Глава 23

Новое утро подобралось ко мне ласковым горячим шепотом и касанием мужских губ. Улыбнувшись, я хотела открыть глаза, но ладонь супруга накрыла мне их. – Ты всё еще спишь, – шепнул Танияр. – Спи, Ашити. – Тогда пусть мне пригрезится самый восхитительный сон, – прошептала я. – Твое желание услышано, прекрасная дайнани… О-о, моя греза и вправду была сказочной. Она унесла меня в чудесный край, где не было забот и волнений, где не прятался за спинами прохожих убийца и где моему мужчине не грозили острые клинки и стрелы. В том краю сияло ласковое солнце и пели волшебные птицы, а вместо простой воды в ручье тек сладчайший нектар. Упоительный край, невероятный и незабываемый. И среди изумрудных трав мой возлюбленный, кружа в жарком танце, доводил меня до изнеможения. Но не было ни сил, ни желания прервать его. А всё, о чем я молила, было: – Не останавливайся… И задыхалась от счастья, услышав в ответ: – Ни за что… Он был со мной, я сжимала его в объятиях, зарывалась пальцами в растрепавшиеся пряди цвета платины и никак не могла насытиться. Поцелуями, ласками, признаниями… реальностью происходящего. Он был со мной! И ничего более значимого в моей жизни уже не было. – Танияр… – Моя Ашити… И даже по возращении из мира сладких грез я не спешила открыть глаза и проснуться, оттягивая миг встречи с реальностью. Я лежала на груди своего мужа, всё еще прерывисто дыша, и улыбалась. Я ощущала тепло его тела, и этого было достаточно, чтобы чувствовать счастье и умиротворение. Большего не требовалось. Только он, я и… – Мейтт! Открыв глаза от неожиданности, я успела заметить, как рырх отскочил от постели. Затем увидела, как Танияр приложил ладонь к бедру и посмотрел на кровавый след. Я взглянула на то место, которого только что коснулся дайн, и охнула: там тянулись четыре красные полосы. Удар лапой был несильный, потому что когти прорвали кожу совсем чуть-чуть. – Мейтт! – сев, возмутилась я, но супруг остановил меня жестом. Он рывком поднялся с постели и стремительным шагом приблизился к рырху. После схватил его за морду двумя ладонями и посмотрел в глаза. – Она – моя самка, – отчеканил Танияр. – Будешь ревновать и драться – выгоню за дверь. Понял? Я спрашиваю, понял? – Уа-а, – проскрипел Мейтт. Все-таки зарычал, но его встряхнули, и детеныш растянулся на полу с задранной кверху мордой. – Р-р, – поддержал брата Бойл. Дайн повернул к нему голову. – Кто-то не понял? – сурово вопросил он. Бойл спорить не стал. Торн в беседу мужчин не вступала, она при приближении Танияра перевернулась на спину, умилительно сложила на груди лапки, и вместо брани ей досталась ласка – хозяин почесал рырхе брюшко. Супруг развернулся в мою сторону, и в его выразительном взгляде ясно прочиталось: «Что всё это значит?» Я тоже не стала препираться и сделала как мудрая Торн – снова растянулась на спине. Нашему большому вожаку оставалось лишь усмехнуться и покачать головой. Вот так и началось мое новое утро. День был иным. Завтрак, прошедший в непринужденной и веселой болтовне с Эчиль и четырьмя нашими племянницами, еще держал тот остаток легкости, с каким я встретила новый день. Танияр шутил и смеялся, глядя на смущение девочек, я искренне радовалась тому, что всё страшное осталось позади и мы можем наконец почувствовать себя семьей, большой и дружной. Эчиль тоже казалась веселой, только покрасневшие от слез глаза выдавали, что ночь в этот раз для нее не была легкой. Оплакивала она отца и брата или только брата, я бы не осмелилась спросить. Если ей захочется, то сама раскроет душу, а насильно лезть в нее, бередя раны, было дурно. Впрочем, что бы свояченица ни переживала в одиночестве, сейчас за завтраком она и вправду была искренней. Она тревожилась за Танияра и видеть его живым и почти невредимым была рада. Хасиль, вернувшись уже после рассвета, в ту минуту крепко спала, а Эчиль продолжала заботиться о своих и ее детях. Второй жене выпала тяжелая ноша, но, признаться, она с честью ее выдержала. Не стенала, не жаловалась. Удивительно, но именно в работе она нашла себя. То, чего так страстно жаждала бывшая каанша, она наконец получила. Почтение, уважение, послушание. А ее и вправду было за что уважать после прошедшего дня и ночи, как и остальных наших лекарей. Они восхищали своей самоотверженностью и выдержкой. Работы им прибавилось в тот момент, когда наши враги стали верными соотечественниками… айдыгерцами. Впрочем, после этого я распорядилась созвать знахарей из соседних поселений. Да