11

Мне показалось, что на улицу высыпала вся академия. Я пробивалась через толпу, кричала и материлась, требуя меня пропустить.

Джиа лежала на мощёной дорожке под окнами академии. Волосы разметались, вокруг головы зловещим нимбом разбегалась кровь. Кровь текла из носа, из приоткрытого рта. Глаза были прикрыты, но не до конца, словно Джиа устало смотрела куда-то далеко. Рядом лежал фиолетовый блокнот со звёздами, и её рука будто продолжала тянуться к нему.

Студенты столпились на лужайке вокруг, но не решались подойти близко. Кто-то кричал, звал на помощь, а я стояла истуканом и не могла разобрать ни слова. Всё, что я могла, – смотреть на то, как блестит в свете уличных фонарей кровь Джиа. Такая яркая. Разве кровь бывает такой яркой? Наверное, это какая-то шутка. Джиа не могла. Джиа…

– Расходитесь по комнатам! – прогремел голос мисс Гримм, но я её не видела, потому что всё ещё не могла оторвать глаз от Джиа. – Хватит глазеть!

На лужайку с грохотом приземлились три огромные горгульи и зарычали. Толпа испуганно зашумела и нехотя, медленно и тяжело сдвинулась с места. На тело Джиа упала длинная тень, а потом я увидела знакомые рыжие кудри. Кай присел рядом с Джиа, коснулся её запястья. А я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони и желая закричать: «Не трогай её!» – но не смогла разомкнуть губ. Будто что-то почувствовав, Кай вскинул голову и посмотрел на меня.

– Вас это тоже касается, мисс Блэквуд! – гаркнула мисс Гримм, а потом добавила мягче: – Идите к себе.

Чьи-то руки приобняли меня за плечи, и я почувствовала запах вина и дорогого парфюма Генри. Взгляд Кая недобро заблестел, тело напряглось, будто он готовился сорваться с места, но потом его взгляд вернулся ко мне и блеск притупился, плечи почти расслабились, но он не отворачивался, продолжая следить за каждым моим движением, будто пёс в ожидании команды. Кое-как Генри сдвинул меня с лестницы и потянул к распахнутым дверям академии.

Я шла за ним, но не отводила взгляда от зелёных глаз Кая, а потом моргнула – и оказалась в своей комнате. Сидела на своей кровати, уставившись на ловец снов над кроватью Джиа. Генри сунул мне в руки откуда-то взявшуюся чашку чая и сел рядом.

– Эй, Кэт, слышишь меня? – Он заправил мне за ухо волосы, открывая лицо.

Я часто заморгала, перевела на него взгляд и втянула носом воздух.

– А, да, да, прости, всё в порядке, – забормотала я и отставила чашку на прикроватную тумбочку. – Надо вернуться к Джиа, её, наверное, уже отнесли в больничное крыло.

Я попыталась встать, но Генри удержал меня.

– Её нет в больничном крыле, Кэт.

– Почему? – Я непонимающе нахмурилась. – Ты видел? Там было столько крови, её должны были отнести в больничное крыло!

Генри вымученно улыбнулся.

– Кэт…

Я замотала головой.

– Нет, Генри. Нет!

Вместо ответа он прижал меня к себе. Я продолжала твердить глупое «нет», вцепившись пальцами в его рубашку. Генри гладил меня по затылку и согревал дыханием шею. Я обняла его крепче, спрятала лицо у него на груди и наконец замолчала. Мысли сделались невыносимыми, хотелось закрыть глаза, зажмуриться, чтобы не подпустить их, но прятаться было некуда.

– Всё хорошо. Всё будет хорошо, – твердил Генри, продолжая гладить меня по голове.

Я не верила ему. Просто не могла поверить. Ничего. Ничего уже не будет хорошо. Можно забыть ссору. Можно навсегда расстаться. Можно пережить боль разорванной дружбы. Но смерть. Смерть никому не пережить. Ничего не вернуть. Меня затрясло, Генри опять всучил мне чашку, и на этот раз я выпила, надеясь, что хотя бы чай поможет.

– Серьёзно? Ромашка? – выдохнула я дрожащим голосом.

– Не нашёл ничего лучше у вас в шкафу.

– Ненавижу ромашку. – Я вернула чашку на тумбочку и снова прильнула к Генри, с облегчением почувствовав его руки на своей спине.

– Извини, – прошептал он. – Что мне для тебя сделать?

– Побудь со мной.

– Хорошо.

Я прижалась к Генри сильнее, вбирая в себя его спокойное тепло. Радуясь, что его руки крепко и твёрдо держали меня, не давая сгинуть туда, откуда уже не вернуться. Я благодарила богов за то, что мне не придётся проходить через это совсем одной. Мне казалось, что тогда я просто не выдержу. Просто не смогу. Мне нужно было спрятаться. Хотя бы на минуту не думать, не вспоминать, не представлять. Я нуждалась в утешении и потянулась к единственному, кто мог мне его дать.

