делом. Там же имелся закуток, где стоял большой неподъемный сундук-сейф, а в нем прятались сундучки поменьше. В одном хранились свитки, где уважаемый смотритель отмечал происшествия и события, произошедшие на курзыме. В другом – сведения о приезжих торговцах. Письмом Керчун владел неплохо. В третий сундучок он собирал небольшую пошлину, которую взимал с приезжих, иртэгенцы и жители окрестных поселений торговали бесплатно. Ну и еще в одном лежала плата за те заказы, которые делали люди ему как плотнику. Но это уже частности. Главным было то, что он мог дать мне информацию по торговцу сладостями, который всучил Хенар отраву. По крайней мере, я надеялась на это. Смотритель был на месте. Его мастерская встретила нас запахом свежеструганного дерева и бранью, которую уважаемый Керчун щедро изливал на своего юного подмастерья, взятого в обучение совсем недавно. За бранью послышался звук увесистой затрещины и тихий бубнеж, а следом и полное надежды: – Каанша! Керчун развернулся на пятках и заметил гостей. Паренек одарил меня взглядом, полным обожания – как-никак мое появление спасло недоросля от дальнейшей взбучки. – Работай, – велел ему суровый мастер и направился в нашу сторону. – Милости Отца, каанша, – поздоровался он приветливо, но без всякого подобострастия, а после поздоровался и с моими спутниками: – И вам милости Белого Духа. – И тебе всего доброго, уважаемый Керчун, – улыбнулась я. – Что за дело привело тебя ко мне? – спросил смотритель, и я указала взглядом на закуток. Мужчина понятливо кивнул. Вскоре мы скрылись от любопытных ушей и взоров, и, чтобы ничей любопытный нос не вздумал сунуться не в свое дело, Юглус встал на входе. Эчиль с дочерями остались в мастерской. Девочки с интересом наблюдали за тем, что вырезал подмастерье, чье старание изрядно повысилось после внушений учителя, а мать присматривала за ними. – Не мучают ли вас жажда или голод? – спросил смотритель, подразумевая разом всех своих гостей. – Нет, спасибо, – ответила я и сразу перешла к делу: – Скажи мне, уважаемый Керчун, были ли у нас торговцы сладостями из чужих таганов или других поселений Зеленых земель? – Были, каанша, – кивнул тот. – Один раз из Белого камня приехали, а из наших поселений часто бывают. – Белый камень? – переспросила я. – И кто это был? – Муж с женой. Она сластями торговала, а он обувью. Три дня торговали, но сладостей мало было, быстро закончились. – У кого ночевали? – У Ашима, он мужик одинокий, часто чужаков на ночлег пускает. Я кивнула, про гостеприимство Ашима мне было известно. Я даже подумывала предложить ему открыть первый постоялый двор, но пока народа, кто оставался с ночевкой, было не так много, чаще шли к знакомым или родне, но идея никуда не делась. – Как они выглядели? – задала я следующий вопрос. – Оба, как булочки, круглые и румяные, – улыбнулся Керчун. – Она сладости и сама хорошо ела, а он кэсы на пирожки тратил. Добрые они, смешные. – Что-нибудь выспрашивали про таган, про каана? – А как же, – Керчун хмыкнул. – У нас всё диво. Все спрашивают, всем любопытно, но чтоб вынюхивать что, точно нет. Да и что люди рассказать могут? Нам мысли каана неведомы, только то, что сам скажет. Но они и раньше приезжали, видел их много раз и при Архаме, и при Вазаме. Тогда поженились только. Еще худые оба, не то что сейчас. Я опять покивала, принимая ответ. – Скажи мне, а был ли такой торговец сладостями – молодой, высокий, статный. Не из Иртэгена. Смотритель с минуту смотрел на меня, а потом пожал плечами: – Их таких много. Похожих много, и торгуют они чем угодно. Бывает, что вся семья на курзыме. Сегодня отец торгует мясом, сын зеленью, мать сладостями. А завтра мать захворала, и