и мама осталась помогать. Меня она выпроводила, велев заниматься мужем, а сама осталась на новом подворье. Ухаживать за мужем я и сама была бы рада, только вот муж, наскоро приведя себя в порядок, отправился к новым воинам. Попутно разговаривал с людьми, естественно уже знавшими последние новости. И лишь в середине ночи пришел на старое подворье, где в его бывших комнатах нам подготовили спальню и лихур. Мы толком-то и не поговорили за вчерашний вечер. А ночью просто заснули, до того уже были обессилены. И только утро принесло ощущение долгожданной встречи в полной мере. А потом пришел день, и от прежней легкости не осталось и следа. Потому что вернулись обязанности. Но главное, нас ожидало одно дело, которое требовало завершения. – Останься, я после всё расскажу, – сказал мне Танияр. Отрицательно покачав головой, я ответила: – Нет, я хочу присутствовать. Это мое дело. – Хорошо, как скажешь, – не стал спорить дайн. – Проведай мать, а после приходи. Я тоже скоро там буду. – Так и сделаю, – улыбнулась я, и мы направились к выходу. Ашит я застала на кухне нового подворья, где она неспешно потягивала горячий этмен. Компанию ей составляли Орсун и Сурхэм. Шаманка казалась благодушной. Она посмеивалась над каким-то рассказом нашей прислужницы и качала головой. Но когда я шагнула через порог, повернула голову в мою сторону и произнесла: – Вот и ты, Ашити. Дайн уже покинул тебя? – У правителя много дел, ему некогда отдыхать, – улыбнулась я и приветствовала всех женщин разом: – Пусть Отец не оставит вас своей милостью, почтенные женщины, а Илсым убережет от хворей и печалей. – Ох и добрые слова, дайнани, – встав со стула, склонила передо мной голову знахарка. – И тебе милости духов. – Как твои пациенты, уважаемая Орсун? – спросила ее я. – Осталось ли сил у помощников? – Кому отмерен долгий век, тот ждет исцеления, – ответила женщина. – Иные отправятся на погребальный костер. – Много воинов не пережили эту ночь? – мрачнея, спросила я. – В живых осталось больше, – ответила вместо Орсун моя мать. – Пусть Создатель будет к ним добр, – сказала я, ни на кого не глядя. А после снова перевела взор на шаманку. – Идем, – сказала она, поднимаясь со стула. – Да, мама, – кивнула я, но снова вернула внимание Орсун: – Ты не ответила, как чувствуют себя твои помощники. Им выпало нелегкое бремя. – Нелегкое, – согласилась знахарка. – Мы все сильно устали. Но, когда ты приказала позвать других знахарей, мы смогли выдохнуть. Сейчас отпущу отдыхать почтенного Ишулы, ночью он смотрел за ранеными. – Доброе дело, – согласилась я. Но вновь не спешила покинуть свой дом. Сначала обошла все комнаты, где находились раненые, поприветствовала их и спросила о самочувствии. Затем уделила внимание лекарям и санитарам, а уже после этого поспешила за матерью, которая успела выйти во двор. Там она стояла, подставив лицо солнцу, щурилась и отвечала на вопросы двух санитаров в своей излюбленной манере. – А скажи, Вещая, и вправду нет больше Зеленых земель, а есть Айдыгер? – От кого слышал? – коротко спросила шаманка. – Так ягиры говорят, и каан… – Дайн, – поправил второй санитар своего товарища. – Верно, дайн тоже говорил. Ашит посмотрела на мужчину и снова подняла лицо к небу, так ничего и не сказав. Санитар подождал немного, а после снова спросил: – Так что, вещая? Почему молчишь? – Зачем слова тратить на глухих и дураков? – спросила в ответ Ашит. – Я не глухой, – насупился мужчина. – Значит, дурак. Тот кто, слышит, не будет спрашивать после. А раз спрашивает, значит, дурак. Умный сразу поймет, дурак повторить просит. Если каждому дураку повторять, язык сотрется. – Всё правда, – поспешила я встрять в разговор, понимая, что движет санитарами обычное любопытство и жажда узнать побольше о том, чего сами не видели. – Когда к Создателю обратились с вопросами, кому править таганами, он указал на Танияра. Как в огне стоял наш дайн. Кругом тьма, и лишь вокруг него свет был. – О-о, – протянул второй санитар и приложил к груди ладонь: – Мудр Белый Дух. – На всё Его воля, – согласно покивал первый. Его любопытство было удовлетворено. – Верно, – улыбнулась я и повернулась к Ашит. – Мама? – Идем, – важно кивнула она. После взяла меня под руку, и мы покинули новое подворье. Мы направились к подворью ягиров, именно там меня ожидал Танияр. Я не спрашивала мать, хочет ли она пойти со мной, шаманка сама решила, что будет рядом. Еще вечером прошлого дня я вкратце рассказала ей и мужу о том, что