Я отклонилась назад, увлекая Генри за собой на кровать. Мы лежали обнявшись, его руки гладили мою спину, губы касались лба и волос, ноги переплелись, связывая нас крепче, делая ещё ближе. Я обвила его шею руками, отыскала его губы и прильнула к ним, словно к единственному спасению. Он, помедлив, ответил, и я углубила поцелуй, с облегчением чувствуя, как медленно пустеет голова, как замолкают мысли, отступают страхи, скрываясь в пугающей меня темноте. Я запустила руку между нами и погладила Генри между ног, тут же ощутив под брюками отклик. Разорвав поцелуй, я спустилась ниже, торопливыми и оттого неловкими движениями расстёгивая его брюки.

– Кэт, подожди, – растерянно пробормотал Генри и сдавленно выдохнул, когда я сжала в ладони его член. – Не надо…

– Заткнись, Клиффорд, – огрызнулась я, осыпая поцелуями низ его живота. – Оставь эту джентльменскую херню для Рози.

– Послушай, Кэт…

– Что? – Я подняла на него глаза. – Разве ты не хочешь меня? Мёрфи мне всё рассказал. Ты же хочешь, чтобы я ревновала? Хочешь снова сойтись?

– Хочу, – ответил Генри, но я не знала, на какой именно вопрос, может, на все сразу, – но сейчас явно не лучшее время. – Он попытался меня отодвинуть, но я оттолкнула его руку.

– Тогда хватит строить из себя недотрогу! Ради всего святого, я же пытаюсь тебе отсосать!

– А я не хочу! – Генри оттолкнул меня, и я, не удержав равновесия, неловко упала с кровати, больно ударившись локтями.

– Не ври. У тебя встал, – с обидой крикнула я.

Генри вскочил с кровати, поспешно застёгивая брюки.

– Почему ты вечно такая!.. – воскликнул он и осёкся, глядя на меня сверху вниз.

– Какая? – фыркнула я. – Я плохая, потому что хочу сделать тебе приятно?

– Нет, Кэтрин! Ты хочешь заткнуть мной дыру у себя в душе, как всегда! – зло выпалил Генри. – У тебя только что подруга умерла, чёрт тебя дери, а ты!.. – Он вздохнул, возвращая себе почти спокойный тон. – Ты никогда не думаешь о других, Кэтрин. Ты вечно зациклена на себе. Спасибо, что напомнила.

Я молча смотрела на него снизу вверх, продолжая полулежать на полу и втайне надеясь, что он всё же передумает и трахнет меня. Генри какое-то время ждал, что я что-то отвечу, но, не дождавшись, снова вздохнул:

– Хочешь потрахаться, найди кого-нибудь другого. Уверен, кто-то согласится быть твоей игрушкой. Например, тот парень из душевой.

– Серьёзно, Клиффорд? – Я возмущённо села. – Ты решил всунуть сюда свою ревность?

Генри не ответил, смерил меня брезгливым взглядом, развернулся на пятках и вышел из комнаты. Я обхватила колени, зло смотрела на дверь и до крови кусала губы, уговаривая себя не плакать. Вскочила, несколько раз измерила комнату торопливыми шагами, не находя себе места. А потом ноги сами понесли меня в гостевое крыло.

Кая в комнате не оказалось. Я просидела под дверью несколько часов и даже сумела задремать, провалившись в беспокойный сон без сновидений. Вздрагивала от каждого шороха, но умудрилась не услышать, как вернулся Кай.

– Ты что здесь делаешь? – Он коснулся моего плеча.

Сон как рукой сняло.

– Расскажи, что случилось, – потребовала я.

Кай помедлил, о чём-то размышляя, но потом открыл дверь и кивнул:

– Заходи.

Камин сам собой вспыхнул, стоило мне переступить порог. Постель была смята, похоже, случившееся выдернуло Кая из кровати. Я встала возле кресла, защищаясь его спинкой будто щитом, наблюдала, как Кай закрывает за собой дверь, сбрасывает обувь, переступает босиком по ковру и наконец садится во второе кресло, устало вытягивая ноги к огню. Поколебавшись немного, я тоже скинула туфли и забралась в кресло, подтянув колени к подбородку.

– Кто сделал это с ней? – спустя недолгое молчание спросила я.

– Никто. – Кай перевёл на меня взгляд, и я отметила глубокие тени, залёгшие под глазами.

– Что значит – никто?

– Похоже, это было самоубийство.

Я не сдержала нервный смех.

– Что за бред! Её убили! Наверное, тот же урод, который напал на меня и…

– Она прыгнула сама. По меньшей мере, десяток студентов это видели.

– Ты врёшь!

Кай удивлённо вскинул брови.

– Нет. Мы с мисс Гримм опросили свидетелей. Все рассказали одно и то же. Они вышли во внутренний двор, чтобы запустить фейерверки. Заметили на крыше жилого крыла погибшую…

– Джиа.

– Что?

– Она не «погибшая», у неё есть… – я впилась ногтями в колени, – было имя. Её звали Джиа.

– Хорошо, прости. Увидели Джиа. Она стояла на парапете, а потом шагнула вниз.

– Её околдовали.