сын встает вместо нее, а зелень кто-то из младших продает. А бывает, что один по делу отлучается, так второй его заменит на это время. Уследить сложно. А почему спрашиваешь? Я покусала губы, раздумывая над его словами, после коротко вздохнула и спросила: – Часто Хенар на курзым приходит? Она говорит, что ходит утром, пока дочери с внучкой еще нет. Много торговцев в момент открытия? – К открытию все почти приходят, и народа бродит уже немало. Хенар видал несколько раз, и утром бывала, и к вечеру. У кого и что берет, я не приглядывался. Она тихая, ни с кем не ругается, не болтает много. Парой слов перекинется и дальше идет. Вроде и не ходит подолгу. – Ну, хорошо, – сказала я и поднялась на ноги, поняв, что большего не узнаю. Курзым он и есть курзым, маленькое событие здесь – это лишь одна капля, исчезающая за тысячами брызг подобных событий. Не драка, не крупный скандал, не кража – всего лишь торговец, польстивший покупателю, только и всего. – Мне последить за Хенар? Я посмотрела в проницательные глаза мастера Керчуна и улыбнулась ему, в который раз мысленно благодаря Танияра за то, что порекомендовал мне этого человека. – Это будет недурно, – ответила я. – Без огласки и не привлекая внимания. – Понимаю, – кивнул смотритель курзыма. – И к тем, с кем она будет говорить, тоже присмотрюсь. – Духи благословили твое рождение, – с улыбкой произнесла я. – Пусть хранят тебя и дальше, уважаемый Керчун. – И пусть не забывают о нашем каане и его жене, – едва заметно улыбнулся смотритель курзыма. На этом наша встреча была окончена. Мы с Эчиль и ее дочерями еще какое-то время бродили по курзыму, но сильно задерживаться не стали. Было заметно, что ей, как и мне, не терпится покинуть рынок. Моей свояченице хотелось услышать, что нового я узнала, мне – подумать о вскрывшихся обстоятельствах. И мы направились на новое подворье, где я и поведала ей о том, что рассказали Мейлик, ее мать и Керчун. – И что думаешь? – спросила я. – И такое могло быть, – выслушав меня, ответила Эчиль. – Но ты всё равно недовольна, – заметила она. – Всё это объясняет, как Мейлик отравилась, но не мотивы отравителя, – произнесла я. – Хенар солгала мне, но вот в чем, нам еще предстоит узнать. А ты, дорогая, сделай вот что. Попытайся сблизиться с Мейлик и хоть что-нибудь выведать об их с матерью прошлом. Быть может, поймем причины покушения. – Сделаю, – кивнула Эчиль. И вот она рассказала мне о том, что узнать всё равно ничего не вышло. Это раздражало до крайности. У меня было с десяток версий и ни одного доказательства или подтверждения, а версии продолжали только множиться. Мы топтались на месте. – Ашити, – позвала меня Эчиль, вернув в гостиную нашего с мужем дома. – Что говорит Керчун? Узнал он что-нибудь? Я отрицательно покачала головой. Ничего нового не было, как и с Иланом. Хенар приходила на курзым, как и раньше. По-прежнему мало общалась с людьми, покупала, что ей было нужно, и уходила. Жизнь вышивальщицы была тихой, без всплесков и событий. Серая тень среди ста тысяч таких же теней, и единственное, что выделяло ее из толпы, – это наличие тайны. И эта тайна не отпускала, она требовала разгадки, только вот решения в уравнении никак не находилось. – Бег по кругу какой-то, – с невеселой усмешкой сказала я сама себе, но Эчиль согласно кивнула. Я поднялась со своего места, первая жена последовала моему примеру. Она устремила на меня вопросительный взгляд, и я ответила на него: – Надо прочистить голову. Настой матери вряд ли поможет, разве что придаст бодрости, а во мне ее с избытком. – Ты уже несколько дней не садилась на Ветра, – улыбнулась Эчиль. – Саул скучает по тебе. – Да, – кивнула я. – И я по нему, но