происходило в Иртэгене за прошедшие дни. Впрочем, умолчала о нападении на курзыме. Не то чтобы я желала утаить, вовсе нет. Это было важно в любом случае. Однако тревожить супруга после двух сражений мне не хотелось, и этот разговор я отложила на утро. Ему доложил о нападении Эгчен, и, когда Танияр вернулся, он первым делом взял меня за руку, отдернул рукав и посмотрел на повязку. Он не стал спрашивать, почему я умолчала. Не бранил и не жалел. Просто посмотрел на руку, после мне в глаза и, вернув рукав на место, произнес: – Не прощу, – вот и всё. Кого не простит, было и так понятно – того, кто таил недобрые намерения. Я лишь кивнула, принимая решение дайна. А вот шаманке рассказывать о ранении было не нужно. Едва Танияр покинул нас вечером, она велела: – Покажи рану. – А потом спросила: – Кто осмелился? И вот мы шли на подворье ягиров. Я сразу увидела наших новых воинов. Они стояли во дворе и мало чем напоминали недавних врагов. Будто кто-то щелкнул пальцами, и вот те, кто еще вчера безжалостно резали друг друга, сегодня спокойно общались, не поминая разногласий. Неподалеку от ворот стояло воинов семь. Среди них были и ягиры бывшего Белого камня, и Песчаной косы, и Зеленых земель. Мужчины посмеивались над полуголым воином, который что-то рассказывал им, оживленно жестикулируя. Он показывал себе на спину, потом раздвигал руки, подобно рыбаку, который описывал свой улов, и снова говорил. На нем была повязка, и указывал он на рану. И когда я проходила мимо, то услышала: – Говорю вам, у того кийрама нож был с половину моей ноги! – Как же он тебя им не разрезал надвое? – У меня кожа как у мгизы, попробуй разрежь. – И веселый смех вновь наполнял воздух. Впрочем, нас с матерью заметили, и воины стремительно развернулись. В их глазах я заметила только любопытство, но уже никакой враждебности. – Милости Отца, Вещая, – склонили головы ягиры. – И тебе, дайнани. – Милость Создателя с вами, – не глядя ответила Ашит, я была более велеречивой: – Пусть духи пошлют вам здоровья и благоденствия, отважные воины. Отец гордится своими сыновьями. Я с улыбкой слегка склонила голову и направилась дальше. Похоже, кто-то из новых ягиров успел что-то шепнуть, потому что до меня донесся ответ одного из наших воинов: – Такая она, наша Ашити, на доброе слово щедрая и с каждым приветлива. – Как ласковое солнышко, – добавил еще один наш ягир. Я обернулась, ощутив смущение и удивление, и воины вновь склонили головы. Шаманка только хмыкнула, но на этом все ее эмоции и закончились. А потом мы увидели Танияра. Он уже направлялся к нам с матерью. Дайн почтительно приветствовал свою тещу, а после, приобняв меня, повел нас к цели посещения подворья ягиров. – Позволь мне провести допрос, – попросила я, посмотрев на супруга. – Пожалуйста. – Допрашивай, а я полюбуюсь моей дайнани, – ответил он с едва уловимой улыбкой. И мы вошли в дверь, возле которой стояло двое ягиров. Обычно они не охраняли собственное подворье так тщательно, но сейчас иначе было нельзя. Охрана попалась нам и возле лестницы, которая вела в подземное помещение, и у другой двери, которая закрывала вход в темницу, обычно служившую местом наказания провинившимся воинам. Теперь оно стало узилищем в полной мере. Страж сдвинул засов и открыл дверь. Первым туда вошел ягир с двумя светильниками. За ним последовал Танияр, после Ашит, а затем уже я. Рырхи, хоть я и хотела оставить их за дверью, все-таки проскользнули мимо моих ног, ну и Берик, на чьей голове после вчерашнего сражения была повязка, тоже шагнул внутрь. А последним вошел еще один ягир, он нес скамью. Он поставил ее у стены и вышел, за ним покинул камеру тот, кто принес светильники, и остались все мы да наш узник… узница. – Каан! – воскликнула она и бросилась перед ним на колени. – За что со мной так? Что наговорила тебе твоя жена? Ашити, почему ты так с нами поступаешь?! Слезы и вправду потекли по ее щекам, и вышивальщица спрятала лицо в ладонях. Танияр не ответил, он дождался, когда усядется шаманка, после устроился рядом с ней и застыл, подобно безжизненному, но величественному изваянию. Ни тени эмоций не отразилось на бесстрастном лице и в равнодушном взоре. – Перед тобой волею Белого Духа дайн Айдыгера! – рявкнул Берик. Хенар вскинула голову и стерла слезы. – Что значит «дайн»? – спросила она подрагивающим голосом, но никто не спешил пояснять ей про объединение таганов в единое государство – дайнат. Поняв это, женщина, так и не вставшая на ноги, уперлась ладонями