– Нет следов магии, на теле нет печатей и меток. Абигейл Берк сказала, что они ушли с вечеринки вместе, потому что Абигейл захотела спать. Немного поспорили по дороге, из-за чего Джиа вспылила, проводила Абигейл до комнаты, забрала свою сумку, попрощалась и ушла. Сумку я нашёл на крыше, она была закрыта и аккуратно стояла на парапете, рядом стояла наполовину пустая бутылка вина. Всё указывает на то, что Джиа спрыгнула сама.

– Но это бессмыслица! – Я всплеснула руками. – Я видела её сегодня. Днём она вела себя как обычно, вечером веселилась с Аби, смеялась! Она мечтала написать книгу, собиралась летом во Францию. У неё не было ни единой причины… сводить счёты с жизнью.

– Чужая душа – потёмки, – пожал плечами Кай. Я злилась на него за спокойствие, за равнодушие и кусала губы от этой бессильной злости. Что это? Суть безжалостного вампира или пса Надзора? Хотя, возможно, понятия эти почти тождественные, и те и другие привыкли видеть смерть, а часто – несли её сами.

– У Джиа не было причин убивать себя, – медленно с расстановкой проговорила я, пытаясь убедить Кая.

– Как хорошо ты её знала?

– Достаточно.

– Достаточно, чтобы знать наверняка, что она ничего от тебя не скрывает? Никаких секретов? Никаких проблем? Как давно вы говорили по душам? Она рассказывала что-то о своих чувствах? Видела вот это?

Он достал из кармана фиолетовый блокнот со звёздами.

– Это просто кошмары, – пробормотала я.

– Уверена? Ты спрашивала её об этом?

Я открыла было рот, чтобы ответить, но остановилась. Посмотрела на Кая злее прежнего, потому что его слова больно резали по сердцу, вытаскивали неприглядную правду. Я не спрашивала. Никогда не спрашивала. Мы почти не обсуждали чувства Джиа. Болтали про книги, сериалы, доставших преподавателей, отвратительный завтрак в столовке – о любой, ничего не значащей чепухе, но никогда не говорили о том, что творилось на душе. Я не рассказывала ни Джиа, ни Мэй о своей боли, а они – не тревожили меня своей. Я стиснула зубы и заморгала, пытаясь сдержать подступающие слёзы. Чёртов Генри был прав – я слишком зациклена на себе. Я беспокоилась о своих чувствах, я никогда не думала о том, что с Джиа может происходить что-то не то! Я читала про депрессию, видела сотни идиотских тиктоков про то, что люди в депрессии могут внешне быть весёлыми и жизнерадостными, а внутри медленно умирать, не зная, как попросить о помощи. Я даже видела эти грёбаные кошмары, но ничего не спросила! Я не забеспокоилась о ней, я разозлилась, что ей так дорог её дурацкий блокнот. Может быть, может быть, Джиа нужна была помощь, а я просто-напросто этого не замечала! Не хотела замечать!

– Ты ни в чём не виновата. – Голос Кая снова ножом прошёлся по рёбрам, вырывая меня из щупальцев панических мыслей. Я подняла на него взгляд. Комната плыла, в горле застрял ком.

– Мы сильно отдалились, – прошептала я, переводя взгляд на огонь в камине. – С Джиа и с Мэй, мы почти перестали общаться, когда всё пошло наперекосяк. Когда Надзор пришёл за моим ковеном и… случилось то, что случилось. Ну, ты в курсе.

– Не особо, если честно. Знаю, что Блэквудов казнили за измену, но с подробностями дела незнаком. Меня тогда… не было в этих краях, да и, насколько мне известно, бо́льшая часть дела засекречена.

Я криво усмехнулась и вытерла нос рукавом. Кай говорил так, будто моя семья – это стопка папочек и документов, а не живые люди.

– Измена, да, думаю, это верное слово.

– Ты считаешь, что твоя мама была невиновна?

– Да нет, была. Ещё как. Просто она это изменой не считала. Даже, наоборот, верила, что это Триада изменила ведьмовской сути. В общем-то всё равно. – Я потёрла ладонями лицо и вздохнула. – Теперь это уже не имеет никакого значения.

– Расскажи.

– Что?

– Расскажи. Для тебя это важно, поэтому я хочу послушать.

Я закусила губу, стараясь сдержать слёзы. Так просто. Он сказал это так просто. Но я… Всё, что было нужно, это сказать Джиа то же самое? Иронично. Может быть, в конечном счёте у безжалостного вампира эмпатии было больше, чем у меня. Кай терпеливо ждал, внимательно глядя на меня. Я продолжала кусать губы, собираясь с мыслями, решая, стоит ли говорить обо всём ему. Никому ещё я этого не рассказывала. И пёс Надзора точно не тот, кому стоит открывать душу. Но мне больше некому было рассказать. Я так долго держала это в себе.