больше я на его спину рырхов не подниму, а сами они за ним не угонятся. – Поезжай, а мы с девочками присмотрим за детенышами. – Ты им не доверяешь, – заметила я. – Пришли одного из своих стражей, с ним мне будет спокойней, а ты навести своего саула, – сказала свояченица, и я улыбнулась в ответ: – Спасибо. По моему милому ревнивцу я и вправду скучала, но приходилось выбирать между саулом и детенышами. Я навещала Ветра, гладила его, шептала ему ласковые слова, но уходила, так и не воспользовавшись его просьбой прокатиться. А он грустил, Эчиль верно отметила. Издеваться над верным другом дольше было бы жестоко, и я приняла предложение свояченицы. Рырхи не видели, когда я выскользнула за ворота, потому что были заняты игрой с девочками за домом. Признаться, вдруг оказаться без их сопровождения было непривычно. Обернувшись несколько раз на подворье, я спросила Юглуса: – Они точно не смогут поспевать за саулами? – Они еще малы, – ответил Юглус. – Таба нагонят, а саула нет. Пусть останутся на подворье. Рырхи уже не малые дети, еще немного, и они почувствуют себя самостоятельными. Пусть начинают привыкать. – Ты прав, – ответила я, но обернулась еще раз. А вот Ветра отсутствие моих подопечных не смутило. При виде меня он мяукнул и потянулся, спеша ткнуться мордой в плечо и получить свою законную ласку. А после, показывая, что застоялся и не собирается этого скрывать, боднул меня и, бранясь, зашипел. Я потрепала саула и указала на ашера, готового его оседлать: – Сегодня погуляем, мой дорогой, – заверила я скакуна. – Мьяв, – ответил тот, нетерпеливо перешагнув с ноги на ногу. Впрочем, выезжать я не спешила, как бы ни шипел на меня в нетерпении Ветер. Мы ожидали ягиров, которые будут сопровождать меня во время прогулки. Долго ждать себя они не заставили. Пять человек сопровождения появились, когда мы остановились перед воротами ашруза уже готовые к выезду. Еще некоторое время ушло на подготовку их скакунов, а после наша маленькая кавалькада тронулась к вящему удовольствию Ветра. – Они тоже не каждый день носятся по лугам, – справедливости ради заметила я, забравшись в седло. Саул оставил мое замечание без внимания, его судьба соседей по ашрузу волновала мало. А раз указывать Ветру на очевидное смысла не было, то всякие наставительные речи я прекратила. Вместо этого потрепала по шее и направила по улицам Иртэгена тихой рысью. Рядом со мной пристроился Юглус, остальные ягиры пока ехали позади. За воротами наш строй поменяется, и я окажусь в центре, пока они не убедятся, что мне не угрожает опасность, а вот после этого можно будет позволить саулам сорваться в галоп. Именно этого момента я и желала более всего, впрочем, как и Ветер. Проезжая мимо своего подворья, я прислушалась, но за высоким забором было тихо. В любом случае рырхи, кажется, особо не переживали из-за моего отсутствия. – Пусть ноги саулов будут легки, как пух, – произнес ягир-страж, стоявший перед воротами. Второй должен был сейчас находиться внутри, чтобы присмотреть за моими подопечными, пока они играют с детьми Эчиль. – Спасибо, Кату, – ответила я и позволила Ветру прибавить шаг. – Скоро уже, мой дорогой, скоро, – подбодрила я саула, и тот ответил: – Мьяв. А вскоре я уже гнала его в сторону холмов, где мы увидели друг друга впервые, и даже ветер не мог нагнать саула, нареченного в честь него. Не было бесконечных размышлений, терзавших меня еще совсем недавно. Не осталось переживаний и затаенных страхов. Только воля, только стремительный бег скакуна и шальная радость, охватившая душу. Ветер, а вместе с ним и саулы ягиров промчались до холмов, а после побежали по хорошо знакомой им дороге, уводившей вдаль, где находилось