в земляной пол и склонилась к нему. – Если я оскорбила тебя, прости, – донеслось до нас, и Танияр поднял руку. – Довольно, Хенар, – ответил он. – Ты не можешь ни обидеть меня, ни польстить. Я пришел сюда не говорить, но обвинять. – Обвинять?! – воскликнула вышивальщица, вновь распрямившись. – Но в чем? Что бы обо мне ни сказали дурного, это всё вранье! Я всего лишь любящая мать, в чем меня можно винить? Танияр кивнул мне, позволяя заговорить, и я шагнула к узнице. Впрочем, сразу не заговорила. Просто стояла и продолжала вглядываться в лицо женщины, замершей напротив. Она шмыгала носом, кусала губы и мяла пальцами подол платья. Чувства и испуг казались неподдельными. Любопытно… – Скажи мне, почтенная мастерица, – наконец заговорила я, – ты спросила о причине, по которой оказалась в этих стенах. А что сама об этом думаешь? В чем тебя можно обвинить? – Откуда мне знать?! – воскликнула Хенар. – Ты винила меня в том, что я отравила свою дочь. Еще в том, что я скрываю наше с Мейлик прошлое. А еще в том, что я враг Танияру. В чем из этого ты опять обвиняешь меня? Может, во всем сразу? – И что ты ответишь на эти вопросы? – с улыбкой спросила я. – Ты сама их назвала, так дай и ответы. Хенар округлила глаза, после всплеснула руками и отошла к тюфяку с соломой, на котором провела эту ночь. Усевшись и скрестив ноги, женщина поставила локти на колени, подперла щеки кулаками и буркнула: – Нечего мне ответить. – Затем все-таки посмотрела на меня и воскликнула: – Зачем ты терзаешь меня, каанша?! – Дайнани, – поправила я ее. – Отныне называй меня так. Кааншей я перестала быть еще вчера вечером. Так что же ты ответишь на те три вопроса, которые сама произнесла вслух? Как была отравлена Мейлик? Что ты скрываешь о своем прошлом? Ты видишь в Танияре врага? – Танияр спас наши жизни, как он может быть врагом? – изумилась вышивальщица. – Он заботился о моей дочери, и я благодарна ему за это. – Хорошо, – кивнула я. – Осталось два вопроса. Как была отравлена Мейлик? – Что ты еще хочешь от меня услышать? – в ее голосе снова появились слезы. Хенар выглядела искренней. Однако уже спустя мгновение женщина мазнула по глазам кулаками и истерично воскликнула: – Я уже отвечала! Мою дочь отравил какой-то пройдоха с курзыма. Это могла бы быть и я, если бы съела те сладости… – Тогда кто и почему хотел тебя отравить? – Откуда мне знать?! – Рассуди сама, Хенар. Из всех, кто мог покупать сладости у того торговца, отрава досталась только тебе. И он сам тебе предложил именно тэмгей. Ты не выбирала, только в этом случае можно было сказать, что это случайность. Но именно тебе продали отравленные сладости, а значит, ты и была целью. Отсюда следует, что у тебя есть враг. Кто он? Это человек из твоего прошлого? Кто-то преследует тебя? Именно поэтому вы с Мейлик переехали в Зеленые земли? Укажи мне на своего врага, Хенар, и расскажи, за что тебя хотят убить. Вышивальщица с минуту буравила меня взглядом, после отвернулась, и плечи ее поникли. – Хорошо, – с протяжным вздохом ответила женщина. – Я всё расскажу. Только я одного не понимаю, – и мы снова встретились взглядами. – Зачем было тащить меня сюда? Я бы ответила и у себя дома… – Ты обещала рассказать, – оставив ее замечание без ответа, напомнила я. – Мы слушаем тебя, Хенар. Кто твой враг? Она опять отвернулась и некоторое время хранила молчание. Я не мешала женщине собраться с мыслями. Не нарушали тишины и мои спутники. Мы ждали. – Но вы же мне не поверите! – со страданием в голосе воскликнула Хенар. Она вновь накрыла лицо руками и пробормотала: – Не поверите… – Начни с малого, – мягко произнесла я. – Назови имя. Женщина судорожно вздохнула, затем стерла со щек слезы и что-то прошептала. – Громче, – попросила я. – Илан, – четко и громко ответила Хенар. – Это он. – Зачем Илану твоя смерть? – удивилась я. – Он ведь помогает твоей дочери найти ее мужа, ты сама говорила. Хенар усмехнулась и указала на меня. – Ты причина. Илан хотел заполучить тебя. Сначала он согласился помочь как родственник, но когда Мейлик стала укорять Илана в том, что он ничего не делает, тот потребовал помочь ему в ответ. А после того как я пригрозила выдать его, он, наверное, и попытался закрыть мне рот. Потом, когда тебе стало известно, что моя дочь и брат Селек сговорились, он приходил и запугивал. – Она снова закрыла лицо руками и покачала головой. До меня донеслось едва слышное: – Как же я устала, я так устала бояться… – Теперь тебе стало легче, когда всё