– Моя мать ненавидела Надзор всей душой. Мечтала о свободе ведьм. Она считала, что у власти должен быть совет ковенов во главе с Верховной ведьмой. Считала, что ведьмы не должны скрываться от людей, что Поток должен литься свободно, ничем и никем не ограниченный. – Лицо Кая вытянулось, и я выдала нервный смешок. – Да, одних только этих убеждений достаточно, чтобы оказаться на костре. Но мама пошла дальше. Она считала, что сейчас Надзор слабее, чем века назад или даже десятилетие назад. Не знаю, она говорила о каких-то разногласиях внутри, сказала, что даже сумела перетянуть на свою сторону нескольких важных шишек, но в подробности меня никогда не посвящали – я так, слышала обрывки разговоров и планов, не более. Всё должно было случиться на прошлый Самайн. – Я вернула взгляд Каю. – На праздничном балу в Лунном Зале главы Надзора Триада и члены их семей должны были умереть. К этому готовился весь ковен на протяжении года. Нашпиговали соседние здания проклятыми артефактами, которые должны были усилить главное проклятие. Говорят, стены в туннелях под Лунным Залом были похожи на внутренности египетских пирамид – столько там было написано формул заклинаний.

– Что именно они собирались сделать? – спросил Кай тихо.

– Что-то, что не оставило бы от вас даже пепла, – ответила я с нескрываемым удовольствием в голосе. Прошлая, я ужаснулась бы от этого плана. Нынешняя – хотела, чтобы задуманное осуществилось. Я поджала губы. – А потом мама совершила одну маленькую, но роковую ошибку. На балу должна была быть её лучшая подруга, мисс Гримм. И мама предупредила её. Она верила ей. Они… они были очень близки. Думаю, мало кого мама любила так, как любила её. Но мисс Гримм испугалась и сразу после встречи с мамой направилась прямиком в Надзор… Она… наверное, она поступила как хороший человек, но совершенно точно повела себя как дерьмовый друг. – Я прикрыла глаза, не позволяя воспоминаниям обрушиться на меня с мощью водопада. Рассказывать было больно, но пока я говорила, могла не думать о Джиа, и эта боль меня устраивала. – Надзор пришёл к нам в особняк в ту же ночь. Они отбивались. И все погибли во время штурма. Они не тронули только мою мать. Остальных, похоже, и не собирались брать живыми. Меня Надзор арестовал прямо посреди лекции, я не знала о заговоре и не понимала, что происходит. Меня ведь даже не было в Лондоне большую часть года. Мисс Гримм сопровождала меня всю дорогу до тюрьмы. Возможно, именно это спасло мне жизнь. Ну а как всё закончилось, ты уже знаешь. Маму пытали, признали виновной в измене и казнили.

Повисла тишина, прерываемая только потрескиванием дров в камине. А потом Кай спросил:

– Как ты выбралась живой?

– Я правда не участвовала в заговоре и ничего о нём не знала. Надзор это, конечно, волновало мало – ещё через пару дней в темнице я бы призналась в чём угодно, – но так или иначе непричастность сыграла мне на руку. – Я дёрнула плечом. – Как я поняла, мисс Гримм загрызла совесть, и мать на единственном свидании в тюрьме, которое ей позволили, стрясла с Гримм какое-то старое обещание. Та напрягла свои связи и сумела добиться для меня помилования. – С губ сорвалась ядовитая усмешка. – Уверена, она уже не раз об этом пожалела.

Снова стало тихо. Трещали дрова в камине, а я мысленно забрела в день, когда вернулась в родной особняк. От него мало что осталось. Почти половина дома, включая мою спальню, сгорела. В уцелевших комнатах антикварная мебель была перевёрнута, вещи валялись на полу, матрацы на кроватях и подушки на диванах изрезаны – они называли этот погром обыском. На полу и стенах виднелись следы крови, и я испытывала мрачное удовлетворение оттого, что часть её принадлежала ублюдкам из Надзора, немало которых во время штурма моей семье удалось забрать на тот свет. Я совершенно одна стояла посреди хаоса, который когда-то был моим домом, и мне больше некуда было идти.

– Мне жаль, – сказал Кай.

А я поморщилась, посмотрев на него с плохо скрываемым раздражением.

– Брось. Я читала, что вампиры такого не умеют.

Кай не ответил и отвернулся к огню.

Нам с Мэй не разрешили увидеть Джиа. Её родители приехали на следующий день и забрали… тело. Мы с Мэй почти не разговаривали, только по очереди смотрели на аккуратно застеленную кровать. Мэй тихо плакала, но я не находила сил утешить её – да и не умела этого делать, – поэтому невольно вздохнула с облегчением, когда Мэй ушла. Вещи Джиа исчезли вместе с ней – остался только забытый её родителями ловец, на нитях которого по-прежнему блестели росинки снов. Её снов.

Кай куда-то уехал, должно быть, на одном пароме с родителями Джиа. Когда я зашла к нему тем вечером – нашла прибранную горничными и готовую к заселению новых гостей спальню. Не знаю, что именно почувствовала в тот момент. Разочарование? Облегчение? Одиночество? Чувства затупились, забились куда-то глубоко, вытесненные из сознания. Так было легче. Этому я научилась ещё давно.