пастбище, куда их гоняли ашеры. И когда мы взобрались на самый высокий холм, я остановила своего скакуна и, вскинув к небу руки, закричала: – Эгей! – Хэй! – хором отозвались ягиры, тряхнув обнаженными ленгенами. – Невероятно, восхитительно, – широко улыбнувшись, сказала я, глядя в лица воинов, сейчас получавших то же удовольствие от быстрой скачки, что и я. А потом над головой раздался клекот, перешедший в пронзительный крик на высокой ноте. Я вскинула голову и поглядела на далекий силуэт птицы. – Арзи нам откликается, – произнес один из ягиров. – Добрый знак. – Это арзи? – спросила я, живо заинтересовавшись легендарной птицей – спутницей Духа Нушмала. Однако была она высоко, и попытка рассмотреть ее не увенчалась успехом. Но я все-таки подняла руку и помахала птице, бывшей еще одним из символов Зеленых земель. Арзи сделала круг над нашими головами и стремительно полетела куда-то дальше. Приставив ладонь козырьком к глазам, я какое-то время смотрела ей вслед. Мне вспомнилось, как Танияр обещал показать мне место, где обитают арзи. Невесело усмехнувшись, я шепнула: – И птицу я увидела без тебя, и на охоту нас вел не ты… Нет, – остановила я саму себя, ощутив неприятных холодок от собственных слов. Всё у нас еще будет. Много-много всего, нужно только еще немного подождать. – Танияр, – тихо позвала я, глядя туда, где исчезла арзи. – Ашити… Охнув, я завертела головой, пытаясь понять, было ли мое имя плодом воображения, или Танияр и вправду позвал меня. Посмотрев на перстень, я успела заметить угасающий блик. И будто шепот ветра, слуха коснулось невесомое: – Люблю… Тревога вдруг кольнула меня. Кажется, необоснованная и нелепая в эту минуту, но она постепенно нарастала и укоренялась. Радость, только что владевшая мной, растаяла под натиском предчувствия. Посерьезнели и лица моих спутников. И вроде бы ничего не случилось, но они будто уловили перемену в моем настроении и теперь ехали рядом, не нарушая воцарившегося молчания. А спустя пару минут я вновь пустила Ветра в галоп, но сейчас для того, чтобы поскорее вернуться и пробудить «Дыхание Белого Духа». Я должна была понять, что гнетет меня. Мы спустились с холмов, проскакали половину луга, и мое терпение иссякло. Остановив своего саула, я стремительно спешилась, уселась у его ног и закрыла глаза… – Ашити, что случилось? – спросил меня Юглус. – Мне надо увидеть, – ответила я, и мое сознание понеслось туда, где сейчас билось мое сердце. Каан в боевом облачении стоял, привалившись плечом к дереву. Он поднял руку, и мимо него бесшумными тенями скользнули ягиры, а за ними, пригнувшись, шли язгуйчи… В их руках были луки с наложенными на них стрелами – воины готовы были стрелять. Их было слишком много, чтобы посчитать происходящее охотой. – Создатель, – выдохнула я, и… – Р-р-р, – утробно заревели совсем рядом, вырвав меня из моего видения. – Мейтт! – рявкнул Юглус. – Мейтт! Распахнув глаза, я с изумлением увидела рырхов. Они обступили меня и скалились на моих телохранителей. – Мейтт, – позвала я. Маленький вожак обернулся, фыркнул, но рычать перестал. Он подошел ко мне и, жалобно взвизгнув, будто и не драл сейчас глотку, потянулся ко мне, а следом за ним подошли и Бойл с Торн. Больше машинально потрепав детенышей, я спросила: – Откуда вы здесь? – Прибежали, – ответил Юглус. – Когда увидели, что ты сидишь, кажется, решили, что тебе угрожает опасность и стали защищать. Что случилось? Почему ты это сделала? – сразу перешел он к прежнему вопросу. Подняв на него взгляд, я гулко сглотнула и облизала губы. После дернула шнуровку на груди и ответила: – Началось. – Что началось? – приблизился ко мне еще один ягир, и я глухо сказала: – Война…