рассказала? – спросила я с участием. Вышивальщица посмотрела на меня, слабо улыбнулась и кивнула: – Да, дайнани, – тихо сказала женщина. – Теперь мне стало легче. Бояться уже нечего… – И некого, – закончила я за нее. Хенар вскинула на меня непонимающий взгляд, и я пояснила: – Илан умер от ран еще вчера. Она охнула, но после опустила голову и прошептала: – Пусть Белый Дух будет к нему добр. Илан был плохим человеком, но он умер за свой таган. Я некоторое время смотрела на чужую скорбь, наконец вздохнула и задала новый вопрос: – А не солгала ли ты, Хенар? – Вышивальщица ответила мне непонимающим взглядом, и я продолжила: – Илан мертв, он теперь не ответит на обвинение. А может, всё иначе и у тебя все-таки есть тайна? – Нет у меня тайн! – сердито воскликнула узница. – Почему ты так хочешь обвинить меня? Я сказала тебе правду, как ты хотела, но ты не веришь. – Она невесело усмехнулась: – Я так и думала, что не станешь верить. Он ведь любил тебя. Илан был хорош собой. Какой женщине не понравится внимание мужчины? Да еще такого видного, как Илан. Если бы Танияр его не опередил, наверное, тебе бы не пришлось скрывать, что Илан тебе нравится. – Довольно, – без гнева и раздражения остановил ее Танияр. – Я верю своей жене, не стоит жалить. Твой яд не пробудит сомнений. – Ашити складно говорит, ей хочется верить, понимаю, – склонила голову Хенар. – Я не стану говорить того, что ты не хочешь слышать, дайн, даже если это может быть правдой. Тем более Илана больше нет, и опасаться тебе нечего. Никто больше не смутит сердца твоей жены. – Продолжай, свет моей души, – кивнул мне супруг, более не обращая внимания на узницу. Вот ведь… стерва! И как после этого верить в простодушную Хенар, которую можно обвести вокруг пальца сладкими речами?! Стратег! Как же искусно вплела отношение бывшего советника ко мне. Кто не знает, что Илан был увлечен женой Танияра, когда она еще и женой не была? Об этом знают все! И что в Курменай ради меня ездил, и что после смотрел с тоской, хоть и не тревожил. И дайн об этом тоже знал. Скрыла бы я, рассказали ягиры. И коли было бы так, то удар мог достичь цели. Сомнения, рожденные словами вышивальщицы, пробудили бы ревность. Ревность способна затмить разум. Всё это было способно возбудить подозрения и вызвать обиду. А обида вынуждает идти наперекор и искать подвох. Так было проще склонить Танияра в свою сторону и добиться оправдания, потому что гнев был бы уже устремлен на меня. Однако мой муж не был ни эгоистом, ни ревнивцем, ни себялюбцем. Будь он таким хоть в малой доли, то сейчас уже должен был не столько слушать ответы узницы, сколько отыскивать брешь в моей верности. Но дайн Айдыгера имел иной склад характера, и, даже не глядя на него, я знала точно, что навет и грязные намеки не коснулись его души. Я была уверена в нем так же, как и он во мне. И эта мысль расцвела на моих устах широкой улыбкой. – Стало быть, Илан желал тебя отравить? – переспросила я. Хенар бросила на меня короткий взгляд и отвернулась, буркнув: – Я сказала правду. – Хорошо, – не стала я спорить. – Илан так Илан. С мертвого ведь не спросишь. – Она снова бросила на меня взгляд, и я сменила течение разговора: – Тебя кормили, Хенар? Ты, наверное, голодна? Я увидела, как узница сглотнула. Она была и вправду голодна. – Прости, о тебе плохо заботились, – повинилась я. – Я прикажу подать тебе еды, хочешь? – Лучше уж отпусти, а поесть я и дома могу, – ответила она. – Еще немного поговорим, и дверь темницы откроется, обещаю, – заверила я. – Спрашивай, – ворчливо отозвалась Хенар. – Расскажи, почему Мейлик хотела иметь много братьев? Вот теперь взгляд вышивальщицы был полон искреннего изумления. Я пояснила: – Она как-то сказала Эчиль, что мечтала иметь много братьев и что от сестер нет пользы. Почему твоя дочь это сказала? – Откуда мне знать? – пожала плечами узница. – Мейлик сказала, вот ее и спроси. – Но вы же мать и дочь, – удивилась я. – И так близки. Мейлик проводит у тебя столько времени. А когда выяснилось, что отравить хотели тебя, она так искренне переживала, даже плакала. Мне кажется, что мать знает о своем дитя всё, особенно в детстве. А ты любящая и заботливая мать, и мне думается, что ответ тебе известен. Поделись. – Хенар растерянно пожала плечами, и я продолжила: – Ну, хорошо. Давай попробуем вместе разобраться. Расскажи про ее детство. – Хорошее у нее детство было, как у всех, – отмахнулась женщина, но я не спешила успокаиваться: – Но, Хенар, как такое