Незаметно для себя я забыла обо всем: об Анне, о нападениях, о Надзоре – и послушно ходила на пары, почти не замечая, как проходят дни, сменяя друг друга. Думаю, если спросить меня, о чём была хоть одна лекция, я не вспомнила бы ни слова. Разве что припомнила практическое занятие профессора Ноденса, на котором я едва не сварилась заживо, опрокинув на себя котелок с едким зельем. Если бы не Эндрю, вовремя оттолкнувший меня в сторону, я бы заработала серьёзные ожоги.

Кстати об Эндрю. Я оторвала взгляд от тарелки, смутно осознавая себя в столовой. Эндрю Фостер сидел рядом с Мэй. Его правая рука была забинтована – последствия моего спасения от котла. Он неловко орудовал вилкой левой рукой, пытаясь наколоть непослушные макароны с сыром.

– Ты опять ничего не ешь, – сказала Мэй, глядя на меня с нескрываемым беспокойством. Она сидела к Эндрю так близко, что их плечи почти соприкасались. Мэй наклонилась и подвинула ко мне тарелку с томатным супом, который я налила, но к которому так и не притронулась. – Ты не заболела?

Я приложила ладонь к груди, где тяжело билось сердце, его стук отдавался во всем теле. Как бывало перед экзаменами, когда я засиживалась допоздна, до отказа накачиваясь крепким кофе. Руки были холодными и липкими от пота, а от одной мысли о еде меня начинало тошнить.

– Всё в порядке, – соврала я. – Просто плохо спала.

– Переделывала эссе для профессора Блай? – сочувственно спросила Мэй. Она не ночевала в комнате, поэтому не видела, как я всю ночь лежала, пялясь в потолок. Поэтому я кивнула. Профессор Блай вернула мне эссе со словами, что моё творчество – «худшее, что она читала». Но ничего переделывать я не собиралась – пренебрежительная «D с минусом» меня вполне устраивала. Не знаю, зачем я врала Мэй, возможно, потому что беспокойство и жалость в её взгляде меня убивали. Я не хотела быть причиной её переживаний – нам их и без того хватало.

– Мы с Эндрю хотим на выходных поехать в Терсо, развеяться, давай с нами, – сказала Мэй.

Эндрю энергично закивал, роняя с вилки макароны.

– Мэй хотела зайти в книжный, а я обещал сводить её в бар. Но вместе, конечно, веселее. Можно сходить на озеро, пока не очень холодно, и…

– Я пас, – перебила я и улыбнулась одними губами. – Но спасибо за приглашение.

– Кэт… – Мэй поджала губы.

– Испортить вам свидание? Вот ещё! – Я сумела рассмеяться и посмотрела на Эндрю, прищурившись. – Надеюсь, ты забронировал хороший отель?

Тот смущённо заулыбался, а Мэй залилась краской. Эндрю прокашлялся и встал.

– Я, пожалуй, схожу за чаем. Мэй, тебе принести?

Мэй кивнула, а стоило Эндрю отойти, перегнулась через стол и зашипела:

– Кэт, ты о чём? Мы не…

– Брось, Мэй, мы все тут уже взрослые мальчики и девочки. Думаешь, я не знаю, почему твоя кровать по ночам пустует?

Мэй стала пунцовой.

– Мы правда всё ещё не… Эндрю мне очень помогает пережить, ну… всё, что случилось. – Она покусала губы и отвела глаза, на её лице смешались смущение, радость и чувство вины. – Он не прикасался ко мне… в этом смысле… Мы только целовались…

– Тогда тем более вам надо поехать вдвоём и наконец потрахаться, – пожала плечами я.

– Извращенка, – пробормотала Мэй, прижимая ладони к щекам и качая головой.

– Можно подумать, ты об этом не думаешь, – усмехнулась я, втайне радуясь, что Мэй, судя по всему, справлялась лучше, чем я думала.

Мэй снова поджала губы.

– Ещё как думаю, но… чувствую себя странно. Джиа… прошла всего неделя с тех пор, как она, а я… я чувствую себя такой сукой…

Я вскинула брови, ни разу не слышавшая от Мэй ничего грубее «дуры». Удивительным образом это меня подбодрило, я искренне улыбнулась и накрыла ладонь Мэй своей.

– Брось, Мэй, ты не делаешь ничего плохого. То, что случилось с Джиа, – ужасно и грустно, но ты не должна отказываться от своей жизни и своих чувств из-за… – Я сжала руку сильнее. – В конце концов, это был её… выбор.

– Я думаю, что вдруг мы могли… как-то… я не знаю, поговорить с ней…

Это был первый раз, когда мы заговорили о Джиа. И, похоже, Мэй думала о том же, о чём я. Что мы не заметили? Почему не смогли её удержать? Помочь? Спасти? От того, что Мэй – внимательная и чуткая Мэй – разделяла мои мысли и переживания, мне стало немного легче. Если уж Мэй ничего не заметила… Противоречивые чувства захлёстывали меня, но одно я знала точно: нельзя погружаться в них, надо продолжать идти вперёд, надо продолжать жить, иначе велик риск последовать за тем, кого потерял. Меньше всего я хотела, чтобы подобное случилось с Мэй.