может быть, чтобы матери было нечего сказать о своем дитя? Мейлик – твоя единственная дочь. Ты в любви ее зачала, выносила, родила, выкормила и растила, заботясь как о нежном цветке. Разве не так? А если так, то и историй о дочери у тебя должно быть немало. Если я спрошу Тамалык про ее детей, так я до вечера от нее отойти не смогу. А ты отмахиваешься. Потом обижаешься, что я ищу в вашем прошлом тайны. А как не искать, если ты сама туман напускаешь? – Ничего я не напускаю! – возмутилась вышивальщица. – Озорницей она была. Бойкая, веселая. Вот, видать, о братьях и мечтала. С ней все дружить хотели, а Мейлик только тех и подпускала, с кем ей интересно было. Иным и подойти не даст. И соседям на нее была радость глядеть, и детям поиграть всегда охота. Так и толпились под окнами, гулять зазывали. Вот так и росла. – Хенар, расскажи про Белек, – попросила я с улыбкой. – Какая она? – Озорная больно, – проворчала узница. – Глаз да глаз. Только отвернешься, а уж лезет куда-нибудь. Вот два дня назад к полкам полезла. Знала, что там ягоды. Мы с Мейлик на двор вышли, Белек еще спала. А как вернулись, она стоит на скамейке и ягоды ест. Лицо красное от сока, волосенки со сна разлохмачены, ну такая забавная, – женщина хмыкнула. – Я ей говорю, зачем же залезла – упадешь. А она мне: «Баба, ай-яй», – и пальчиком грозит, чтоб не ругалась, выходит. И вроде бы и поддать надо, что ягоды подавила да извозилась, а я смеюсь. – Наверное, про маленького ребенка можно много историй рассказать, – улыбнулась я. – Ой, – махнула рукой Хенар, – сколько угодно. То бейкше в хохолок вцепилась, думала, оторвет вместе с головой. Уж на что дурная птица эта бейкша, а сама от Белек с криками бежала. А вот еще платьице ей новое примеряла… – Почему про Мейлик у тебя совсем нет историй? – прервала я узницу. Она открыла рот, чтобы ответить, но вдруг всплеснула руками и воскликнула: – Да что же это?! Почему ты меня изводишь глупыми вопросами? То я отравить дочь хотела, а то и вовсе про нее сказать не могу! А с чего мне тебе рассказывать? Вот родишь мужу, тогда сама и рассказывай, а я ответила, что хотела. Чего не хочу, говорить не стану. – Что же дурного может быть в рассказе о детстве своего дитя? – изумилась я в ответ. – Выходит, или тебе нечего рассказывать, или же детства у Мейлик не было вовсе. И тогда мы вновь возвращаемся к твоим тайнам, Хенар. А Илан, выходит, совсем ни при чем, и ты его назвала лишь потому, что он не может опровергнуть твоих слов. – Да Илан во всем виноват, Илан! – с раздражением выкрикнула вышивальщица. – Он, проклятый! Изводил меня, отравить хотел, всё он! А тайн у меня отродясь не было! – Ты настаиваешь на своих словах? – уточнила я. – Пусть Отец мне будет свидетелем, – истово ответила Хенар. Я обернулась к Берику. Он усмехнулся и открыл дверь, а я вернула свое внимание узнице. За спиной послышались неспешные шаги, и вошедший произнес: – Милости Отца, добрые люди. – Илан? – неверяще спросила вышивальщица: – Он же… – Вернулся с того света, – усмехнулась я. – Даже призраки имеют право высказаться в свою защиту. Взгляд узницы метнулся к шаманке. Кажется, она и вправду заподозрила, что тут замешано колдовство. Илан действительно был похож на призрака. Даже в скудном свете масляных ламп его бледность была хорошо приметна. После вчерашнего боя ему бы стоило лежать в постели, но бывшим советником занималась сама Ашит, и потому он смог явиться на собственных ногах. Однако слабость бывшего советника тоже невозможно было не заметить. Он покачнулся, и Берик подставил нашему свидетелю плечо. Тот кивнул, благодаря, и распрямился. Увидела всё это и Хенар. Я заметила, как по ее губам скользнула кривая ухмылка, но женщина накрыла губы ладонью и прерывисто вздохнула, будто вновь собиралась заплакать. – Присядь, Илан, – сказала я, указав на свободное место рядом с матерью. – Тебе тяжело стоять. Он противиться не стал и, приблизившись к лавке, тяжело опустился на нее. После прикрыл глаза и некоторое время сидел так, собираясь с силами. – Добрая ты, Ашити, – заговорила вышивальщица. – Заботливая. Да и как иначе? Разве же можно не откликнуться на страдания мужчины, который тебя желает? Веки Илана дрогнули. Он посмотрел на узницу и произнес: – Пустое, Хенар. Если бы Ашити откликнулась мне, когда была свободна, я был бы счастлив. Но она чужая жена, и я принял это. – Хенар утверждает обратное, – заметила я. – Она сказала, что твоя страсть толкнула тебя на преступление. Ты угрожал бедной женщине и даже пытался ее отравить, но отравилась Мейлик. Неужели это так? – Хенар многое говорит, – пожал плечами Илан. – Она сказала, что Мейлик просила меня сыскать Архама и встречалась со мной тайно. Но о великом доверии Мейлик мне я узнал в тот день, когда подтвердить ее сказки просила сама Хенар. – Что ты хочешь этим сказать? – полюбопытствовала я. – Что Мейлик никогда не просила меня искать ее мужа и не встречалась со мной ни на людях, ни тайно. Соврать меня просила Хенар за день до того, как ты призвала меня и расспросила. О том, что Мейлик была отравлена, я услышал только от тебя и при обыске опасался, что мне подкинули отраву. – Врешь! – выкрикнула узница. – Зачем врешь?! Всё было! И с Мейлик встречался, и требовал, чтобы с Ашити свела! На устах бывшего советника вдруг расцвела коварная ухмылка, и он кивнул: – Верно. Я обещал свою помощь за Ашити. Просил свести нас. – Я бросила взгляд на Танияра, но, казалось, его совсем не взволновало признание язгуйчи. Впрочем, свои чувства он прятать умел, и я, улыбнувшись мужу, снова вернула внимание Илану. Он продолжал: – А как иначе мне было подобраться к тебе? После того как ты решила выставить меня виновным в отравлении своей дочери, я захотел понять, что вы с ней задумали. – Да что мы можем задумать? – возмутилась Хенар и мотнула головой. – Ты же врешь! Вы встречались с Мейлик, а потом ты мне угрожал… – Клянусь милостью Белого Духа, что не встречался с Мейлик ни разу с тех пор, как Архам бросил своих жен и бежал с матерью, – твердо ответил бывший советник и посмотрел на Ашит: – Вещая, прошу рассудить мою клятву. – Правду говорит, – ответила шаманка, не открыв глаз. – Она тоже врет! – выкрикнула Хенар. – Вы… Вы все врете! Зачем врете?! – И вправду, зачем? – спросила я, приподняв брови. – Какая нам корысть? Ни власти, ни богатств у тебя нет. Только твои тайны, Хенар. Может, теперь откроешься? – Нет у меня тайн, нет! – с надрывом закричала вышивальщица и отвернулась ото всех. – Тайн немало, – снова заговорил Илан. – Ты, дайнани, спрашивала меня о прошлом Мейлик и ее матери. Я потом много думал о твоих словах. И вправду выходит, будто нет у них прошлого. Будто жизнь только в Зеленых землях началась. Обо всех что-то рассказать можно, а об этих женщинах слов не подобрать. Тогда я захотел найти ответы на твои вопросы. – И что же ты сделал? – с благожелательностью спросила я. – Я пошел к брату, – ответил язгуйчи и пояснил: – Попросил у него на время прислужника. Есть у него такой бойкий, но неприметный… – Шулы? – спросил Танияр. – Да, дайн, он, – с поклоном ответил Илан, и мой супруг кивнул, предложив продолжить: – Шулы держит две пары сурхов. Сурхи, иначе вестники, – это птицы. Можно сказать, что они нечто вроде почтовых голубей из моего родного мира. Даже внешне немного похожи. Сурхов держат парами и берут из тех мест, с которыми хотят поддержать связь. Вестник летит в родное гнездо, где родился, и возвращается к своему супругу, если можно так выразиться. – Нихсэт, выслушав меня, согласился, и я велел Шулы отправить сурха к его брату в Белый камень, чтобы тот отправил свою птицу дальше. Это быстрей, чем ехать до Холодного ключа… – И ты ходил к брату, чтобы узнать новости, – поняла я. – Верно, дайнани, – склонил голову Илан. – Так я узнал… – он сделал недолгую паузу, и все, кто находился в темнице, устремили взоры на бывшего советника. – Что ты узнал? – подалась я в его сторону. Язгуйчи посмотрел на узницу и произнес: – Я хочу обрадовать тебя, женщина. Твой муж жив. Вышивальщица сглотнула, а после ответила едва слышно: – Не может быть… – Он выжил, – неожиданно жестко отчеканил Илан. – И оплакивает своих жену и дочь. На их могилах оплакивает, женщина! Кто бы ты ни была, но вышивальщица Хенар мертва вот уже три зимы. Ее мужа выходил шаман. С трудом, но вырвал его душу из Мрака, потому что остался еще его сын. Узница на миг обожгла говорившего злым взглядом и отвернулась, пряча свои эмоции, язгуйчи только усмехнулся. – Как они погибли? – спросила я. – И почему весть о гибели этой семьи осталась неизвестна? – Хенар с мужем решили уехать в Курменай, чтобы Мейлик могла попасть в один из таенов швей. Говорят, она была настоящей мастерицей. Дочь шила, мать вышивала, отец с сыном на курзыме в Курменае продавали. А еще говорят, что Бирык однажды из Курменая не один вернулся, что была с ним женщина, – он опять смотрел на узницу. – Будто бы она глава какого-то таена. Глянулись ей платья, что шили мать