– Ты ни в чём не виновата, это я точно знаю. Кто угодно, но не ты. – Я улыбнулась так тепло, как только могла. – И лучшее, что ты можешь сделать, – продолжать радоваться жизни. Ради себя. И ради Джиа.

Глаза Мэй наполнились слезами.

– Но…

– Это пройдёт, – кивнула я, с уверенностью заглядывая ей в глаза. – Поверь мне, я знаю, это пройдёт.

К столу вернулся Эндрю, и Мэй быстро смахнула слёзы и беззвучно прошептала: «Спасибо», я улыбнулась в ответ.

– Всё хорошо? – спросил Эндрю, опускаясь на стул и ставя перед Мэй чашку.

– Всё прекрасно, пытаюсь убедить Мэй, что секс с тобой не будет страшным разочарованием.

– Кэт! – воскликнула Мэй и в испуге покосилась на Эндрю. Тот усмехнулся, качая головой и нисколько не смутившись.

– Ты думаешь о чём-то, кроме секса, Китти?

– Иногда, – пожала я плечами. – Например, сейчас я думаю о том, какое проклятие на тебя навести, если обидишь Мэй. И не называй меня Китти, если не хочешь схлопотать ещё одно.

Мне показалось или Эндрю побледнел? Что ж, порой я умела звучать по-настоящему угрожающе, и фамилия Блэквуд была мне неплохим подспорьем. Подмигнув Эндрю, я поднялась из-за стола и подхватила рюкзак.

– Увидимся на лекции, – бросила я, стараясь не обращать внимания на лёгкое головокружение и мушки перед глазами. Мне определённо нужно выспаться этой ночью. А ещё… почему-то от короткого разговора с Мэй мне стало по-настоящему легче. Возможно, в глубине души я боялась, что… боялась за неё. Но жизнь, смущение, трепетная влюблённость, которые излучала её хрупкая фигурка, заставили моё сердце немного успокоиться.

К вечеру пятницы мне всё же пришлось признать, что я заболела. Кое-как отсидев пары и всё ещё пытаясь убедить себя в том, что просто не выспалась – а у меня так и не получилось нормально поспать ни одной ночи, – я поплелась на ужин. Мэй и Эндрю сбежали с последней лекции, чтобы успеть на паром. Махнув мне на прощание, они скрылись из виду быстрее, чем я успела моргнуть, правда, моргала я преступно медленно, хоть всеми силами и пыталась придать себе бодрый вид. Я ненавидела болеть. Лучше подряд отсидеть пять лекций профессора Блай, чем мучиться с отвратительной слабостью и болью в висках. Пожалуй, если Надзор хотел добиться от меня признательных показаний, им стоило просто наслать на меня лихорадку. Я мрачно усмехнулась собственным мыслям и попыталась запихнуть в себя ложку капустного салата, но меня замутило даже от него.

– Хреново выглядишь, – сочувственно сказала Анна, садясь напротив. Столовая была полна голодных студентов – яблоку негде упасть, – но места рядом со мной пустовали. Как и всегда, если я приходила сюда без Мэй и Джиа. И мне нравился такой расклад. Я подняла не слишком довольный взгляд на Анну. Она мило улыбалась. Внимательные глаза изучали меня, пока рука перемешивала пюре со сливочно-грибным соусом. – Заболела?

– Наверное, простудилась, – отмахнулась я, но решила всё же поддержать разговор. – А ты как? Не видела тебя на занятиях на этой неделе.

– Видимо, не стоило нам сидеть у открытого окна той ночью, – беззаботно пожала плечами она. – Тоже валялась с простудой пару дней, но уже чувствую себя гораздо лучше.

Только теперь я отвлеклась от накрашенных алым губ Анны и заметила, что выглядела она бледнее обычного, лицо похудело, а под огромными глазами залегли тени, которые проглядывали даже сквозь плотный слой макияжа. Она не выглядела больной, скорее усталой. Впрочем, ничего необычного – так выглядела половина курса перед экзаменами. Я нахмурилась, понимая, что с трудом могу уследить за своими мыслями. О чём я вообще сейчас думала? Кажется, о том, что Анне охренительно идёт красная помада. Мама тоже любила красный, только носила всегда другой – насыщенный винный – оттенок, который красиво сочетался с её загорелой кожей. Я вздохнула – соберись.

– Может, стоит сходить в больничное крыло? – спросила Анна, разгоняя туман мыслей.

– Лучше вернуться в темницу Надзора, – пробурчала я, а Анна рассмеялась.

– Да уж, миссис Никс бывает хуже дознавателей!

Я не сдержала ответной улыбки. Пожилая целительница окружала своих подопечных такой удушающей заботой, что те убегали из больничного крыла, лишь бы скрыться от её вечных вопросов и сюсюканий. При этом нужно отдать должное – у неё был исключительный талант в целительстве. Когда на первом курсе Генри умудрился сломать лодыжку на тренировке по крикету, миссис Никс поставила его на ноги за две недели.

– Но ты всё равно подумай.

– От простуды магия не поможет, – отмахнулась я.

– Но зелье ослабит симптомы и поможет телу бороться с вирусом. Горло болит?

Я посмотрела на Анну, скептически приподняв брови.

– С каких пор ты заделалась целительницей?

Анна замялась, будто мои слова её смутили или задели, но потом дёрнула плечом и уставилась к себе в тарелку.

– Просто не хочу, чтобы ты перезаражала всю общагу.

– Тогда тебе лучше не болтать и отсесть от меня подальше, – хмыкнула я, а Анна посмотрела на меня исподлобья со смесью удивления и обиды, и мне тут же стало неловко за свой грубый ответ. Какого хрена? Я вздохнула и сказала мягче: – Горло у меня не болит, только голова, и ещё общая слабость. Не переживай, отлежусь за выходные, и всё будет хорошо.

Анна кивнула, ничего больше не ответила и принялась за еду, задумавшись о чём-то своём. Я же кое-как сумела впихнуть в себя полтарелки салата и чашку чая без молока. Размышляя, не сходить ли мне ещё за чаем, я бродила взглядом по столовой, отмечая, что не вижу среди студентов Генри. Наверное, проводит время с Рози. Может, тоже повёз её в Терсо? От воспоминаний о том, как я грубо приставала к нему, на меня накатила волна жгучего стыда.

«Больше никогда не буду пить, – пронеслось в голове. – In vino veritas?[5] Брехня. In vino stultitiam[6] и незащищённый секс». Хорошо, что у Генри мозгов оказалось больше, чем у меня, – впервые я была благодарна за его показное благородство.

Когда я вынырнула из размышлений, Анны напротив уже не было. Да и в столовой почти никого не осталось. Я удивлённо моргнула. Сколько я так просидела? Протяжно вздохнула и потёрла лицо. Мне совершенно точно надо поспать.

Мне хватило сил принять душ и доползти до комнаты. Судя по тому, что меня бил озноб, поднялась температура. Ругаясь себе под нос, я отыскала на дне прикроватной тумбочки блистер ибупрофена, выпила сразу две таблетки, завалилась на кровать и накрылась одеялом с головой, пытаясь согреться. Не знаю, сколько я так пролежала, дрожа как осиновый лист, но в конце концов мне удалось провалиться в беспокойный сон.

Разбудил меня стук в дверь. Я промычала в ответ что-то невразумительное.

– Я нашла у соседки градусник и порошок от температуры, – проник в комнату голос Анны.

Я с трудом разлепила один глаз, чтобы на неё посмотреть, голова была тяжёлая, будто набитая ватой. Анна стояла у двери, но стоило мне моргнуть, как она вдруг переместилась к кровати. Прохладная, нет, ледяная ладонь легла мне на лоб. Я забыла закрыть дверь?

– Ох, ты горишь! – воскликнула Анна и тут же принялась расстёгивать ворот моей пижамы. От прикосновений её холодных пальцев мне становилось физически больно.

– Всё нормально, отстань, – пробормотала я, пытаясь отпихнуть её руки, но с трудом могла поднять свои. Обжигающе холодный градусник ткнулся мне под мышку.

– Ничего не нормально. – Голос Анны стал жёстким, сухим, из него пропали привычные игривые нотки и детские интонации. – У тебя температура сорок!

Что? Когда градусник успел покинуть мою подмышку? Я попыталась его нащупать, но руки и ноги будто налились свинцом, я не смогла оторвать их от постели.

– Всё нормально, – упрямо повторила я.

– Да тебя же всю трясёт, Кэтрин. Я позову миссис Никс.

– Нет, Анна…

Я попыталась её удержать, но лишь чиркнула кончиками пальцев по манжету её рубашки и обессиленно уронила руку куда-то вниз. На меня накинулась темнота, горячая и душная. Тяжёлое дыхание хрипом отдавалось в груди, сердце колотилось, а пижама вымокла до нитки. Я попыталась стянуть её, надеясь, что вместе с ней избавлюсь и от холода, но не нашла пуговиц. На мне больше не было моей пижамы – только мокрая насквозь ночная сорочка. Не моя. Я застонала от усилий, которые понадобились мне, чтобы на короткое мгновение открыть глаза. Взгляд упёрся в белую шторку. Это не моя комната.

– Не понимаю, что происходит, зелья не помогают снять жар. – Из-за шторки послышался скрипучий голос миссис Никс. Наверное, это был он, уши как будто набили ватой, так что я не могла утверждать наверняка.

– Будто мало нам напастей. – Низкий голос мисс Гримм я узнала без ошибки. – То есть это не грипп или что-то такое?

– Заклинания не показывают ничего конкретного, она будто…

Конец фразы я не услышала, снова провалившись в темноту. Да и, если честно, не хотела слышать. Со мной что-то не так, и никто не знает, что именно, – вот это было понятно. Я нормально не спала почти две недели, толком не ела почти столько же, наверное… наверное, во мне просто что-то сломалось. Сердце тяжело стучало в груди. Может, оно и сломалось. Не давало мне покоя все эти грёбаные дни.