с дочерью. Она их позвала, уговорила бросить хозяйство. Увез Бирык свою семью, и больше их не видели. В Холодном ключе думали, что они уже в Курменае осели и новое хозяйство строят. А ведь не доехали. В лесу на них напали и в чаще умирать бросили. Мальчишке меньше остальных досталось, отец совсем плох был, а вот женщин убили сразу. Шаман почуял невинную кровь и пришел. Мейлик с матерью проводил для нового рождения, а Бирыка выходил. А пока тот слаб был, за сыном его приглядывал. Поначалу они с шаманом остались, после в Курменай ходили, чтобы ту главу таена найти, а не нашли. Бирык думал, что всё из-за платьев. Знатные были платья, вот и решил, что это зависть мастерицы. Потому их сгубили. И в голову никому не пришло, что в Зеленых землях убийца прятаться может. Я следила за узницей, пока Илан говорил. И если поначалу она сидела, от всех отвернувшись, то вскоре обернулась, впилась в бывшего советника острым взглядом и некоторое время не отводила глаз. Но еще спустя пару минут взор женщины начал блуждать по темнице. Она смяла в кулаках подол платья, выпустила его и снова смяла. Нервничала. Всё верно. Продуманная за ночь история, в которой, возможно, было немало деталей, которые «Хенар» не вывалила на нас сразу ради достоверности, сыпалась, как карточный домик. Ягиры, пришедшие за ней, по моему указанию, переговариваясь, «случайно» обронили фразу о гибели Илана. Так мне хотелось развязать арестантке руки, хотелось узнать, какую сказку она сочинит, пользуясь тем, что возразить ей уже некому. Впрочем, история не удивила. Именно этого я и ожидала. Но вот обман вскрылся, и обвиненный ею Илан не только способен возразить, но и раскрыть то, что и от нас было всё еще скрыто. – Бирык с сыном так в Холодный ключ и не вернулись, но в начале прошедшей зимы их там увидел кто-то из бывших соседей. Так и узнали правду о случившемся, – продолжал бывший советник. – Несчастный вдовец так и не нашел следа главы таена, а я нашел. Она похожа на тебя, женщина, – Илан указал на узницу. – Твоего возраста, твоего сложения. Улыбалась сладко, слов говорила много ласковых. И ты песни красивые складывать можешь. Как привезла ту, что назвала дочерью, всем улыбалась, каждому кланялась. А еще несколько сундуков привезла. Уж не те ли, что исчезли вместе с повозкой, на которой семья Бирыка ехала?! Я спрашивал людей, кому ты вышивала. Все говорят, что слышали, будто кому-то шила, а кому – сказать не могут. Какие-то работы видели, да только нового ничего. Это ты была той главой таена! Ты подослала убийц и работы их украла, чтобы за свои выдать. – Глупость! – выкрикнула узница. – Глупость и вранье! Всё вранье! Я – Хенар, моя дочь – Мейлик, а Бирыка рырхи задрали! – Ты говорила – йартан, – прищурившись, напомнила я. – Я того зверя не видела, не знаю какой, – отмахнулась женщина. – Нашли в лесу обглоданным. Может, йартан, может, рырх. Не знаю! – снова выкрикнула она. – Только я правду говорю! И сына у меня не было. Ты историю о дочери моей хотела? Слушай, сколько угодно расскажу… – Зачем? – спросила я с удивлением. – Когда я хотела слушать, ты молчала. Теперь мне не интересно. Оставь сказки себе, а мне правду скажи. Кто вы такие? Зачем приехали в Зеленые земли? – Я – Хенар! – Хорошо, – я подняла руки в примиряющем жесте. – Не горячись. Давай сделаем так, я буду спрашивать, а ты отвечай. Только быстро и не задумывайся. Если промедлишь с ответом, значит, ищешь его. А это уже попытка солгать. Согласна? Она обожгла меня взглядом, но кивнула: – Спрашивай. – Твой имя? – Хенар. – Кто такая Мейлик? – Моя дочь. – Имя ее отца. – Бирык. – Где вы жили с ним? – В Холодном ключе. – Как жили? – Хорошо жили. Пусть тебя Танияр так любит, как меня мой Бирык. – Вы вернулись после смерти Бирыка? – Да. – Имя мужа Мейлик. – Архам. – Имя матери Архама. – Селек. – Имя твоей внучки. – Белек. – Имя Белого Духа. – Урунжан. Я удовлетворенно хмыкнула и развела руками. В глазах узницы отразилось непонимание. Но уже через мгновение она нахмурилась, пытаясь понять, что означает моя ухмылка, а еще спустя минуту по ее лицу разлилась бледность. О да-а… Это был не просто промах, это был крах! Верные дети Создателя не смеют называть Его по имени. Белый Дух, Отец, но не Урунжан. Более того, Его имя известно лишь шаманам, и они держат его на сердце. Когда-то предатель-шаман передал отступникам знание имени Великого Отца, с тех пор они забыли о почтительности. «Хенар» шагнула в подготовленную ловушку, и она захлопнулась.