– … он. – Неприятный, грубый шёпот впился в уши. – Сосредоточься, Кэтрин.

Я смутно различила знакомые белокурые локоны и алую помаду. Вокруг было темно. Странно, я же только что смотрела на шторку и был день.

– Кэтрин, – требовательно повторил голос, и чьи-то пальцы больно впились мне в запястье. – Где он?

– Кто? – Я разлепила пересохшие губы.

– Твой фамильяр. Где он?

Внутри всё похолодело от страха, и даже дыхание перестало быть надсадным, замерев.

– У меня… нет… – наконец выдохнула я, но не смогла закончить из-за жуткой слабости, охватившей тело.

– Кэтрин. – Пальцы надавили сильнее – какие же они были холодные! Шёпот приблизился к самому уху. – От этого зависит твоя жизнь. Отвечай. Где твой грёбаный фамильяр?

Что за бред? При чём здесь Кай? Никто не должен знать про Кая.

– Кэтрин, я пытаюсь спасти тебе жизнь. Где этот ублюдок-вампир?

Она знает? Откуда она знает? Сердце забилось быстрее, подкатило к горлу, и меня затрясло.

– Кэтрин! – Было в этом оклике что-то настолько болезненно знакомое, что я выдохнула:

– Он уехал.

– В Надзор?

– Да.

– Проклятье! Чтоб его… – Она выругалась, грубо и как-то странно, но моё замутнённое сознание не смогло уловить ни слов, ни вспыхнувших на мгновение чувств. Я опять закрыла глаза.

Долго, темнота окружала меня так долго. Почему я никак не могла проснуться? Я открывала глаза на несколько мгновений, в основном когда миссис Никс вливала в меня очередное горькое зелье или переодевала в сухую одежду, но потом темнота снова отбирала меня. В какой-то момент я снова ощутила себя ребёнком, когда-то давно, лет в шесть, я тоже сильно болела, бредила в лихорадке, а мама поила меня зельями, пела колыбельные и клала прохладные ладони на лоб. Сейчас колыбельные мне никто не пел, но я всё равно слышала её голос. Мамин голос, слышала треск огня в камине и запах ментолового масла, которым мне смазывали виски.

«Лети-лети, ласточка, возвращайся домой. Веди-веди, ласточка, дитя за собой».

Я почти видела её, сидящую у моей кровати, её чёрные как смоль кудри, в которых путался золотой свет от огня. Может быть, я умирала? Поэтому видела дом? Поток вёл меня к ней, такой красивой и живой. Может быть, Поток звал меня за собой? Хотела ли я пойти? Могла ли? Должна ли? Но, прежде чем я нашла ответы, снова оказалась в темноте, уже такой привычной, что она почти не пугала.

А потом темнота разорвалась, как разрывается прогнившая ткань, и я услышала своё надсадное дыхание, ощутила, как тяжело, будто это стоило ему неимоверных усилий, бьётся сердце. Я услышала, как за моей спиной зашуршала шторка, открываясь, а потом ещё раз – закрываясь. Матрац подо мной качнулся, принимая ещё одно тело, гораздо тяжелее моего. Чьё-то дыхание защекотало затылок, мурашками разбегаясь по спине и чудесным образом отгоняя озноб. Прохладные руки аккуратно обхватили меня и куда-то потянули. Моя спина прильнула к чьей-то груди, и я вздохнула так глубоко и жадно, будто всё это время не дышала. Кровь и пот, ментол и полынь, дождь и морской воздух, кофе и карамель – запахи смешивались, проникали в лёгкие и ослабляли туман в голове.

– Если площадь соприкосновения будет больше, станет легче. – Низкий голос завибрировал в его груди, передаваясь всему моему телу. – Если ты позволишь.

Я смогла только кивнуть. Я хотела, чтобы стало легче. Я так устала.

Его руки исчезли, и меня снова охватил озноб. Зашуршала ткань и, судя по звуку, упала на пол. Его пальцы осторожно подняли мою пижаму, обнажая спину, но не более. Его голые живот и грудь прильнули к моей коже, и я с удивлением отметила, что он был почти таким же горячим, как и я. Странно, я почему-то думала, что вампиры должны быть холодными. Руки снова оплели меня, прижимая крепче. Одна рука обхватила плечи, другая – забралась под рубашку и легла на живот. И я не сдержала тихий стон облегчения. Я спиной чувствовала, как размеренно бьётся его сердце, и моё, будто подстраиваясь под этот ритм, начало наконец замедляться. Я немного, насколько позволяли силы, прогнулась, чтобы не только спиной, но и затылком и бёдрами прижаться к нему как к единственному, что было способно меня спасти. Дрожь исчезла, жар уступал место размеренному, приятному теплу, изнеможение сменялось тягучей усталостью.

– Прости, ghealach, – тихо сказал Кай, выдыхая мне в макушку. – Я не должен был уходить так надолго.

– Я даже не заметила… твоего… отсутствия… – пробормотала я и наконец уснула.